ГУННЫ, их экономика и социальный строи

Сложение гуннского общества на Востоке относится к концу III в. до н. э. Однако некоторые исследователи предпо­лагали, что гуннское общество существовало еще в XXIII в. до н. э. Ф.

По данным китайских летописей и археологических раско­пок, возникновение кочевых племен, вошедших в состав гунн­ского общества, рисуется следующим образом. Уже в первом тысячелетии до η.э. на территории Центральной и отчасти Северной Азии, в частности в Минусинской котловине и на Алтае, возникают первые кочевые скотоводческие об­щества. Процесс образования предпосылок первого крупного общественного разделения труда, заключающегося в выделе­нии пастушеских племен из остальной массы «варваров», про­слеживается по археологическому материалу на обширной территории.

Для Минусинской котловины процесс смены одной формы хозяйства другой может быть установлен достаточно четко •благодаря долголетним и многочисленным раскопкам. Здесь сложение обществ, одновременных гуннам Центральной Азии, происходило в несколько особых условиях. Возникшее и раз­вивавшееся скотоводство было в сильной степени связано C

земледелием, в то время как в монгольских степях гуннское- общество в качестве подсобного промысла знало не сюлько земледелие, сколько охоту.

Для остальных районов Северной, Средней и Центральной Азии мы не всегда располагаем вещественными археологиче­скими данными, которые представляли бы единую цепь раз­вития общества. Сложение скотоводческих племен на Алтае документируется материалами из раскопок курганов Пазы- рык, Шибе, Катанда. Для Казахстана, равної как и для Мон­голии, имеется лишь незначительный и в ряде случаев разроз­ненный материал.

Прежде чем перейти к характеристике собственно гуннов,, следует рассмотреть, как протекал процесс образования коче­вых племен гуннов и их культуры в Северном Китае.

Уже с глубокой древности намечаются здесь две линии общественного развития. C одной стороны, в провинциях Хэ­нань и Ганьсу открыта неолитическая культура земледельцев, представленная культурой трипольского типа так называемой Яныпао;^[23][24] с другой—· в степных районах, к северу от Хуанхэ, ей современна микролитоидная культура,^[25] своими корнями уходящая в стеиную культуру Монголии, Забайкалья и степей Средней Азии.^[26] В соответствии с этими двумя комплексами в эпоху бронзы также намечаются две линии развития культуры Китая. Так, в Хэнани в Ганьсу развивается культура типа Шан и Инь (1766—1122),^[27]а в степях и за пределами Великой китайской стены складывается культура бронзы, находящая себе аналогии на обширном материале южной Сибири.^[28] Как бы связывают эти два комплекса культурных явлений ранние

формы звериного стиля, прослеженные еще на пиктограммах Иньской бронзы.¹

C эпохи Чжоу (с 1122 г. до н. э.) выявляются резкие раз­личия в развитии указанных смежных комплексов. В то время как в Хэнани и Ганьсу один комплекс представлен такими вы­разительными находками, как ранняя чжоуская бронза так называемого архаического стиля (1122—650 гг. до н. э.), свя­зывающаяся по орнаменту с культурой Яньшао,^[29][30]в центрально­азиатских степях складывается культура с типично карасук- скими формами бронзы, в основном происходящая из Ордоса.^[31]В степях эта культура слагается, видимо, не без воздействия южной Сибири, с ее классическими формами звериного стиля.^[32]

В VII в. дюі н. э. наряду с параллельным развитием двух комплексов культуры, происходящих из оседлоземледельче­ских и кочевых обществ, появляются характерные скреще­ния. Так, из Северного Китая происходит значительная группа вещей, имеющая явный скифский облик.

ской китайской бронзе чжоуского времени. Отмечается по­явление звериных элементов в геометрической орнаментике архаической и средней бронзы (1122—950 и 950—650 гг. до н. э.), что позволяет выделить соответствующий стиль Хуай (650—200 гг. до н. э.¹), из которого вырастает свое­образное ’ искусство Ханьского Китая. Важным фактом является также и то положение, что культура скифского типа проникает в глубь Китая. Так, помимо' Ордоса можно отметить пункты в провинции Хубэй (культура Сюаньхуа) и около Пекина (культура Люанбин).^[34][35] Это взаимоотношение культур достигает своего наивысшего выражения в памятни­ках южной Маньчжурии V—III вв. до н. э., они отражают процесс скрещения кочевой и оседлой культуры. Отметим по­селение Муянчэн,^[36] имеющее облик оседлой земледельческой культуры. C культурой этого поселения перекликаются не­сколько более поздние погребения, в Наныпаньли,^[37] сложенные из кирпича, в которых были найдены глиняные модели домов с черепичными крышами. Этим комплексам соответствуют грун­товые могилы у поселения Муянчэн,^[38] содержащие характерную керамику в виде мисок, сферических круглодонных сосудов, со­судов рюмковидной формы с конусовидным, иногда прорез­ным поддоном. Особо отметим черешковые костяные и брон­зовые стрелы. Муянчэнские поселения и могилы, равно как погребения в Наныпаньли, характеризуют два варианта хо­зяйства — оседлого и кочевого, сосуществующих в это время. Это последнее проявление синкретизма двух хозяйственных укладов. C конца III в. намечаются уже резкие различия в культуре степей и земледельческого Китая.

Прослеженные изменения в культуре Китая и кочевников позволяют несколько иначе рассмотреть известия письменных китайских источников, которые обычно воспринимаются как лишенные исторической правды.^[39]

Северокитайские племена времени легендарных императо­ров Тан и Юй (2357—2255 гг. до н. э.)_; а именно шаньчжун, сяньюн и хуньюй, связываются по своему происхождению с Китаем. Последний государь эпохи Ся умер в 1764 г. до н. э. И вот указывается, что его сын Шуньвэй ушел в степи и стал кочевником. Уходы в степи «бывших» земледельцев, напри­мер, «попечителя земледелия» Гунлю, неоднократны. Эти ле­генды как бы являются отзвуком реально происходившего процесса отделения первых скотоводов от земледельцев, что соответствует для третьего-второго тысячелетия до н. э. смене культуры Яньшао и позднего неолита — іранней бронзой сте­пей.¹ Китайские источники отмечают, что еще в 1140 г. дон. э. северные племена — кочевники жун и ди представляют дань ■по названию «хуанфу» и имеют тесные связи с земледельца­ми. Эта связь документируется иньскими изображениями зве­рей в пиктограммах,^[40][41]являющимися своеобразным проявле­нием «скифского» звіериного стиля на китайской почве.

Однако с первого тысячелетия до н. э. после удачных войн государства Чжоу с кочевниками гуаньжунами, у которых то­темами были волки и олени (ср. скульптурные изображения этих животных на ножах карасукского и скифского типа), ■связь между кочевниками и земледельцами обрывается.

Кочевые племена, обособленные от Китая в течение трех­четырех веков, развивают свою кочевую культуру и мало на него влияют. Этой эпохе — на археологическом языке «кара- ■сукской»—соответствует местный китайский стиль, так назы­ваемой архаической и средней бронзы конца II до середины I тысячелетия до н. э.

Главнейшие кочевые племена, окружавшие Китай, сле­дующие: в районе Ганьсу — племена гуньчжу, гуаньжун, ди- вань; в Ордосе икюй и лэуфань, и, наконец, в Маньчжурии дуньху и шаньжун.

собирались дю 100 с лишним (семейств) жунов, но все не м О'Гли соединиться ».¹

C VI—у вв. начинается наступательное движение кочев­ников на Китай. Среди икюйских жіунов было уже 25 «горо­дов», т. е. укрепленных поселений (чэн). Китайская прави­тельница Сюанътайхэу находится в браке с одним из предво­дителей жунов. Эти факты связи жун-ов с Китаем, продол­жающейся до III в. до н. э., и объясняют появление памятни­ков типа Муянчэн и Наньшаньли, и сложение в чжоуской бронзе стиля Хуай.

В 307 г. до н. э. китайский полководец Улян разбивает пле­мена линьху и лэуфань и начинает от Иныпаня строительство «Великой китайской стены». Заканчивается первый этап разде­ления кочевников и земледельцев, тянувшийся тысячелетие. C одной стороны, начинается объединение Китая при дина­стии Цинь (221—206 гг. до н. э.), с другой — достаточно со­зревшие классовые отношения у кочевников ведут к созданию их объединения, вначале в рамках военно-демократического строя. Племена жун играют здесь господствующую роль. C этнонимом последних явно' связано и название племенного союза Центральной Азии — «гунны». Ускорило процесс консолидации сил кочевников жунов строительство «Ве­ликой китайской стены», о чем мы уже писали в другом месте.^[42][43]

Прежде чем перейти к изложению основных данных китай­ских летописей и археологического материала о гуннах, сле­дует отметить отдельные находки «гунно-китайского» проис­хождения, из области Ордос. Здесь для гуннской эпохи харак­терны предметы искусства, в сильной степени связанные с ти­пами предшествующей эпохи бронзы и так называемой куль­турой скифского типа.^[44] Таковыми памятниками, в частности, являются прорезные бляхи, на которых нередко можно встре­

тить изображение людей. Так, например, на одной пряжке- изображена сцена проводов: у двухколесной повозки стоит мужчина, рядом с ним женщина, быть может жена, которая прощается с его собакой.

В гуннских могильниках мы встречаем много китайских вещей: зеркала, монеты, ткани, лакированные чашечки и др.. Особенно многочисленны китайские вещи в наиболее богатых

могилах .(например, VI ноинулинский курган). По некоторым найденным предметам или даже отдельным остаткам крупных предметов вооружения, а также таким вещам, как, например, колесницы, можно 'восстановить вещи китайского происхо­ждения. Для этого достаточно сравнить вещи из Китая эпохи Хань с вещами, добытыми из- ноинулинских курганов.¹Изоб­ражение «варваров» (вероятно гуннов) имеется на ханьских резных изображениях в Шаньдуне и других провинциях.^[47][48]Культурное влияние Китая на кочевников (и обратно) было весьма сильным.^[49] О культурных связях кочевников не только е Китаем, но и с Кореей можно судить по археологическому материалу.^[50] Концентрация вещей китайского происхождения в ,наиболее богатых курганах заставляет предполагать обще­ственное значение гуннских шаиьюев., которые удерживали в своих руках основную массу не только подарков, но и дани.

Археологический материал, который мы будем излагать, следует сопоставить с данными китайских летописей, дающи­ми красочную картину быта кочевого общества, форм его со­циальных и хозяйственных отношений.

Характеристика гуннов, даваемая китайскими источниками в «Исторических записках» (Шицзи) Сымацяня и в «Истории

династии Хань» (Ха-ньшу), -носит отпечаток трафаретности* присущий китайским известиям о кочевниках. ^[51]Однако приве­денное «Историческими записками» описание гуннского об­щества находит подтверждение в археологическом материале. Характеристика гуннов по Шицзи следующая:

Рис. 1. Китайское изображение гунна

(Июйгочжи, XIV в.).

«Обитая за северными пределами Китая, переходят со своим скотом с одних пастбищ на другие. Из домашнего скота более содержат лошадей, крупный и мелкий рогатый скот; частью разводят верблюдов, ослов, лошаков и лошадей луч­ших пород. Перекочевывают с места на место, смотря по при­

волью ⁱbтраве и воде. Не имеют ни городов, ни оседлости, ни .земледелия, но у каждого есть отдельный участок земли. Письма нет, а законы словесно объясняются. Мальчик, как скоро может сидеть верхом на баране, — стреляет из лука

Рис. 2. Китайское изображение гунна из китай­ской энциклопедии Тушицзичэн (XVII в.).

пташек и зверьков; а несколько подросши, стреляет лисиц и зайцев и употребляет их в пищу. Могущие 'владеть луком все поступают в латную конницу. Во время приволья, по обыкно­вению следуя за своим скотом, занимаются полевой охотой и тем пропитаются (в этом находят свое пропитание, — А. Б.), а в крайности каждый занимается воинскими упражнениями, чтобы производить набеги. Таковы суть врожденные их свой­ства. Длинное (поражающее дальнюю цель,—А. Б.) оружие есть лук со стрелами, короткое (для рукопашной битвы, — А. Б.) оружие — меч и копье. При удаче идут вперед; при не­удаче отступают, и бегство не поставляют в стыд себе. Где видят корысть, там ни благоприличия ни справедливости не знают. Начиная с владетелей, все питаются мясом домашнего скота, одеваются кожами его, 'Прикрываются шерстяным и ме-

ховым одеянием. Сильные едят жирное и лучшее; устаревшие питаются остатками после них. Молодых и крепких уважают, устаревших и слабых мало почитают. По смерти ртца женятся на мачехе; по смерти братьев женятся на невестках. Обыкно­венно называют друг друга именами; прозваний и проимено­ваний (прозвищ?—А. Б.) не имеют».¹

C родоначальником гуннов времени Ся связывается и опи­сание образа их жизни. Однако существование династии Ся относится к XXIII—XIX вв. до н. э., и возникает вопрос, мо­гут ли претендовать на достоверность для более поздних эпох (III—II вв. до н. э.) рассказы летописи, относящиеся к столь далекому (времени? Поэтому общие описаіниія необходимо проверять при помощи археологического¹ материала. Скорее всего вышеприведенное упоміинаїние «гуннов» надо связывать с племенами жун, к которым фактически оно и относится.^[52][53]

Характеристика гуннов, данная китайскими летописями, в значительной степени совпадает с результатами археологиче­ских исследований. Трудно распределить археологический материал по векам, но общую оценку социально-экономиче­ских отношений племен гуннского союза πo^ιэтому материалу дать можно. Для выполнения этой задачи следует привлечь в первую очередь материал из датированного' и бесспорно гуннского могильника Ноин-ула, раскопанного в 1924—1925 гг. П. К. Козловым.^[54]

Среди многочисленных открытий нашего знаменитого путе'шественника П. К. Козлова находки в урочище Ноин-ула 1924—1925 гг. занимают одно из выдающихся мест. Справед­ливо поэтому в юбилейной литературе к Географическому съезду 1946 г. они были неоднократно помянуты.¹ C первых дней своего открытия они привлекли к себе внимание разно­образного коллектива исследователей. Естественно, что пер­вое место по публикации и изучению этих памятников принадлежит советской науке. Успехи историіко'-археолоігиче- ского изучения памятников были отмечены нами в статье «Гуннский могильник Ноин-ула и его историков археологи­ческое значение». В указанной статье мы привели основ­ную литературу, накопившуюся вокруг этих памятников, и пы­тались на основании сопоставления находок и китайских свиде­тельств установить точную дату погребения в шестом (наибо­лее богатом находками) кургане. Наши выводы (см. далее) заключались в том, что в кургане похоронен, гуннский шаньюй (князь) Учжулю (княжил 21 год, с 8 г. до н. э. по 13 г. н. э.), получивший все находившиеся в кургане драгоценности в 1 г, до н. э., во время пребывания в гостях у китайского импера­тора Айди во дворце Шанлинь. Таким образом, найденные П. К. Козловым вещи пролежали в земле 1911 лет, а со вре­мени их изготовления до раскопок П. К. Козлова прошло· около 1930 лет.^[55][56][57]

Блестящие находки в Ноин-уле широко привлекли внима­ние зарубежных ученых. Репродукции вещей проникли в спе­

циальные исследования буржуазных ученых (Йеттс, Ростов­цев, Альфольди и др.) благодаря изданному предварительному отчету 1925 г. В связи с этими находками, как указано выше·, А. Сальмони публикует перевод статьи русского исследователя И. Ходукина (Первые раскопки в горах Ноин-ула) ¹ 1912 г. в журнале «Artibus Asiае».^[58][59]

Вскоре зарубежным ученым удалось ознакомиться с ве­щами по .публикациям и с подлинниками благодаря, во-пер­вых, !вышеупомянутому полному изданию коллекций К. В. Тревер и, во-вторых, международным выставкам. Так, широко были представлены находки из Ноин-улы на выставке китай­ского искусства' в Берлине·, организованной обществом изуче­ния востоко-азиатского· искусства и Прусской академией наук в январе — апреле 1929 г.

Вещи из Ноин-улы· воспроизведены в путеводителе· (ис­полненном на очень низком полиграфическом уровне) в мел­ких фото, тона сепия, под №№ 1216—1272.^[60]

Вторично образцы коллекции из Ноин-улы были на вы­ставке в Лондоне в 1937 г., причем уже с ними могло ознако­миться большинство иностранных востоковедов во время экспозиции находок на выставке в Государственном Эрмитаже к III Международному конгрессу по иранскому искусству и археологии 1935 г. в Ленинграде. На упомянутом конгрессе К. Тревер поставила вопрос о греко-бактрийском происхожде­нии одной группы тканей из шестого кургана^[61]— тема, про­долженная ею в монографии «Памятники греко-бактрийского искусства» (Л., 1940). Помимо М. Ростовцева ноинулинской теме посвятил ряд высказываний Иосиф Стржиговский (Вена),^[62] в обоих случаях с позиций воинствующей мигра- ционистской точки зрения. Интересуется ноинулинскими веща­ми финская востоковедная наука,^[63] развивающая законопола­гающую для них теорию миграций. Отмечают ноинулинские находки и в Америке, но крайне поверхностно, на что нам уже приходилось указывать.^[64]

Широко входят выдающиеся памятники Ноин-улы в свод­ные монографии по истории искусства и культуры Китая, на­

пример Эштона и Грэя (Англия).¹ Интерпретируют ноинулин- ские находки в связи с раскопками в Корее японцы.^[65][66] В отли­чие от буржуазной науки, советские исследователи, широко пользуясь сопоставлениями с памятниками Ноин-улы, ста­вят вопросы социально-экономической истории гуннов. Благо­даря раскопкам гуннских могильников Ильмовой пади (Бурят- Монгольская АССР; Сосновский), того же времени погребе­ний на Алтае и в Минусинском крае (Грязнов, Киселев), а также катакомб северных гуннов на Тяныпане (К-енкол, при­ток р. Талас и в долине Apna в Центральном Тяньшане; Бернштам) памятники Ноин-улы снова привлекают к себе внимание.^[67] Ноинулинские коллекции, хранящиеся в Государ­ственном Эрмитаже, неоднократно фигурируют в обзорах кол­лекций Отдела Востока, где они находятся.^[68][69] Столь же неодно­кратно интерпретировались они и искусствоведами.³ Продол­жалось технологическое исследование В. Кононовым тканей, в частности восстановление их первоначальной окраски, что так­же нашло свое отражение в печати.^[70] Памятники Ноин-улы и порождаемые ими исторические выводы освещены и в «Исто­рии СССР».^[71]

Интерпретация ноинулинских находок занимала, таким образом, внимание ученых всех основных востоковедных пет­ров, а сами вещи, прочно вошедшие в золотой фонд уникаль­ных памятников советской и зарубежной науки, хранятся ныне в Отделе истории культуры и искусства Востока Госу­дарственного Эрмитажа в Ленинграде.

В отчете С. А. Теплоухова о раскопках Ноинулинского могильника сказано: «Могильники расположены на трех леси­стых полях, Гуджирте, Судзукте и Дзурумте, в горах Ноин- ула в 60 км к северу от Урги (в 10—15 км к востоку от до­роги Урга—-Кяхта). На могильных полях можно установить

три типа искусственных образований: могилы-курганы, oτ_τ дельные небольшие холмики и небольшие впадины. Иногда холмики расположены в непосредственной близости от могил- курганов». ¹Из сообщения И. К. Козлова следует, что всего было отмечено 212 курганов, но их типы не указаны. ^[72][73]

Рис. 3. Макет погребального сооружения в кургане № 6 (Ноин-ула).

Один из курганов (№ 6), давший наибольшее количество находок, представляет собой насыпь, круглую в плане, слегка поднимающуюся (около 1 м) над поверхностью земли. C од­ной стороны кургана подходил узкий, постепенно поднимаю­щийся до его вершины земляной накат. Сам курган как бы вписан в прямоугольник из невысокого, окружающего весь комплекс (кургана и наката) вала.

Раскопками установлено, что на глубине около 10 м от го­ризонта, после слоя крупных камней и черного вязкого грунта с остатками недогоревшего дерева находилось погребальное помещение, сделанное из бревен — плах лиственницы. Погре­бальное сооружение, в свою очередь, состояло из нескольких частей: внешней камеры, внутренней камеры и гроба. Раскоп­ками добыто большое количество тканей, части одежды, ме­таллические изделия, деревянные лакированные чашечки с надписями и датами и т. д. Основным и наиболее ценным ма­териалом являются ткани, которые свидетельствуют о связях гуннского общества с другими странами. Орнаментация ков­ров (сюжетами звериного стиля) отмечает дальнейшее раз­

витие и продолжение предшествующих форм звериного стиля скифской эпохи. Здесь были найдены ткани китайского, запад­ного (бактрийского) и местного производства. Технологиче­ское изучение установило, что многие ткани сделаны из мест­ного материала и окрашены местными красителями. ^[74]

Рис. 4. Разрез по вертикали кургана № 6 (Ноин-ула).

Из исторических известий мы знаем, что много китайцев жило среди гуннов и производило необходимые последним предметы. Для гуннского времени, а особенної для позднейших времен, известны далеко на севере китайские городища с ти­пичными китайскими предметами, изготовленными на месте (найдена, например, бракованная керамика, конечно, местного производства, а не привезенная из Китая). Как будет указано далее, многие китайцы — крестьяне и ремесленники, зависи­мые и рабы—стремились перебежать к гуннам, где они полу­чали свободу и находились в положении равноправных чле­нов общества. Этим объясняются следы китайской техники в гуннских памятниках, сделанных в гуннских же ставках. C конца I в. до н. э. гунны находились в тесной связи с Ки­таем, являясь его подданными, почему в их изделиях китай­ская техника сочетается с ярко выраженным отображением местной техники производства (развитый звериный стиль в виде аппликаций на коврах и т. д.).

Датируется курган не только общим обликом находок, но ■и более точно надписью на одной лакированной китайской ча­шечке: «Сентябрь 5-го года Цяньпин, изготовитель Вантань- цзин, живописец украшений Xo, (другой) изготовитель И, наб­людал Бяньу».^[75]

Рис. 5. Реконструкция погребения в кургане № 6 (Ноин-ула).

На дне чашечки была надпись «Шанлинь» — название крупного дворца-парка около китайской столицы Чаньаня. Ин­тересно в этой связи сообщение китайской летописи, что

в 1 г. до н. э. гуннский шаньюй Учжулю жоди, который, по выражению источников·, еще не снискал доверия народа, был принят «в виноградном дворце в Шанлиньюань с приветствием, из особого уважения к шаньгою. Император пожаловал ему 370 одежд, 30 000 кусков шелковых тканей; с затканным узо­ром, вышитых и простой и гладкой шелковой ткани; 30 000 гиней шєлкоеьіхохлопков.. .» ¹

Рис. 6. Китайская чашечка с надписями из кургана № 6 (Ноин-ула), послужившая основой для датировки. Гос. Эрмитаж.

Возникает предположение, что ноинулинские курганы со­хранили именно эти приношения китайского двора, а похоро­ненный, возможно, и есть шаньюй Учжулю жоди.^[76][77] Свидетель­ством посещения дворца-парка «Шанлиньюань» является ча­шечка с надписью «Шанлинь». Дата посещения Учжулю жоди этого дворца и дата выделки чашечки почти совпадают: 2 г. до н. э. и 1 г. н. э. Независимо от того, был ли похороненный Учжулю жоди и он ли получил чашечку с надписью «Шан­линь», бесспорно, что большая часть вещей, указанных в лето­писи, получена как подарок шаньгою за его предательство по отношению к собственному народу.

Возникновение ноинулинских курганов относится примерно! к самому началу I в. н. э. В то время китайское государство пыталось всеми средствами склонить на свою сторону гунн­

ских шаньюев, в частности задариванием племенном верхуш­ки гуннского союза. Подарками служили главным образом предметы роскоши: шелковые ткани, вышивки по шелку, ки­тайские лакированные изделия и т. п. Орудий производства не дарили, чтобы не создавать базы для экономического уси-

Рис. 7. Деталь китайской чашечки, изображенной на рис. 6.: подпись мастеров и дата.

ления шаньюя; еще менее эти дары служили укреплению со­циально-экономического строя гуннского общества в целом.

Не лишены интереса нравоучения китайца-перебежчика Чжунсинюе, говорившего гуннскому шаньюю: «Численность хуннов не может сравниться с населенностью одной китайской области: но они потому сильны, что имеют одеяние и пищу отличные и не зависят в этом от Китая. Ныне, шаньюй, ты изменяешь обычаи и любишь китайские вещи. .Если Китай употребит только ⁱ?i₀своих вещей, то до единого хунна бу­дут на стороне дома Хань. Получив от Китая шелковые и бу­мажные ткани, дерите одежды из· них, бегая по колючим ра­стениям, и тем показывайте, что такое одеяние прочностью не дойдет до шерстяного и кожаного одеяния. Получив от Китая съестное, не употребляйте его и тем показывайте, что· вы сыр и молоко предпочитаете им».^[78]

Уже из этого следует, что характер даров йз Китая ставил гуннов в известную зависимость от него. Надо также отметить, ЧТО В более ПОЗДНИЙ период, 'В период тюрок VI—VIII BB., когда мы наблюдаем формирование раннефеодальных отноше­ний, тюркский каган Мочжо требует от Китая земледельче­ских орудий, зерна для посева и т. п. Эта дань совершенно отлична от той, которую платили гуннским шаньюям, так как получение земледельческих орудий и подобных предметов по­зволило создавать такие отрасли производства, которые в еще большей степени освобождали кочевое скотоводческое обще­ство от зависимости от оседло-земледельческого Китая.

Ограниченная предметами роскоши дань, получаемая от Китая, напротив, все более и более побуждала шаньюев к союзу с императорским двором, привлекала ;их на сторону последнего и тем самым углубляла социальный разрыв между вождями гуннов и племенным союзом в целом. Богатый ин­вентарь китайского происхождения из ноинулинских курганов свидетельствует, таким образом, не столько об экономическом подъеме гуннов, сколько о политическом упадке. Находки в Ноин-уле свидетельствуют о стремлении Китая получить себе союзника в лице шаньюев, об отрыве этих вождей от основной массы кочевников, ибо сил, обеспечивающих связь и подчине­ние гуннских племен своим вождям, еще не существовало.

Часть находок из ноинулинских курганов дает материал для характеристики идеологических представлений гуннов. В кургане № 6, из которого происходит большинство вещей, около гроба найдены две металлических бляхи с изображе­нием быка, стоящего между двумя соснами. Как еще отметил А. Альфольди, этот сюжет запечатлен в предании об Огуз-ка- гане, мифическом предке уйгуров.¹ Сосны обозначают мать и отца Огуз-кагана, родившегося среди гор. Огуз-каган родился в виде быка. Представление о связях предков с растениями и животными обычно является тотемическим пережитком. Уйгурская легенда является самой древней из известных тюркских и монгольских записанных преданий.

В изображениях, найденных в ноинулинских курганах, содержание то же, что и в тюркских легендах, записанных в Юаньши, сочинении Джувейни и других авторов, то же пред­ставление о происхождении умершего. Повидимому, род гунн­ских шаньюев связывал свое происхождение с теми же тоте­мами, воспоминание о которых сохранилось почти у всех коче­вых, главным образом тюркских, народов и среди них уйгур-

^jA. Alfoldi. Die Geschichiengrundlageii des hochasiatrH∣-h Tierstiles, FF 10, VIII, 1931, № 20. См. у: К В. T р е в е р, СГАИМК №9—10, 1931, стр. 46.

ских. Здесь легенда «изображена» на металлическом барелье­фе, напоминающем о древнем, знатном происхождении похо­роненного. Бляхи, на которых изображены эмблемы охоты — лес и скотоводства — бык, свидетельствуют о том, что охота и скотоводство были основами хозяйства гуннов.^[79] Найденная в

Рис. 8. Бронзовые палицы из ноинулинских курганов. Гос. Эрмитаж, шаньюйском кургане бляха указывает, что здесь был похоро­нен крупный представитель гуннского общества. Отсутствие подобных предметов в других могилах может служить дока­зательством того, что только господствующий род связывал свое происхождение с этим тотемом.

Большое значение имела и война, однако находки вещей, ■связанных с вооружением гуннов, весьма редки. Посему по­зволю особо остановиться на одной любопытной .находке в курганах Ноин-улы.

При описании гуннов и их законов в «Исторических запи­сках» Сымацяня имеется одно место, перевод которого предста­вляет определенную трудность. Текст этот повторен и в «Исто­рии старших Хань» (Цяньханьшу). Выглядит он следующим

образом й'7⅛ ∕? ½ JE —цифабачуанчичжэсыЗ

По поводу этого места один из ,переводчиков Цяньханыпу, Э. Паркер, писал, что это «трудная фраза»,^[80][81] и переводил ее сле­дующим образом: Законы их: смерть тем, кто вытягивает меч против человека,^[82]т. е. имеется в виду, вероятно, беспричин­ное убийство.

Аналогично Э. Паркеру переводил тот же текст и Де Гро­от: «Что касается законов, то было прусуждено, кто меч против кого-нибудь достанет»^[83]и далее указывается наказание — смерть. Указанную фразу И. Бичурин переводил следующим образом·. «Законы их: извлекшему острое оружие и фут—■ смерть».^[84]К слову «фут» он сделал соответствующее примеча­ние: «Футом называется военное железное орудие, имеющее вид палки, длиною около 1,5 фута и короче».^[85]

Надо сказать, что перевод И. Бичурина оказался наиболее правильным, ибо подтверждается археологическими данными. В комментариях к Шицзи. комментатор Иньи, объясняя тер­мин чуан и опуская чи,говорит:

У?⁴ ® .—резать или ранить его лицо.^[86]

Повидимому, на основании этого комментария, в котором отсутствует объяснение иероглифа чи,Паркер и Де Гроот во­все опускали перевод иероглифа чи.На чем основывал свой перевод И. Бичурин нам неизвестно, ибо никаких указаний У него на сей счет нет ни в печатных, ни в рукописных работах. В Тунцзяньганму, который переводил И. Бичурин и откуда, возможно, он мог взять объяснение к термину чи,нами также, несмотря на тщательный просмотр, ничего обнаружить не удалось. V.

При раскопках Ноин-улы в курганах обнаружены металли­ческие «песты»’. Они встретились в курганах №№ 12 и 25 группы Судзукту.^[87]

«Песты» представляют собой литую из меди палку с утол­щениями по краям. Длина колеблется между 30—36 см, диа­метр —■ от 2.5 до 2.8 см, диаметр утолщений 3.3—3.6 см. Внут ри «пестов» проходит железный стержень, четырехугольный в сечении. Сечение сторон до 0.5 см, в разных «пестах» неоди­наково. Поверхность «пестов» сравнительно· гладкая. Утол­щения начинаются незаметно, на пятом сантиметре от края, резко увеличиваясь на третьем. Наличие продольного· стержня показывает, что «пест» рассчитан на использование в виде палицы (для удара) и собственно пестом не являлся.

На этих массивных «пестах» отсутствуют какие-либо укра­шения, которые позволили бы предполагать, что они имеют какое-либо ритуальное значение. Характерно совпадение раз­мера «пестов» с длиной китайского фута. Современный китай­ский фут равен примерно 35 см. Известно, что чив конце- Хань был равен 29¹∕₃см.¹ Можно со всей определенностью утверждать, что в данном тексте имелось в· виду именно гунн­ское оружие, название которого китайцам не было известно, и они его обозначали своим термином чи.Название это не случайное, так как оно определяет единственную характерную черту оружия — размер. К месту упомянуть, что в китайско- русском словаре арх. Палладия и П. С. Попова среди бино­мов имеется следующий бином: чи ба—род флейты или клар­нета, название, данное по длине, а бином жэнъ чиперево­дится как нож и фут.^[88][89]

Мы привели текст, как он выглядит в Шицзи. Характерно, что все переводчики имеют в виду не иероглиф чуан со значением ранить, а иероглиф жэнъ со значением острое лезвие, меч и т. п. Хотя наличие меча у гуннов и не зареги­стрировано раскопками Ноин-улы, но подтверждается наход­ками в других могильниках того времени. Другие издания Шицзи также имеют в этом тексте иероглиф жэнь, равно каки Цяньханыпу.

На основании изложенного мы считаем возможным пере­водить этот текст следующим образом: Их законы: тех, кото­рые выхватывают (без причины) меч (жэнъ) и палицу (чи),—умерщвлять. Вообще же это выражение — своеобраз­ный вариант известного изречения «взявший меч от меча и погибнет».

Воспринимать жэнь чикак бином для обозначения малого меча — футового меча — нельзя, так как этому противоречит конструкция. Не может, повидимому, этот бином быть синони­

мом кинжала, так как для последнего имеется комбинация чи-те. Остается, следовательно, одна возможность — переводить иероглифы жэнь и чираздельно, через союз и, читая их как обозначения двух типов оружия — меча и па­лицы.

Ноинулинские «песты» неизвестного назначения следует, повидимому, называть палицами, имеющими в китайских текстах, посвященных гуннам, название чи.

О хозяйстве гуннов по ноинулинским курганам судить трудно, так как в могилах были, главным образом, вещи, от­мечающие положение гуннского вождя как полководца. Для указанной цели следует обратиться к иным могильникам, в ко­торых был найден материал, дающий возможность говорить о главных видах производства у гуннов—охоте.и скотовод­стве. Исторические и географические особенности отдельных районов способствовали развитию тех или иных отраслей про­изводства. Поэтому следует рассматривать археологический материал по районам. Наиболее северным из них является Минусинская котловина, район динлинов, находившихся под властью гуннов. Основной тип могильника представлен здесь погребениями Оглахты.

Оглахтинский могильник^[90]расположен на левом берегу Енисея в 60 км ниже г. Минусинска. Раскопан он был в 1902— 1903 гг. А. В. Адриановым. Погребальные камеры на поверх­ности почти ничем не были отмечены и обнаружены случайно, благодаря провалу потолка одного из погребений. Могилы были устроены в виде ямы глубиною в 1 м, стенки которой от­делены деревянным срубом (лиственница и сосна). Длина их 1.70—2.40, ширина 1.00—1.65, глубина 0.60—1.60 м. Сверху они прикрывались бревенчатым накатом. Вокруг могила была обложена слоем бересты в 0.18 м толщиною. В камерах часты погребения двух костяков в вытянутом положении. Голова по­койника обычно несколько приподнята положенным под нее куском дерева. Черепа почти все трепанированы для изъятия мозга, а трупы мумифицированы настолько хорошо, что, на­пример, у одного костяка полностью сохранилась ступня. На многих костяках сохранились остатки мышечной ткани. По­

верх лица наложены гипсовые маски, большей частью' раскра­шенные. Около покойников находилась керамика самой раз­нообразной формы, среди которой следует отметить характер­ную кочевническую круглодонную посуду, удобную для подвязывания к седлу и для полевого очага, и плоскодонные чашки (часть из них имеет ручки). В довольно значительном количестве представлена деревянная посуда, форма которой совпадала с формами глиняной керамики. Интересны находки тканей, близко напоминающие по технике изготовления и. орнаментации ткани из ноинулинских курганов (перемежаю­щиеся в шахматном порядке ромбы разной окраски). Кроме указанных предметов, в могилах находились остатки китай­ского лака, куклы, напоминающие человека; ¹из остатков пи­щи встречались — кости быка, лошади и овцы; из культур­ных растений — просо. Подобные Оглахтинскому могильнику погребения раскопаны: А. В. Адриановым в 1898—1899 гг. па левому берегу р. Абакана у Абаканской «инородческой упра­вы»; С. А. Теплоуховым в 1924 г. в долине р. Таштык у с. Батеней; Г. ΓΙ. Сосновским в 1929 п. у д. Чесной на р. Енисее исследовано ямное погребение, аналогичное раскопанному А. В. Адриановым у Думной торы близ с. Луговского. С. В. Киселевым также исследованы подобные могильц Весь этот комплекс связывается не только с Оглахтинским' могильником, но по характеру инвентаря, структуре погребения и т. д. на­ходит себе аналогии с Ноин-улой в Монголии, с Суджинским кладбищем в Забайкалье, с Катандинским на Алтае. Послед­ний могильник, а также Ноин-ула сближаются с некоторыми погребениями Средней Азии,, в частности Семиречья (вер­ховья долины р. Талас, Киргизия), раскопанными в 1898 г. Гейкелем^[91][92] и нами в 1938—39 гг.^[93] Однако по поводу датировки таштыкского типа могил и их этнической принадлежности можно высказать особое мнение.

В Оглахтинском могильнике найдены частично мумифи­цированные трупы мужчин и женщин с хорошо сохранивши­мися на них косами. Подобного типа косы обнаружены и С. В. Киселевым при его раскопках Уйбатских чаатасов.^[94]Этот весьма яркий и своеобразный прием ношения волос

появляется на территории Центральной Азии лишь в опреде­ленное время и связан с одним только народом, а именно сяньбийцами.

Из китайских источников известно, что племена сяньби — тунгусо-маньчжурской группы, хотя П. Пелльо выдвинул еще ничем не аргументированную теорию, что сяньби — тюркские племена.¹C племенами сяньби, лишь в конце ί в. появивши­мися на исторической арене, связано ношение кос у кочевни­ков Центральной Азии. По китайским источникам известно, что племена тоба явились «поколением сяньбийских косопле- тов» (Сотой).^[95][96] В 87—91 г. сяньби разбивают гуннов в Мон­голии и становятся полновластными хозяевами на территории Центральной Азии. Особого расцвета могущество сяньби до­стигает при их предводителе Таныпихуай, ставшем вождем во время правления китайского императора младшей Хань­ской династии Сюаньди (147—∙167). В период времени от 147 до 156 г. н. э. Таныпихуай производит набеги на севере, где сяньби сталкиваются с динлинами. В том же 156 г. сяньби совершают и набег на Китай в области Юнчжун.

Родственные сяньби племена тоба и их правитель Тобагуй в 386 г. завоевывают Китай и создают новую династию Тоба. Когда Тобагуй в том же году вступил на китайский престол, он приказал «в столице и за ее пределами связывать волосы на голове и носить шляпы».^[97]C этого времени распростра­няется коса и в Китае.

Со времени господства сяньби и вслед за ними племен тоба возникает в Центральной Азии обычай ношения косы. По при­веденным справкам очевидно, что проникновение этого обычая на север может быть датировано временем не раньше сере­дины II в. н. э., когда сяньбийцы столкнулись с племенами динлин —■ аборигенами Минусинского края.

На наши выводы может быть выставлено возражение, что в более раннем могильнике, например в Ноин-уле, датируе­мом началом I в. н. э.,^[98] обнаружены в большом количестве косы.^[99] Однако в условиях Ноин-улы срезанные с голов косы или имитации кос из конского волоса являлись своеобраз­ным приношением со стороны подчиненных племен в могилу

их владыки — гуннского шаньюя. Как известно, в это время сяньби находились в подчинении у гуннов и, несомненно, им могли принадлежать косы, которые были положены в могилу шаньюя Учжулю жоди.

В условиях Оглахтинского могильника похо­роненные с косами не являются представителями подчиненных племен, как в Ноин-уле. Это доста­точно экономически богатое племя, что убеди­тельно показывает инвентарь погребений. Вме­сте с тем, Оглахтинский могильник отличается от позднейших Уйбатских чаатасов, имеющих больше связей с местной культурной традицией, чем ОглахтыД Оглахтинский могильник в среде минусинских памятников явление новое, в ряде моментов как бы нарушающее закономерное раз­витие культуры племен минусинской котловины. К таким новым явлениям, не свойственным ми­нусинским памятникам, мы относим структуру погребения без курганской насыпи, косы, способ погребения на деревянном помосте, значитель­ный удельный вес китайской культуры, преобла­дание бытового инвентаря из дерева. Все эти факты дают возможность утверждать, что Оглах­тинский· могильник является памятником про­никновения сяньбийцев на север во II в. н. э. и, вероятно, синхронен ранним чаатасам. Уйбатские ча атасы, видимо, результат скрещения местных племен с сяньбийскими, после чего произошло окончательное выделение из динлинского слоя кыргызских племен.

На основании изучения материалов могил типа оглахтинского комплекса можно для Мину­синской котловины (для группы так называемых гаштыкских погребений) установить следующее:

1) Могилы, судя по тканям, идентичным тканям Ноин-улы, датируемым первыми веками н. э., относятся к периоду владычества в данном районе гуннов, и возможно, сяньбийцев, для которых Минусинская котловина, в древности на­зывавшаяся страною гяньгунь (кыргыз), с насе­лением динлинского происхождения, была их

Рис. 9. Косы в футлярах из ноинулин- ских курга­нов. Гос. Эрмитаж.

¹С. Киселев, ВДИ, вып. I, 1939.—Он же, Маска из древнейших 'Чаатас. Изв. Гос. Музея им. Η. М. Мартьянова, № 1(12), Минусинск, 1935; ср.: Л. Евтюхова. К вопросу о каменных курганах на среднем Енисее. Сб. статей по археологии СССР, M., 1939.

северной границей. Скрещение племен Центральной Азии с динлинами дало первое кыргызское этническое объединение.¹

2) Племена страны гяньгунь являлись северной частью· гуннского союза и занимались земледелием и пастушеским скотоводством, являвшимся, по всей вероятности, главной фор­мой производства. Через посредство гуннов динлины вели торговлю с Китаем, откуда они получали ткани, зеркала и т.п. в обмен! ,на продукты охоты, скотоводства и рыболовства. Дин­лины имели довольно развитые производства: керамическое» металлическое и другие.

Для характеристики территории расселения гуннских пле­мен следует отметить также могильник того времени, раско­панный в 1896—1897 гг. Ю. Талько-Гринцевичем в районе Ильмовой пади в Забайкалье.^[100][101] Этот комплекс находился в районе обитания северной части гуннских племен. Занимает он пространство 3?0.5 км и состоит из 5 групп погребений, общее число которых достигает 212;. По внешнему виду они делятся на две неравные части. Только 4 относятся к крупным,, остальные — малые. По внешнему валу большой могилы к насыпи идет вымощенный камнями накат. Начатый исследова­нием большой курган не раскопан до конца; Малые могилы представляют собой квадратную· в плане каменную площадку с треугольниками, расположенными по углам квадрата, и с не­большим выложенным камнями накатом с южной стороны. Большинство курганов квадратной в плане формы. Обычно они выстроены из поставленных вертикально по сторонам ка­менных плит, перекрытых сверху также плитами, в свою оче­редь заваленными большими камнями и землей. В могиле всегда находился срубленный из бревен гроб с досчатым лист- веничным дном, обычно прикрытый бревенчатым накатом. При­мерные размеры гроба: длина 2—2.1 м при ширине 50—80 см. Способ крепления углов такой же, как и в ноинулинских со­оружениях: короткие поперечные стенки клином входят в концы продольных. Сруб ориентирован с юга на север. Гроб обкладывался плитами, иногда — кусками красной и желтой глины.

Из находок в раскопанных курганах следует отметить в первую очередь кости животных, которые из 20 могил распре­деляются следующим образом: костей быка 19, барана 13, ко­зы 8, собаки 3 и оленя 2. Порода быка — помесь домашнего

с яком. Таким образом, як, изображение которого мы видели на ноинулинских бляхах, несомненно имел значение в разви­тии скотоводства. Из остатков диких животных найдены кос­ти кулана и оленя и только в одной могиле — птицы.

Находки остатков домашнего скота и диких животных сви­детельствуют о развитии скотоводства пастушеского типа, сое­диненного с охотой. О существовании земледелия нет никаких данных. Обращает на себя внимание отсутствие лошади и большое количество костей крупного и мелкого рогатого скота. Однако по описанным находкам нельзя -судить о составе ста­да, так как здесь мы имеем дело с могильным инвентарем, т. е. с искаженным отображением действительности. Лошадь безусловно была известна гуннам, что доказывает, в частности, нахождение в могиле остатков сбруи и удил. Удила найдены также и в- ноинулинских курганах.

В большинстве погребений найдено по одному покойнику, в редких случаях встречаются два трупа, причем второй — обычно детского или юношеского возраста. В той части, где помещался покойник, клались вещи; кости домашнего скота находились за перегородкой (гроб обычно разделялся на не­сколько частей). В обряде погребения несомненную роль играл огонь, так как в могилах находились уголь, обгоревшие со­суды и т. п.

Вещи по своему характеру можно разбить на две группы: местного и иноземного (китайского) происхождения. В боль­шом количестве встречается железо: рукояти и клинки мечей, остатки конской упряжи и т. д. Характерны для «иноземных» вещей обломки украшений и зеркала из белого- -сплава (сурь­ма?) с изображенными на них китайскими иероглифами, а также остатки тканей.

В могилах очень часты костяные изделия: «ножи», остатки черенков, трубки, обкладки луков, отделка седел и т. д.

Сосуды встречались обычно черного, красного и серого цве­та-. По качеству выделки черные сосуды гораздо- грубее красных и серых. Орнаментация бедная, техника изготовления крайне разнообразна. По ф-орміе это различной величины и объема горшки с широко открытым горлышком, с характерной закраи­ной в виде валика; устье горшка- слегка расширяется вверху. Сосуды в основном баночной формы. Реже встречаются сосу­ды с узким горлышком, с валиком на закраине и расши­ряющимся туловом, в виде а-мфо-р.

Сосуды первого типа украшены сходящимися книзу кан­нелюрами, наподобие ноинулинских. Второй тип сосудов пред­назначен, главным образом, для хранения готовой пищи или продуктов, тогда как первый — для ее приготовления. Heno-

пятно назначение одного из сосудов в виде двух цилиндров, вставленных друг в друга, т. е. сосуд с двумя стенками и об­щим дном. Керамика была найдена, главным образом, в жен­ских могилах.

Неудобный для перекочевок тип керамики, нахождение ее, главным образом, в женских могилах, преобладание остатков рогатого скота, — все это свидетельствует об оседлости, о пастушеско-скотоводческом характере хозяйства. По всей ве­роятности, имела место известная степень классового расслое­ния, сказавшаяся в наличии в составе могильника, наряду с малыми, больших курганов. Однако социальное расслоение отражено в инвентаре названного могильника намного меньше, чем в ноинулинском.

К описываемой группе гуннских памятников относится Дэрестуйский могильник, раскопанный Ю. Талько-Гринцеви- чем,¹и исследованное Г. П. CochobckhmНижне-Иволгинское городище гуннского времени.

Дэрестуйский могильник раскопан в 1900—1901 гг. на ле­вом берегу р. Джиды. В нем вскрыто 26 могил. По типу за­хоронения погребения сходны с могилами Ильмовой пади: также имели перекрытия из каменных плит и деревянные гро­бы-срубы. Ориентированы костяки головой на север. В моги­лах обнаружены кости животных — лошади, 6biκa,_iбарана, до­машнего и горного. Из инвентаря обращают на себя внимание пряжки ордосского типа со сценой дерущихся лошадей, пряж­ка с изображением борьбы мифического животного тарандра с. орлом. Орел вонзил когти в козла. Там же найдены ажурные бляхи с изображением головы быка, накладка из листового золота с изображением аргали, пряжки крестооб­разных и ложкообразных форм (фибулы) и др.

Большое место в инвентаре занимают бусы из малахита, яшмы, имитации раковины каури и настоящие раковины кау­ри и многое другое. Керамика но имела особых черт, отличных от керамики гуннского временц. C мужскими костями найдены железные удила и костяные псалии. Из вооружения отметим совместное существование бронзовых наконечников стрел и железных четырехгранных. Особо должен быть отмечен китай­ский шелк, китайская монета типа У-шу (118 г. до н. э.— 618 η. н. э.), а также на|личие кос у покойников. Весь комп-

¹Г. П. Cochobckий. Дэрестуйский могильник, ПИДО, 1935, № 1 — 2, стр. 168 и сл. Перечень работ Ю. Талько-Гринцевича дополню ука­занием на статью в «Трудах XII археологического съезда» (т. I). В своей статье (стр. 168) Г. П. Сосновский отмечает раскопанные им могилы на Нижне-Иволгинском городище; см.: ПИДО. 1934, № 7—8, стр. 150—156. Замечательные коллекции из раскопок Г. Сосновского могил гуннского времени с тканями ханьского типа опубликованы в CA, IX.

леке находок позволяет датировать Дэрестуйский могильник гуннским временем, но с нашей точки зрения скорей первы­ми веками новой эры, чем II—I вв. до н. э. К этому склоняют такие факты, как тип железной стрелы, косы у покойников, в известной степени и находка монеты, которая, видимо, исклю­чает дату II в. до н. э. Ордосского типа вещи и китайский шелк не противоречат дате I—II вв. н. э.

Большое значение имеет раскопанное Г. Cochobckhmедин­ственное пока исследованное городище гуннского времени — -Нижне-Иволгинское. Находки в открытых здесь землянках показали, что их обитатели занимались скотоводством (бык, лошадь, баран), охотой (косуля, заяц, птица), земледелием (просо) и рыболовством.

Здесь же изготовлялась керамика, характерной чертой ко­торой являются, как и в Ноин-уле, четырехугольные отпечат­ки клейм на дне сосудов. Тесто керамики, как и в ноинулин- ских сосудах, серое. Украшены сосуды орнаментом в виде во­лют и накладными валиками. Следует отметить находку об­ломка бронзовых котлов гуннского времени, а также желез­ного шлака.^[102]

Гуннские памятники Забайкалья, все более и более вводи­мые в научный оборот советскими учеными, несомненно, за­ставят впоследствии пересмотреть наше представление о сло­жении форм хозяйства и культуры гуннского племенного сою­за. Уже сейчас совершенно ясно огромное влияние южноси­бирских племен на формирование культуры гуннов, а забай­кальская часть была едва ли не основной этнической массой и экономическим тылом гуннов Монголии. Если «династия» первых шаньюев была связана с предками уйгурских племен (см. прил. III. К происхождению Огуз-кагана, стр. 223), то «независимая» экономика гуннов опирались прежде всего на забайкальские, селенгинскис племена, вошедшие в состав пле­менного союза. Об этом говорит вышеприведенный археоло­гический материал по гуннам Забайкалья, представляющий большее хозяйственное многообразие, чем соответствующие данные, относящиеся к другим частям восточной ветви гуннов.

Гуннский период на Алтае документируется небольшим количеством находок, сделанных главным образом В. В. Рад-

ловым во время раскопок в 1865 г. в урочище Катанда, по правому берегу р. Катунь (в ее верховьях).¹

К ^гуннскому периоду или, во всяком случае, к дотюрк- CKO¹My надо отнести раскопанные В. В. Радловым большой и малые курганы (кроме первого малого кургана) Катандин- ского II кладбища, Андогайские курганы и курганы Чуйской степи по р. Табажек, где следует отметить несомненные при­знаки земледелия плужного· типа —· в виде находок лемехов (Табажек и Катандинское II кладбище).^[103][104]

Самые интересные находки из большого кургана Катан- динского II кладбища представлены большим набором разных деревянных лошадок и деревянных же пряжек с изображения­ми животных и сцен борьбы зверей (львы и лось, фантасти­ческие животные и т. д.) .^[105]В ряде случаев на головках ло­шадок имеются отверстия, куда вставлялись, вероятно, оленьи рога, подобно тому, как в Пазырыкоком кургане были найде­ны лошадиные маски, имитирующие голову оленя.^[106] Подобная имитация была следствием переживания представлений, свя­занных со сменою оленя лошадью как средством передвиже­ния.^[107]

Влияние гуннов в культуре Южной Сибири, первой испы­тавшей на себе их проникновение, не исчерпывается выше­приведенным материалом. Традиции гуннских влияний С. Ки­селев видит не только в культуре типа таштык, но и в ранних чаатасах ЛІинусинского края.^[108] М. Грязнов неоднократно ука­зывал на роль гуннов в формировании культуры ранних кочев­ников шибинского этапа на Алтае.^[109] Однако исчерпывающее изложение всех этих явлений в данной работе невозможно. Отметим только, что культура Южной Сибири II в. до н. э. — j^γI—III вв. н. э. отражает большую роль гуннов. Она показы­вает, что гунны явились связующим звеном между племена­ми Южной Сибири и Китаем. Несомненно — это большая исто­рическая роль гуннов в деле военно-политического развития племен Южной Сибири. Эту же роль немного позднее они вы-

іПОЛНЯЮТ в отношении племен Средней Азии, что будет отмече­но несколько далее.

Приведенный археологический материал и общая характе­ристика гуннского общество, данная китайскими летописцами, позволяют сделать следующие основные выводы.

В экономической области гуннское общество при пре­обладании скотоводческого хозяйства, являвшегося глав­ным видом производства, знало охоту как подсобное занятие.*

В различных географических условиях, особенно у север­ных гуннов и в подвластных им областях, имело место земле­делие. Последнее развивалось постольку, поскольку шло клас­совое расслоение, в результате которого создавался определен­ный слой общества, лишенный возможности кочевать (вслед­ствие малой обеспеченности скотом) и развивающий у себя земледелие, с изменением в то же время состава стада (уве­личение количества молочного рогатого скота).

Развитие и интенсификация производства дали возмож­ность широкого использования рабов. Экспроприация личности была известна гуннскому обществу. Поступавшие в неволю рабы эксплоатировались шаньюйским родом. Военнопленные, главным образом китайцы, являлись ремесленниками, а часть пленных была использована в земледелии. Как увидим далее, в гуннском племенном союзе военнопленные китайцы пользо­вались относительной свободой, и следует, скорее всего, заклю­чить, что система рабства была патриархальной, первобытной. «Первобытность» рабства выражалась в относительной лич­ной свободе раба. Социальный строй гуннского общества при­влекал подневольное население Китая, зачастую перебегавшее к гуннам. Следы техники китайского происхождения отмеча­лись выше. Известны также на территории гуннов и городи­ща. Последние, вероятно, китайского происхождения. Однако количественный рост рабства внутри гуннского союза не мог не способствовать процессу противопоставления шаныойского рода массе гуннских племен. Система государственного управ­ления во время одного из самых выдающихся шаньюев, Модэ, его реформа (см. далее), назначение членов его рода пра­вителями отдельных частей гуннских племен показывают, что при сохранении выборности в родах в шаньюйском роде закреплялась наследственная передача должностей, против которой неоднократно выступали представители низов гуннских племен.^[110][111] Отмирание выборности и замена ее наследственной

передачей должностей отмечается Ф. Энгельсом для периода варварства. Ф. Энгельс считает, что подобной замене у древ­них германцев способствовало не только увеличение террито­рии племенного союза, при котором вообще становилось не­возможным проведение выборов, но, главным образом и в пер­вую очередь, — узурпация богатой частью родовой знати ор­ганов родOiBOiro строя. Укрепления своего господства гуннская знать достигла двумя способами: развитием рабского труда у себя в хозяйстве и превращением своего рода и племени в. дружины, окружающие шаньюя, в состав которых, очевидно, входили и вольноотпущенные рабы.

Несмотря на значительную степень классового расслоения гуннские племена еще до первых веков христианской эры сохраняют в значительной мере первобытно-общинные формы производства. Гунны искусственно сохраняют родовой строй. На его основе построено деление всех гуннских племен, орга­низация войск. По всей вероятности, у гуннов произошла смена классификаторской системы родства описательной — ха­рактерное явление при возникновении патриархально-семей­ных отношений. Свидетельством родового строя является отмеченный летописями левират, т. е. брак на мачехе и женах братьев, будучи пережитком группового брака, в данном слу­чае имеет экономический смысл, так как ведет к сохранению приданого жены и потомства в пределах данного рода после смерти мужа.

В соответствии с системой социальных отношений находятся и идеологические надстройки. В китайских летописях можно усмотреть отмечавшиеся уже указания на шаманство. Аними­стические представления и пережитки тотемизма запечатлены погребальным ритуалом гуннских могильников. Свидетель­ством тотемистических представлений являются и анализиро­ванные бляхи из ноинулинских курганов. Подчеркиваю, что это только переживания древнего тотемизма, находящие свое отражение, в частности, в зверином стиле. C точки зрения отра­жения социально-экономических условий можно рассматривать и памятники искусства из гуннских могильников, в числе кото- рых имеются и местные изделия и вещи иноземного проис­хождения. Западные грекобактрийские ткани являются здесь· элементом заносным, полученным в результате либо торговли,, либо просто грабежа.^[112] Такого же происхождения и китайские

вещи, часть которых получена в порядке дани или личных подарков китайских императоров.

На основании дошедших до нас гуннских слоев, сохранен­ных китайскими источниками, ряд ученых пытался сблизить гуннский язык с современными-—тюркскими, монгольскими, тун­гусскими и др. Такие аналогии проводили, например, Ф.Хирт,¹ К. Ширатори,^[113][114] В. Панов ^[115]и др. На основании произведенного ими анализа лингвистических данных можно утверждать, что единого гуннского языка не существовало. Гунны говорили на различных языках и диалектах, из которых позднее развились тюркские и, быть может, монгольские языки.^[116] Отсутствие еди­ного государственного языка также заставляет предполагать', что у гуннов не было еще государства. В период владычества гуннского племенного союза складывались тюркские, возможно, и монгольские племена.^[117]

Формирование же тюркского народа надо отнести к более позднему периоду — к VI—VII вв. н. э.

Совершенно ясно, что как в культуре, так и в языке гун­нов происходили значительные изменения. Общность же древнетюркских и древнемонгольских элементов широко из­вестна.

Обогащение тюркской лексики, очевидно, происходило на почве связи¹ с племенами Средней Азии.

Что это значит? Это значит, что когда развитие завоева­тельных походов гуннов приблизило, их к границам Средней Азии, к тем областям, где обитали тюркоязычные племена (например, Семиречье, Тяныпань, правобережье Сыр-Дарьи), издавна связанные с земледелием, с восточноиранскими пле­менами, то они¹ заимствовали и включили в свой словарный фонд дополнительную лексику, неведомую им, когда они господствовали в степях Центральной Азии или на равнинах Южной Сибири.

Все эти процессы скрещивания и обогащения тюркских языков происходили давно и лишь усиливались в период владычества гуннов. «Скрещивание языков — говорит И. В. Сталин — есть длительный процесс, продолжающийся сотни лет».¹

Учитывая, что в последующий период на территории· рас­пространения и движения гуннов в основном сформировались народы тюркской языковой системы, можно с большей долей вероятности предполагать, что именно тюркская речь преоб­ладала у гуннов и в гуннском племенном союзе лишь полу­чила толчок к своему дальнейшему развитию. Напомню, что И. В. Сталин указывал, что основные черты языка склады­ваются «еще в глубокой древности, до эпохи рабства».^[118][119]Следовательно, есть все основания полагать, что и тюркские языки складываются по меньшей мере с середины 1-го тысячелетия до н. э., т. е. в «скифский период».