Прокаженный знаток письмен
Древняя рапануйская культура мертва — таково было мнение большинства исследователей. Но неожиданно выяснилось, что многие «тайны острова Пасхи» известны местным жителям, даже такие, как секрет изготовления гигантских статуй и искусство иероглифического письма!
В 1914 г.
на остров Пасхи на собственной шхуне прибыла английская исследовательница Кэтрин Раутледж. Она, как и другие ученые, принялась за поиски знатоков письма среди оставшихся жителей.К ее превеликому удивлению, многие островитяне изъявили желание прочесть тексты кохау ронго-ронго за вознаграждение. Взяв фотографию дощечки, они бойко читали ее.
Раутледж стала составлять словарь: срисовывать значки, записывать чтения... И вновь изумилась — любой знак имел любое чтение, говоря иначе, жители острова Пасхи дурачили англичанку!
Раутледж решила, что среди них нет настоящих знатоков письма, когда неожиданная находка заставила ее переменить это мнение. Однажды Раутледж, возвращаясь в дом, где она жила, обнаружила на земле кусок бумаги. Бумага — вещь весьма редкая на острове. Раутледж подняла листок. Он был вырван из чилийской конторской книги. Но, рассмотрев листок внимательно, Раутледж не поверила собственным глазам. На куске бумаги были начерчены письмена кохау ронго-ронго! Кто-то на острове не только умел читать, но и писать загадочным письмом! Более того, строки письма шли, как европейские, слева направо.
Часть знаков совпадала со знаками на дощечках. Часть знаков была непохожей. Вообще листок бумаги напоминал
«Он сидел на одеяле около своей травяной хижины, — писала английская исследовательница, — босой, одетый в длинную куртку и фетровую шляпу; у него были пронизывающие карие глаза, в молодые годы он, вероятно, был красив и умен. Он спросил, не интересуемся ли мы тау, и попросил бумагу и карандаш.
Бумагу он положил перед собой между ногами и взял карандаш, держа его большим пальцем сверху и указательным снизу; он сделал три вертикальных столбца, сначала из ноликов, потом из «птичек», дал название каждому столбцу и стал рассказывать. Не было никаких сомнений в подлинности рассказа, но он бормотал быстро, а когда его попросили говорить медленнее, чтобы можно было записать, он сбился и должен был начать снова; он, несомненно, использовал значки лишь для счета различных фраз. В конце нашего посещения он предложил написать что-нибудь к следующему разу.Мы оставили ему бумагу, и к нашему возвращению через два-три дня он нарисовал пять горизонтальных строк. Четыре состояли из знаков, но один и тот же знак постоянно повторялся, а всего было не больше дюжины различных знаков. Окружающие сказали, что это «ленивое письмо».
Томепика пожаловался, что бумага была «недостаточно толстой». Ему предложили другой лист. Старик положил его рядом с первым и стал с легкостью писать слева направо. Следя, как он писал, Раутледж сделала копию.
Очередной визит был неудачен. Томеника чувствовал себя очень плохо, и весь разговор с ним велся через дверь хижины. Он нарисовал два новых знака, сообщив, что они «новые», а немного времени спустя добавил, что они «старые». Раутледж нанесла еще два визита.
«Я вышла из хижины и, прислонившись к стене, еще раз обдумала, не остался ли какой-либо вопрос невыяснен
ным, нет ли хоть какой-нибудь возможности получить данные; но старик забыл большую часть того, что знал, а то, что он смутно вспомнил, не был способен объяснить, — пишет Раутледж. — Я сделала еще одну напрасную попытку, попрощалась с ним и ушла. Был конец необычайно тихого дня; все в этом уединенном месте было совершенно спокойно; впереди расстилалось, как стекло, море, и солнце как огненный шар склонялось к горизонту, а совсем близко лежал постепенно угасающий старик, усталый мозг которого сохранил последние остатки некогда высоко ценных знаний. Через две недели он умер».