ВВЕДЕНИЕ

Во второй половине IV в. н. э. на территории Восточной Европы, главным образом в южнорусских степях и на рав­нинах Венгрии (Паннония), появляется новое объединение ко­чевых племен, известное под названием гуннов.

В буржуазной исторической науке вопрос о гуннах был поставлен давно. Еще в середине .XVIII в. (в 1756 г.) появилась монография французского ученого Дегиня об истории гуннов, тюрок и монголов.^[6] Этим годом можно датировать начало широко развившейся дискуссии о происхождении европей­ских гуннов. Первой проблемой, вставшей с той поры перед наукой, было установление тождества азиатских гуннов, из­вестных из китайских источников, с гуннами европейскими. Устанавливая это тождество, буржуазная наука поставила вопрос о гуннском нашествии в Европу. Второй проблемой явилась этническая принадлежность гуннов. Она вызвала наи­более ожесточенные споры. Предполагали, что гунны этниче­ски были либо тюрки, либо монголы, либо финны, либо сла­вяне. В этой связи привлекались лингвистические данные (анализировались сохранившиеся в китайской транскрипции гуннские слова), археологические (устанавливалась связь с скифами), антропологические и данные письменных источни­ков. Всеми этими данными пользовались и для доказатель­ства передвижения гуннов с Востока на Запад. Были устано­влены четыре основных теории происхождения гуннов: «мон­гольская», «турецкая», «финская» и «славянская». Главными

представителями первой являются: П. Паллас, Тунман, Ф. Бергман, И. Шмидт, И. Бэр, Н. Я. Бичурин, К. Нейман, X. Хоуорс, отчасти Ам. Тьерри; представителями второй — Абель Ремюза, Ю. Клапрот, Ф. Мюллер, Жирар-де-Риалль, В. В. Радлов, Н. Аристов, Ф. Хирт, И. Блейер, В. Панов, Л. Нидерле, Е. Паркер, Ф. Шварц, отчасти А. Жардо, К· Рит­тер, Н. Толль. Сторонниками третьей теории являются: М. Кастрен, Коскинен, Вивьен де-Сен-Мартен, Уйфальви де- Мезо Ковешд, П.

История кочевых народов Центральной и Средней Азии, равно как и Восточной Европы, начиная с эпохи так назы­ваемого «Великого переселения народов», разработана очень слабо. Упоминавшийся французский ученый Дсгинь первый поставил во всей широте вопрос о кочевых народах, начиная с гуннской эпохи. Ему, исследователю китайских источников, принадлежит первое обоснованное мнение о· передвижении кочевых народов, и раньше всего гуннов, из степей Центральной Азии. Дегиня повторяли и повторяют до наших дней. Теоре­тической базой для его последователей служила буржуазная теория миграций, основой которой является идеализм и фор­мализм. Основным материалом для установления пути ми­граций являлось сходство племенных названий, запечатленных на Востоке китайскими летописями, на Западе — сочинения­ми греческих и латинских авторов. Сходство птеменного на­звания китайского «сюнну» и античного «хуни» было доста­точно для утверждения об идентичности этих двух народов, хотя история первых была закончена в начале III в. н. э., а первые достоверные упоминания о вторых появились в конце IV в. Промежуток между III—IV вв. был дан гуннам для перехода с Востока на Запад. Материала для подтверждения этой миграции не имелось, — это была догадка. Только в са­мом конце XIX в. появляются работы, в которых отдельными новыми фактами пытались подкрепить колебавшуюся иногда теорию Дегиня. Основным пороком теории миграций явля­лось то, что не учитывался среднеазиатский этап истории гун­нов и игнорировалась роль племен, входивших в состав гунн­ского племенного союза по пути его движения. Конкретные материалы по этому вопросу добыты советскими исследова­телями, и они помогают точнее раскрыть смысл скупых

известий письменных источников.

При всем разнообразии доказательств, а также формально блестящей методике исследования и известной оригиналь­ности доводов (например Ф. Хирт), буржуазная наука (не говоря уже о «кочевниковедах») исходит из мертвых, мета­физических положений. Отсутствие всякого интереса к вну­треннему строю кочевых обществ, (ориентация на изучение только внешних явлений, игнорирование единства историче­ского процесса (да и непонимание его вообще) приводит к тому, что формально иногда хорошо исполненные работы ію исследованию отдельных фактов ни в какой степени не могли пролить свет на действительную историю кочевого мира гуннского периода.

Советской исторической наукой (Г. Сосновский, К. Тревер, С. Толстов, Л. Мацулевич, М. Тиханова, М. Левченко, М. Ар­тамонов, С. Киселев, А. Бернштам и др.) вопрос о гуннах ставится совершенно иначе. Гунны и гуннское общество прежде всего ,рассматриваются нами как политическое образо­вание определенного этапа исторического ,процесса и выяс­няется их конкретная историческая роль в этногенезе народов нашей страны. Советские историки стремятся понять процесс общественного развития, который совершался в гуннское время. Это был период, когда масса разрозненных кочевых племен, в том числе многочисленные обитатели восточной части Советского Союза, оказались включенными в гуннский союз, что способствовало их объединению и более быстрому историческому развитию. Вместе с тем гуннский племенной союз в целом не имел еще прочной экономической базы и был весьма слаб в военно-административном отношении. Он даже не достиг той степени, на которой находились империи рабовладельческого или средневековых периодов Кира и Александра Великого или Цезаря и Карла Великого и о которых И.

империи не только не имели, но и не могли иметь единого для империи и понятного для всех членов империи языка. Они представляли конгломерат племен и народностей, живших своей жизнью и имевших свои языки».¹

В восточногуннском племенном союзе происходил процесс дальнейшего формирования тюркских языков. Я имею в виду процесс объединения многочисленных тюркских диалектов и наречий прежде всего Центральной Азии, Южной Сибири и на Востоке Средней Азии, т. е. на территориях, которые были охвачены воздействием гуннского племенного союза. Не­сомненно, что тюркоязычным был и правящий или, точнее, правящие гуннские роды типа Хуянь, Лань, Сюйбу и дру­гие, из которых происходили гуннские князья (шаньюи). В связи с тюркоязычностью правящего рода была обеспечена «победа» тюркских языков среди этих племен, объединенных к тому же известной общностью экономики (преобладание кочевого скотоводства).

Тем самым в этот период происходило также активное распространение тюркских языков среди восточной части племен, входивших в состав гуннской «империи», которые, выражаясь словами И. В. Сталина, «имели свою экономиче­скую базу и имели свои издавна сложившиеся языки. История говорит, что языки у этих племен и народностей были не классовые, а общенародные, общие для племен и народностей и понятные для них.

«Конечно, были наряду с этим диалекты, местные говоры, но над ними превалировал и их подчинял себе единый и общий язык племени или народности».^[9][10] В известной степени эта формулировка И. В. Сталина о положении языков в подобного типа империях применима к характеристике гуннов. Если в покоренных гуннами областях оставались свои языки (китай­ский, маньчжурские и т. д.), то среди этнически близких тюр­коязычных племен, правящих родов и племен, происходил процесс сближения диалектов и наречий.

Первую попытку дать марксистскую характеристику исто­рического развития кочевых народов в советской историче-

ской литературе мы имеем в работах С. П. Толстова.¹ Основ­ной мыслью в них является положение, что все кочевые на­роды в своем развитии прошли рабовладельческую форма­цию. Этот этап исторического развития кочевники на разных территориях проходили в разное время, и, например, туркме­ны еще накануне русского завоевания находились в стадии рабовладельческой военной демократии. Для Центральной Азии первыми носителями рабовладельческих отношений были гунны, для Средней Азии последними — туркмены. С. П. Тол­стов предполагает, что рабовладельческая формация, откры­ваемая им в военной демократии, является основой для гене­зиса феодализма у кочевников. Исследования этого автора, по­священные истории кочевых обществ, имели большое методо­логическое значение. Они резко повернули внимание советских историков к изучению внутренних процессов истории кочевых народов, прежде всего к исследованию их социально-экономи­ческого строя. Его работы побудили советских исследователей к совершенно иному рассмотрению социальной природы и по­литической истории кочевников. Свидетельством сказанному является значительное количество трудов, вышедших осо­бенно в последнее десятилетие.

Теоретические вопросы поднимались как в специальных исследованиях, посвященных истории древнетюркских наро­дов (Толстов, Бернштам), алтайцев (Потапов), якутов (Оклад­ников), казахов (коллектив авторов «Истории Казахской ССР»), узбеков (Тревер, Якубовский), таджиков (Гафуров), так и в специальных теоретических выступлениях. Укажу в этой связи на доклад И. П. Петрушевского- «И. В. Сталин об истории народов Советского Востока в средние века», где докладчик, развивая положения товарища Сталина о кочевых и полукочевых народах Востока, отмечал их роль «как за­воевателей и организаторов государств — конгломератов стран и народностей, в которых, как показывают источники, верхушки завоевателей — представители военной знати коче­вых племен, — присвоив себе разными путями земли с при­крепленными к ним оседлыми крестьянами, превращались в феодальных эксплоататоров этих последних».^[11][12]

Тезис С.

представляет собой зачатки рабовладельческих отношений. Однако следует учитывать, что в рассматриваемую пору ко­чевые общества (в том числе и гунны), как правило, пред­ставляют «варварскую» периферию крупных рабовладельче­ских центров. Большое значение сохраняют патриархальные отношения. В силу этого, кочевые общества дотюркского пе­риода, т. е. до создания государства VI—VIII вв., играют по отношению к древним государствам (Китай, Средняя Азия, Иран, античное Причерноморье, Средиземноморская антич­ность) прогрессивную роль, разрушая рабовладельческую формацию и способствуя быстрому вызреванию новых, более прогрессивных, феодальных отношений.

Напомним, что Ф. Энгельс рассматривал германское об­щество накануне завоевания Римской империи как общество типа военной демократии; ¹напомним противопоставление Ф. Энгельсом общества германцев обществу античного Рима;²напомним, наконец, аргументацию Ф. Энгельса в том, что общество древних германцев является обществом, стояв­шим на ступени доклассовых отношений.³ В то же время известны попытки буржуазных историков представить древнегерманское общество как общество классовое. Модернизация, стремление найти категории буржуазного об­щества у древнейших германцев — обычное явление в буржу­азной науке.

Так же, как и Ф. Энгельс, И. В. Сталин противопостав­ляет «варваров», в том числе и германцев, античному Риму. Разве не явствует это из замечания И. В. Сталина по поводу отношений Рима и варваров: «.. .не-римляне, т. е. все «вар­вары», объединились против общего врага и с громом опро­кинули Рим».⁴ И. В. Сталин расширяет по сравнению с Ф. Энгельсом понятие варварской периферии, относя к ней совокупность всех племен, а не только германцев. И. В. Сталин рассматривает «варваров» и античность как разные системы общественных отношений. Совершенно ясны эти указания Ф. Энгельса и И. В. Сталина.

Остановимся подробнее на указаниях Ф. Энгельса, посвя­щенных истории этого периода, ибо последующее изложение истории гуннов есть, по существу, анализ социально-экономи­ческих явлений последнего этапа первобытно-общинного строя.

Известно, что по Ф. Энгельсу, давшему развернутое опре­деление, возникновению классового общества предшествовал

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч_ъ т. XVI, ч. I, стр. 109 сл.

² Там же, стр. 126 сл.

³ Там же, стр. 133.

⁴ И. Сталин. Вопросы ленинизма, изд. 11-е, стр. 432.

П"

длительный период развития и сложения класса непосред­ственных производителей и форм его эксплоатации. Сложение класса непосредственных производителей и их экспроприация (первой формой которой является !рабство) вызывают разви­тие классовых противоречий, неизбежно приводящих к воз­никновению государства. Появление рабства есть закономер­ное начало этого процесса.

Возникновение патриархальных отношений, в связи с раз­витием рабства и скотоводства, приводит, по заключению Ф. Энгельса, к новой ступени общественных отношений, к «высшей ступени варварства».

Характеризуя германцев перед завоеванием Рима как вар­варов, Ф. Энгельс особо отмечает роль их родового строя как 'систему социальных отношений и учитывает расслоения гер­манского общества уже в ту эпоху. Классовое расслоение приводит к возникновению государства. Государство у гер­манцев возникает окончательно из синтеза доклассового, вар­варского и античного обществ. В этом синтезе происходит 'процесс возникновения государства, возникает и народность ■с общей территорией. Процесс трансформации старых перво­бытно-общинных отношений в классовые Ф. Энгельсом резю­мирован следующими словами:

«Союз родственных племен становится повсюду необходи­мостью, а вскоре становится !необходимым даже и слияние •их и тем самым слияние отдельных племенных территорий в одну общую территорию всего народа. Военачальник наро­да — rex, basileus, Uiiudans — становится необходимым, постоянным должностным лицом. Появляется народное собра­ние там, где ено еще не существовало. Военачальник, совет, народное собрание образуют органы развивающейся из родо­вого строя военной демократии. Военной потому, что война и организация для войны становятся теперь нормальными функ­циями народной жизни. Богатства соседей возбуждают жад­ность у народов, которым приобретение богатства предста­вляется уже одною из важнейших жизненных целей. Они вар­вары: грабеж им кажется более легким и даже более почет­ным, чем упорный труд. Война, которую раньше вели только для того, чтобы отомстить за нападения, или для того, чтобы !расширить территорию, ставшую недостаточной, ведется те­перь только ради грабежа, становится постоянным промыс­лом. Недаром высятся грозные стены вокруг новых укреплен­ных городов: в их рвах зияет могила родового строя, а их ■башни упираются уже в цивилизацию. То же самое происхо­дит и внутри общества. Грабительские войны усиливают власть верховного военачальника, равно как и второстепен­ных вождей; обычное избрание их преемников из одних и тех

же семейств мало-по-малу, в особенности со времени установ­ления отцовского права, переходит в наследственную власть,, которую сперва терпят, затем требуют и, наконец, узурпи­руют; закладываются основы наследственной монархии и на­следственного дворянства. Так органы родового строя посте­пенно отрываются от свонх корней в, народе, в роде, в фрат­рии, в племени, а весь родовой строй превращается в свою противоположность: из организации племен для свободного’ регулирования своих собственных дел оно превращается в. организацию для грабежа и угнетения соседей, и соответствен­но этому его органы из орудий народной воли превращаются в самостоятельные органы господства и угнетения, направлен­ные против собственного народа. Но этого никогда не могло бы случиться, если бы- алчное стремление к богатству не раскололо членов рода на богатых и бедных, если бы «иму­щественные различия внутри одного и того же рода не пре­вратили общность интересов в антагонизм между членами р-ода» {Маркс} и если бы распространившееся рабство не повело уже к тому, что добывание средств к существованию собственным трудом стало признаваться делом, достойным лишь раба, более унизительным, чем грабеж».¹

Эти слова Ф. Энгельса показывают процесс нарастания противоречий, приводящий к возникновению государства, о· чем он в другом месте говорит: «Родовой строй отжил свой век. Он был разрушен разделением труда и его послед­ствием — разделением общества на классы. Он был заменен государством».^[13][14]

Военно-демократические объединения варварских племен- возникают как закономерный антипод рабовладельческих го­сударств. Мы не знаем рабовладельческих государств без вар­варской периферии. И когда в Китае формируется рабовла­дельческое государство времени Чжоу и Ханьских династий,^[15]то в это время в степях Центральной Азии складывается племенной союз скифского типа, а затем гуннский союз, как варварская периферия рабовладельческого Китая. Террито­риально расширяющиеся гуннские объединения в Средней; Азии организуют варварскую периферию среднеазиатской ан­тичности, хотя эта варварская периферия возникла еще за­долго до появления гуннов и гунны ее лишь активизировали.. Роль гуннов в конечном счете завершилась в Средней Азии созданием эфталитскогю государства. В пределах Европьн

гунны сыграли не последнюю роль в разгроме античного При­черноморья и, в известной степени, Римской империи в целом, причем завершили эти процессы, подобно эфталитам в Сред­ней Азии, в Восточной Европе древние славяне и авары.

Хорошо резюмирует этот процесс С. П. Толстов, в сле­дующих словах: «Общий кризис рабовладельческого мира, опрокинувший Римскую империю и разрушивший государство древнего Китая, не миновал и Средней Азии. BVb.кушан- ■ское царство падает под ударами варварских племен, высту­пающих здесь под тем же именем, что в IV в. в Китае и в IV—V вв. в Европе — под именем гуннов».¹ В согласии с этой точкой зрения мы писали о роли гуннов в истории ан­тичного мира.^[16][17]

История гуннов, западных и восточных, не перестает инте­ресовать и современных исследователей как специально, так и в связи с другими сюжетами.

Из последних советских исследований следует прежде все­го отметить монументальный труд С. В. Киселева,^[18]во второй части которого под названием «Гунно-сарматское время» ав­тором уделено немало места гуннской проблеме. Автор вклю­чает в этот раздел рассмотрение культуры Пазырыкских кур­ганов, относимых другими исследователями к предшествующе­му «скифскому» периоду, и тыштыкские памятники Енисея.

Обращая главное внимание на развитие культуры, автор подчеркивает, что «впервые в Центральной Азии слагалось варварское государство, племенной аристократии, опиравшей­ся на богатство и силу, созданные применением рабского труда и примитивной эксплоатацией соплеменников. Впервые ^создавалась политическая система, впоследствии надолго ставшая характерной для истории Центральной Азии. Войны и добыча ослабляли на время глубокие противоречия, разви­вавшиеся внутри великой «империи» хунну. Но это же пред­определяло конечное ее падение. Вместе с тем неизбежная военная активность обусловливала быстрое расширение «им­перии шаньюев» до фантастических пределов. А это обозна­чало включение в одно целое самых разнообразных областей с различными общественными и культурными особенностями. Несмотря на условность централизации, отличавшей «импе-

рию» хунну, не могло не происходить СЛИЯНИЯ ЭТИХ особенно' стей и образования на их основе новых форм культуры и об­щественных связей». ¹

Анализ не только материальной и культурной основы, но и социально-экономических противоречий в гуннском обществе составляет характерную черту советских исследований.² Именно эти положения и вызывают злобный протест со сто­роны буржуазной, прежде всего националистической, профа­шистской турецкой историографии. Турецкая историография, «отуречивая» все кочевые общества Востока, стремится пред­ставить их как гармоничные образования, где идиллическое ■соглашение аристократии с рядовыми кочевниками служило базой величия «предков», основой «несокрушимой» силы за­воевателей, якобы способных, в силу природных, расовых качеств, держать мир в повиновении.

В этом духе изготовляется продукция турецких «истори­ков», в этом плане развивается их «критика» трудов совет­ских исследователей, с новыми материалами которых даже они не могут не считаться. Характерны, например, такие сло­ва из одной рецензии на мою работу о гуннах³Абдулька- дира Инана: «Этот этюд Бернштама, если отбросуть в сто­рону рассуждения, которые он выдвигает для выявления на­личия «классовой борьбы» у гуннов (курсив наш, — А. Б.), весьма важен и является произведением, помогающим изуче­нию истории гуннов».⁴

Абдулькадир Инан не хочет понять, что только анализ со­циальных противоречий и дал мне возможность разъяснить причины раскола гуннов на две группы, северных и южных, что и помогает «изучению истории гуннов». Таким образом, наиболее «объективные» референты советской науки на стра­ницах турецкой печати обрабатывают наши труды, безнадежно пытаясь искоренить все то, что составляет основу, «душу» со­ветских исследований. Не случайно, именно они, довольно ча­сто почти слово в слово переводя наши работы, как бы не­заметно вставляют перед нашими этническими наименования­ми древних культур эпитет kδk tiirk, т. е. «голубые тюрки», не только «отуречивая» древние этнические массивы Средней

¹C. В. Киселев, ук. соч., стр. 177.

² В общем труды советских исследователей достаточно широко из­вестны за границей (см. например: Y. Werner. Ein hunnischer Lager der Han-Zeit in Transbaikalien, Sinica, 1939, стр. 193—196, многочислен­ные рефераты X. Фильда в «Antiquities», «American Journal of Archeology* и τ. д.) и несмотря на это они довольно часто замалчиваются.

³ Из истории гуннов I в. до н. э. Хуханье и Чжичжи шаньюи. СВ, J, 1940.

⁴ Belleten Tiirk Tarih Korumu, VII, вып. 28, Ankara, 1943, стр. 379.

15

и Центральной Азии, а «уточняя» их мнимую турецко-мало- азийскую принадлежность.

Интерес к гуннскому вопросу и сейчас сохраняется (пожа­луй даже возрос) в буржуазной литературе Европы и Аме­рики. Нам уже доводилось отмечать монографию Мак-Говерна по этому вопросу. Известна и недавно вышедшая в Англии монография Е. Томпсона «История Аттилы и гуннов»,¹ где все чаше и чаще, не без влияния трудов советских исследова­телей, ставятся (но не решаются) вопросы экономики и со­циального строя, которые весьма далеки от рассмотрения всей сложной совокупности проблем, привлекающих внимание советских исследователей.

Советские исследователи не полемизируют о методе, они не расходятся в оценке общей исторической перспективы. Мы не упрощаем проблем «отбрасыванием» в сторону решаю­щих, основных положений, как это «рекомендуют» Абдулька- дир Инаны, а ставим их в основу своих исследований.

Характерно, что лейтмотивом современной англо-амери­канской буржуазной научной прессы является активная борь­ба против связи восточных гуннов с западными и стремление видеть в западных гуннах, сложившихся на территории Вос­точной Европы, только разрушителей европейской «цивилиза­ции». Такова точка зрения упомянутого Е. Томпсона в Анг­лии, Отто Мэнчэн Хэлфэна в Америке.^[19][20] Этот интерес и свое­образная трактовка исторической роли гуннов имеют в рабо­тах буржуазных авторов определенный политический смысл: — Азия всегда была врагом Европы.

Совершенно естественно, что говоря о прогрессивности движения гуннов, мы меньше всего предполагаем противопо­ставлять культуру гуннов кочевников культуре земледельцев. Гунны были и оставались «варварами», которые в процессе завоевания разрушали большое количество производительных сил оседлых, земледельческих районов, уводили в плен и обращали в рабство множество людей, не говоря уже об уни­чтожении населения в результате военных набегов.

Неправильным было бы приукрашивать эту историческую деятельность. Суть прогрессивности заключается в другом. Гуннское завоевание, которое часто отождествляется с анало­гичными завоеваниями кочевниками оседлой полосы, напри­мер с монгольским завоеванием, объективно исторически было иным. Монголы действовали в совершенно другой исто­

рической обстановке. Они разрушали молодой, тогда про­грессивный феодальный строй, они возвращали общество в исходные, давно уже пережитые отношения, они топили население завоеванных стран в !потоках крови ·— это было «иго кровавого болота».

Гуннское завоевание проходило в принципиально отличных исторических условиях, в условиях разложения рабовладель­ческих отношений, в условиях длительного и затяжного кри­зиса рабовладельческой системы производства. В этих усло­виях варварское завоевание было едва ли не главным толч­ком, определившим крушение рабовладельческого строя и генезис феодальных отношений. Уже в самом акте завоева­ния и установления дани рождались примитивные формы фео­дальной зависимости, более прогрессивные, чем эксплоатация- раба. Это «обновление» Европы буржуазные ученые приписы­вали германским племенам. Мы считаем, что эта роль была выполнена прежде всего племенами, объединенными в гунн­ском племенном союзе. Среди них видную роль играли пле­мена Средней Азии и Восточной Европы и прежде всего- славянские. В значительной степени славянские племена и определили рост культуры завоевателей гуннов, выходцев из. Средней Азии.

Культура гуннов на разных этапах их развития была раз­личной. Культура оседлого населения была всегда выше и сильней и культура славянских племен в значительной сте­пени победила культуру гуннов Средней Азии. К сожалению, эта тема весьма мало разработана и, следовательно, общая картина западногуннского племенного союза еще остается неполной.

Гуннский племенной союз в Средней Азии играл еще и ту положительную роль, что он способствовал объединению кочевых племен Средней Азии и подготовлял сложение таких народностей, как киргизы, казахи, в известной мере и турк­мены. В этом отношении он логически продолжает ту линию исторического развития, которая наметилась со времени обра­зования скифских племенных союзов. К тому же и скифские и гуннские племенные союзы развивались, во-первых, в сходных исторических условиях рабовладельческой формации, во-вто­рых, в родственной этнической среде, в-третьих, в тесном взаимодействии с теми местными племенами, роль которых была исключительно велика, хотя и слабо отразилась в пись­менных источниках из-за внимания древних авторов к истории только господствующих племен. В этом плане значение архео­логического материала особенно велико и ему принадлежит будущее в окончательной разработке этого вопроса.

В настоящей работе главное внимание посвящено истории

гуннов и послегуннских образований (до тюрок) на Востоке и затронута история западных гуннов и аваров, в основном, в Восточной Европе. История аваров в Западной Европе осве­щена в минимальной степени. Эфталитской проблеме, заслу­живающей специального внимания, уделено внимание по­стольку, поскольку она связывает историю восточных и за­падных гуннов.

На доступном материале мы попытаемся проследить, как отдельные части распадающегося вюсточногуннского племен­ного союза откочевывали из Центральной Азии на запад, как они скрещивались с местными племенами и постепенно до­стигли южнорусских степей и Западной Европы.^[21]

Вне учета роли местных племен, вливавшихся в состав гуннского племенного союза, история последнего не может быть восстановлена.

Предлагая вниманию читателей настоящую книгу, автор видит основную задачу ее в том, чтобы привлечь внимание ис­следователей к обсуждению прежде всего общеисторических проблем, связанных с временем «великого переселения наро­дов». Если творческая дискуссия на основе изучения фактиче­ского материала, в свете идей марксизма-ленинизма, даст возможность выработать общее отношение советской истори­ческой науки к этой большой и важной проблеме, то задачу, которую поставил перед собой автор, выпуская настоящую книгу, он будет считать выполненной.