МОДЭ ШАНЬЮИ И СЛОЖЕНИЕ ВОЕННО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО СТРОЯ ГУННОВ

В основу нашего дальнейшего исследования мы, как и наши предшественники, положили текст Шицзи о гуннах. Све­дения о последних сосредоточены в главе ПО названного со­чинения. Это наиболее старый источник о гуннах и в частности о Модэ.

Текст ІІІицзи о гуннах и лег в основу всех последующих древних китайских авторов сочинений;

Баньгу (I в. н. э.), составляя свою «Историю старшей Хань», почти дословно списал текст Шицзи. Весь раздел о Модэ шаньюе абсолютно точно воспроизведен в· Цяньханыпу. Од­нако, помимо простого· копирования текста, Баньгу внес и кое-что новое. Наиболее важным является включение в текст о Модэ его письма, отправленного китайской императрице Гаохоу, написанного в весьма дерзких выражениях. Кроме того, имеется еще ряд мелких разночтений, которые в общем не существенны. История гуннов в позднейших династийных историях, после гибели гуннского племенного союза, известна нам только в Цзиньшу. Однако там упоминается Хуханье шаньюй, о Модэ же нет никаких указаний. Таким образом, Шицзи и Цяньханыпу являются главными источниками наших знаний о· Модэ и первый из них —основным.

Кроме династийных историй, сведения о Модэ шаньюе мы имеем в историческом сочинении Минской эпохи в Тунцзянь- ганму. Здесь сведения о· Модэ разбросаны по тексту главным образом шестой тетради первой части и значительно более кратки, чем в первых двух сочинениях. Следует указать также,

что в Тунцзяньганму имеется указание на письмо Модэ шанъюя к императрице Гаохоу, из чего- мы можем заключить, что составитель обратил внимание на разницу в- показаниях Шицзи и Цяньханьшу.

В Тунцзяньганму есть также некоторые детали, которых нет в первых двух источниках. Как бы. они малы ни были, они важны потому, что свидетельствуют о привлечении составителем иных данных, которые только благодаря его труду дошли до нас.

Такими деталями отличаются привлеченные нами две из­вестные энциклопедии; во-первых, Вэньсяньтункао¹ (XIV в.), во-вторых, Тушуцзичэн (XVII в.).

Первая энциклопедия составителя Мадуаньлина была за­кончена в XIV в. В разделе «Сиюй», т. е. западные страны, имеется глава о гуннах, довольно точно переписанная из Цянь­ханьшу. Повторяем, что встречаются детали, в общем весьма несущественные, которые, однако, говорят о некоторой само­стоятельности автора и привлечении им новых данных для соответствующего раздела. Глава о Модэ, в целом, иден­тична с династийной историей, хотя в ней встречаются не­которые разночтения, не меняющие, правда, общего смысла текста.

В аналогичном положении находятся и соответственные разделы более поздней энциклопедии, маньчжурского време­ни, составленной при императоре Канси под названием «Ту­шуцзичэн». Если в обстоятельном очерке о гуннах и имеется много данных, которые отсутствуют в первых двух источниках, то по истории Модэ шаньюя ничего нового обнаружить не удалось. Следует указать, что раздел о Модэ хотя и не бук­вально скопирован с династийной истории, но почти дословно пересказан.

Итак, мы берем в основу текст Шицзи и Цяньханьшу, до­полняя его теми сведениями, которые нам удалось обнаружить во всех вышеперечисленных сочинениях. Особо важные раз­ночтения мы будем оговаривать в сносках. Поскольку эти источники переведены, то нет особой нужды отсылать к пер­воисточнику. В основном, мы цитируем переводы, и только в отдельных случаях, где перевод подвергается пересмотру, от­сылаем читателя к первоисточнику.

Еще в конце IV в. до н. эр, как указывалось, началась по­стройка стены, известной впоследствии под названием «Вели­кой китайской». Она должна была защищать Китай от наше­ствия кочевников — соседящих с ним на севере жун и ди.

О племенах жун и ди мы имеем очень мало сведений. Из­вестно лишь, что они были кочевниками, населявшими север­

ные провинции Китая.¹ Во времена Чжоуской династии источ­ники отмечают на западе по течению Желтой реки племена· жун.

На севере за Хуанхэ были гунны (хюньюй или хяньюнь).^[120][121]По данным китайского источника Вэйлио (III в. н. э.), Э. Ша- ванн отмечал западных соседей Китая, в том числе и племена ди в провинциях Ганьсу, Шаньси и др.^[122]

Племена жун и ди известны были їв Китае и в III в. н. э. Китайский источник Вэйлио отмечает: «У каждого (из их

племен,— А. Б.) свои князья и вожди, которые большей частью получают от Срединной империи свои земли, свои титулы и призываются (ею для выполнения государственных должно­стей,— А. Б.) или устраняются».¹ Источник отмечает у них особый от китайского язык.. ..«Они умоют ткать полотно^; они хорошие земледельцы, они взращивают и кор мят свиней, быков, лошадей, ослов, мулов. Когда женщина выходит замуж, она одевает женлу (одежды,—А. Б.), который своей вышивкой и украшениями напоминает иногда женлу кянов (тибетские пле­мена,— А. Б. ), иногда же туники Срединной империи. Все плетут свои волосы в косы. Многие из них знают язык Сре­динной империи, так как они раньше жили в Срединной импе­рии, смешиваясь с населением, но когда они вернулись в лоно своих племен, они, естественно, говорят на языке ди. В свадь­бах имеются (обряды,—А. Б.), похожие на свадьбы кянов. Эти (народности,—А. Б.) составляют то, что когда-то называли западными жунами. Что же касается тех, которые обитали в районах Юдан, Ци, Сянтао, в провинции Ганьсу,, хотя в настоя­щее время они. находятся под китайским управлением, они тем не менее сохранили, как и в прежние времена, своих князей и вождей, которые живут на своей территории и среди своих племен. Кроме того, в прежней области в окрестностях Нин- пиня и Кян (Ганьсу, — А. Б.) имеются также племена, на­считывающие более 10 тысяч человек».^[123][124]

Э. Шаванн отмечал на севере Китая в 25—85 гг. н. э. еще племена цзылу. «Цзылу были первоначально хюн-ну; цзы было словом, которым хюн-ну обозначали рабов».

«Их племена постоянно увеличивались, насчитывая до не­скольких десятков тысяч человек. Они не тожественные племе­нам Запада, которые принадлежат к Вэйби (сяньби,— А. Б.). Они не одной расы: среди них имеются танху и динлин; в до­вольно значительном числе также кяны, которые живут вместе с ними. И это потому, что первоначально они были рабами ханну».^[126]

Указанные племена были ближайшими предками гуннов.

Скотоводы жун и ди входят позднее в состав гуннской ордьц расцвет которой падает на конец III в. до н. э. Принято счи­тать, что название этого нового объединения — китайское и обозначает «злой невольник». Впоследствии оно удержалось за кочевниками как племенное название. Такого типа транс­формацию названий мы наблюдаем в истории неоднократно; так, например, произошло с термином «казах» и «хазар» ¹ и т. д. Возможно (и это более вероятно), что здесь и обратное явление, китайцы этимологизировали этноним «гунн». Если племена жун явились ближайшим этническим субстратом гун­нов, то северо-западная часть племен ди связана с формиро­ванием древних уйгуров. Остатки этих ди —уйгуров мы видим в племенах желтых уйгуров провинции Ганьсу.^[127][128]

Натиск кочевников в конце III в. до н. э. (220 г.) и раз- гром их в 216 г. заставил китайцев укрепить стену в районах Ганьсу, Шеньси и Ордос, вдоль р. Хуанхэ, являвшейся есте­ственным рубежом между кочевниками и земледельцами. К этому именно времени в степях создается объединение ко­чевников, известных под названием гунны, основные этапы сложения которых мы дали выше.

Политическая история гуннов начинается обычно с Туманя, которому в результате внутренних неурядиц в Китае удалось захватить область Ордос, завоеванную в 215 г.

Наследовавший Туманю в 209 г. его сын Модэ вступил на «престол», перейдя через труп своего отца, который был убит по повелению Модэ.^[130]

Наличие неурядиц внутри гуннского общества дало повод их восточным соседям-кочевникам дунху потребовать дань лошадьми. Требование дунху Модэ удовлетворил, так же как второе требование о· предоставлении им рабынь (яньчжи). Характерным является отказ шаньюя Модэ предоставить дунху земельный участок, пограничную- полосу между дунху и гуннами (песчаную степь от Монголии до Калгана на юго- запад). Китайские летописи передают разговор, происшедший

между Модэ и представителями родов: «Модэ спросил совета у своих чинов, и они сказали: „Это неудобная земля; можно отдать и не отдавать”. Модэ в чрезвычайном гневе сказал: ,„Земля есть основание государства; как можно отдавать ее?”. Всем, советовавшим отдать землю, отрубил головы».¹ Такое поведение Модэ согласуется с утверждением К. Маркса о том, что для кочевников-скотоводов «большие необитаемые про­странства являются главным условием» для содержания скота, почему «монголы при опустошении России действовали соот­ветственно их способу производства».^[131][132] Это условие существо­вания кочевников, отмеченное К. Марксом, а также необхо­димость связи кочевого общества с земледельческими обще* ствами для получения продуктов производства последних являлись стимулом для развития военных действий по поко­рению областей на север от гуннских кочевых племен, или грабежу и завоеванию северных провинций Китая, южного соседа гуннов. При Модэ и начинается период гуннских за­воевательных походов. После победы над дунху и юечжами Модэ в 204 г. вторгается в Китай, затем покоряет динлинов (племена Южной Сибири по· северной границе гуннов) и за­нимает нынешнюю Джунгарию.^[133]C именем Модэ связывается «реформа»: создание 24-классной системы управления и уста­новление четырех верховных должностей (восточного и запад­ного чжуки-князя, восточного и западного лули-князя),^[134] а также выделение земель, в пределах которых гунны, вернее, три их рода — хуянь, лань и сюйбу, «перекочевывают с места на место, смотря по приволью в траве и воде».^[135] Можно пред­полагать, что с именем Модэ связывается процесс сложения в кочевом гуннском обществе свобразного типа «сельских» кочевых общин, над которыми стоят их начальники «старо­сты», власть которых при Модэ передается по наследству.^[136]

Подтверждение нашего предположения находим и в харак-

тере локальных, изолированных могильников, которые (напри­мер, Ильмовая -падь) четко разделяются на самостоятельные отдельные группы могил, соответствующие родовым кладби­щам внутри общего могильника. О том же свидетельствует характер городища, которое типично для периода разложения первобытного общества — эпохи сельских общин, когда ре­месло еще н-е отделилось от общины, т.

В период Модэ мы сталкиваемся с наследственным пра­вом, которое возникает на основе древних родовых традиций. Модэ — представитель той старой племенной знати, подобно франкской, которая, как указывает Ф. Энгельс, -в большинстве своем погибла при переселении народов. Совет старейшин только подтвердил права узурпатора. Подтвердил постольку, поскольку шаныой выполнял требования народа. Нарастание противоречий приводит к уничтожению наследственности шаньюя и к возобновлению выборности.

В 197 и 176 гг. до н. э. Модэ организует два похода в Китай, в результате которых гунны получают дань от Ханьской династии (осно-вана в 202 г. полководцем Любань, получившим посмертный титул Гаоцзу) и заключают договор с Китаем на основе «мира и родства», скрепленный, как обычно, браком Модэ с китайской царевной. Китайцы обяза­ны были поставлять гуннам шелка, продукты земледельче­ского производства и т. д.¹

Дальнейшая история гуннов связана с походами на юечжей, покорением племен у оз. Лоб-нор и в отрогах Тянь-шаня, покорением усуней, кочевавших в районе южного Семиречья и Тяньшаня, наконец, покорением племен в северном Семи­речье по Иртышу—уге и на Енисее предков кыргызов — тянь- гунь,^[137][138] на Алтае — кыпчаков (цзюешэ).

C именем шаныоя Модэ в литературе обычно связывают Огуз-кагана, легендарного героя преданий о происхождении тюркского народа.

Неоднократно в истории наблюдается превращение кон­кретной исторической личности в легендарного героя народных

саг и преданий. Фантастика и преувеличение деяний истори­ческой личности неизменно сопутствуют его превращению в легендарного героя. В большей или меньшей степени сохра­няются черты действительных событий, характеристика дея­тельности, территории бытования и сопредельных государств,, с которыми герою пришлось сталкиваться. Степень трудности извлечения правды из таких леїгенд зависит от древности кон­кретного события, передаваемого легендой, и обработки сю­жети легенды общественной средой, где она бытовала.

Аттила «виновник» столь многих легенд и преданий,, спустя примерно шесть веков после своей смерти выступил уже с достаточно· большим налетом фантастики, хотя и про­нес через шестивекювой промежуток времени бесспорно для него характерные черты «варварского» князя. Мы имеем в виду Аттилу в образе Этцеля в «Песне о Нибелунгах».

В легендарной истории об Огуз-кагане у тюркских народов собрано не мало легко· устанавливаемых конкретных истори­ческих фактов.¹ Но сам Огуз-каган не реален и представляется истинно мифической личностью, хотя по известной легенде и участвует в событиях, имевших место в действительности.

Однако аналогии с легендами, связанными с Аттилой, пре­достерегают от обращения центральной действующей фигуры предания в простой вымысел. Хочется и здесь найти отраже­ние достаточно яркой исторической личности, которая послу жила основой для народных сказаний. В отношении главного героя саги об Огуз-кагане мы как будто имеем возможность найти конкретную историческую личность, которая в ле­генде предстала перед нами в качестве мифического героя кагана.

Предвосхищая дальнейший анализ, укажем, что легендар­ный Огуз-каган, предания о котором попали в многие пись­менные источники (Рашид-ад-Дин, Хондемир, Абульгази), несо­мненно, образ синтетического порядка (особенно по некоторым вариантам легенды). Огуз-каган — позднейшее легендарное отражение гуннского шаньюя Модэ или Маотуня.

Легенды об Огуз-кагане всегда отмечают борьбу между Огуз-каганом и его отцом Кара-ханом. Об этом рассказы­вается в легендах о происхождении тюрок у Абульгази^[139][140]и у Рашид-ад-Дина.

«Отец его (Огуз-кагана, — А. Б.), дядя и родственники напали на него·, с обеих сторон построились в ряды и срази­

лись. В битве Кара-хан был поранен сабельным ударом и от той раны умер. Так как к Огузу пристало многочисленное отделение из племен и дядей его, то они вели войну друг с другом около семидесяти пяти лет, состояли в распре с улусом и войском».¹

Борьба между отцом и сыном как следствие разных рели­гиозных убеждений — позднейшая интерпретация древних со­бытий, когда об исламе не могло быть и речи. По уйгурскому варианту, Огуз проявил себя богатырем в борьбе со зверями. Последние, по всей вероятности, являются тотемами враждеб­ных племен. Эту борьбу с «враждебными» тотемами отра­жает, по нашему мнению, и звериный стиль гуннской эпохи — стиль «борьбы зверей».^[141][142] Во всяком случае, если историческая личность Модэ и мифический Огуз и >не одно и то же, то дея­тельность Модэ и Огуз-хана, отраженная в китайской лето­писи и в многочисленных вариантах сказаний, относится к од­ному и тому же периоду, характеризует один и тот же исто­рический этап. Бесспорно, что этот этап отнюдь не время реформ феодального порядка, как предполагалось некоторыми исследователями. Из описания как деятельности Модэ, так и Огуз-хана и его преемников этого вывести нельзя. От Огуз-хана, когда он стал правителем и завоевал многочи­сленные страны, отделилась часть племен, которые Рашид-ад- Дин называет «неверными». „Некоторые из дядей, братьев и племянников, не присоединившихся к нему (Огуз-хану, — А. Б. ), поселились в восточной стороне, и относительно их так утверждено, что все монголы суть их потомства. В ту эпоху они были все «неверные»”.^[143] Отрывок интересен указанием на какую-то общую для тюрок и монголов эпоху. Реформа, свя­занная с именем Кун-хана, царствовавшего после Огуза, была подсказана ему советником по имени Игит Иркыл Ходжа. Суть «реформы» Кун-хана состояла в следующем: «чтоб до­стоинство, путь, имя и прозвание каждого в отдельности были определены и утверждены, и каждому (дан,—А. Б.) какой- нибудь знак и тамга, чтоб тем знаком и тамгой нарочито обо­значались указы, сокровищницы, табун и стадо, во избежание от кого бы то ни было ссоры и сопротивления одного с дру­гим; дети и последующие потомки их да ведают каждый свое имя, прозвание и свой путь, чтоб было это причиной прочности

государства и вечного существования доброго имени их».¹ Как следует из этого отрывка, происходило разделение и вы­деление территорий отдельных общин. Суть «реформы» Модэ — в узаконении отдельных участков, — это процесс раз. деления территории, не имеющей ничего общего с «реформа­ми» феодального государства.^[144][145]

Подобные «реформы» производились во времена Модэ и при его наследнике Циюе, у которого был советник китаец Чжунсинюе (см. далее).

Упоминаемые в уйгурском варианте столкновения Огуза с Румом (Малая Азия?—А. Б.), переход его через Итиль (Волгу) и т. д., очевидно, не относятся к конкретной историче­ской личности. Здесь с Огуз-каганом связывается довольно длительный период истории кочевого общества, вся деятель­ность которого сведена к подвигам одного человека.

Тотем гуннов, распространенный среди кочевых народов бык-як, персонифицировался позднее в легендарном Огуз- кагане. Как известно, имя кагана «Огуз» значит по-тюркски бык.^[146]

В предании об Огуз-кагане имеются и другие любопытные сведения. Его мать называлась Ай-каган. Любопытно упот­ребление для названия матери Огуз-кагана мужского термина каган, а не женского катун. Ай-каган значит буквально луна- каган, лунный каган. Это образ женщины-мужчины Иштари свидетельствует о смене матриархата патриархатом. На то же указывает и приведенное уйгурское предание, гласящее, что Огуз-кагаи не принял молока матери, а ел мясо· животных, и т. п.; все это служит доказательством смены матриархата ’ патриархатом на базе скотоводства. Эта смена форм социаль­ных отношений отражена и сменок культа тотемов культом предков. Культ предков дает начало' генеалогиям, восходящим к легендарной личности Огуз-кагана и Ай-кагана.

Реформа Модэ отражена в предании об Огуз-хане, об орга­низации последним племен тюрок, о 24-классной системе управления, о дележе наследства между сыновьями. Это не «феодальная» реформа, а отражение определенного этапа эт­ногенетического процесса у кочевых, скотоводческих племен,

гуннов, предков прежде всего тюркских племен Центральной Азии и главным образом уйгуров. Не случайно господствую­щая часть «новых» племен получает тамги, онгоны и части мяса быка в качестве эмблемы рода. Получение различных частей мяса быка по определенной системе указывает на связь с предком. «Реформа» Модэ адекватна «реформе» Огуза. И за и другая отражают этногенетические процессы, имевшие место в гуннское время. Таким образом, по всей вероятности, мы здесь имеем дело с обособлением кочевников от охотников, с возникновением патриархальных отношений, с организацией столь характерного для последнего этапа первобытно-общин­ного строя военного дела, с сложением кочевых скотоводче­ских общин и обособлением пользования отдельными общи­нами-племенами самостоятельными пастбищами для кочева­ния, с установлением системы управления в пределах варвар­ского кочевого племенного союза (24-классная система).

Легенды об Огуз-кагане связывают всю историю кочевых племен с его личностью. При анализе легенды приходится выделять ряд позднейших наслоений. Мы постарались выде­лить элементы, которые, по нашему мнению, относятся к гунн­скому периоду.