Глава 9 ЕВРО-АЗИАТСКИЕ ПОТОКИ. СКИФЫ

Древние оставили нам представление о Евразии как о мире без границ. Народы, которые населяли его, скрыты за пеленой легенд и неясных традиций и не поддаются хронологическому определению.

Киммерийцы, скифы и сарматы поочередно заняли район Понта, к которому тяготели основные интересы греческих городов и азиатских государств, находящихся в контакте с эллинистической

цивилизацией; вот почему наши знания об этих народах доста­точно прозрачны, хотя не исключают легендарных и фантасти­ческих данных. Наш основной источник — «История» Геродота, вокруг которой можно сгруппировать всю серию классических источников; упомянем, кроме того, ассирийские документы пред­шествующей эпохи и аллюзии китайских источников. Именно благодаря этим контактам окраинных земель народы Востока за­няли место в истории древнего мира.

В IX—VIII вв. до н. э. степи, расположенные к северу и во­стоку от Казахстана, которые видели развитие цивилизаций Андроново и Амирабад, были заняты народами кочевников- всадников — киммерийцами. Они совершали опустошительные набеги вплоть до Малой Азии; некоторые ученые обнаружили следы их присутствия в Центральной Европе и Италии, но, возможно, речь идет всего лишь о предметах, имитирующих восточные формы. В эту эпоху Ближний Восток испытывает встречный удар азиатских событий. В самом деле, китайский император Суан теснит к западу Гиунг-Ну, племя воинственных кочевников Центральной Азии, которые иногда считались пред­ками гуннов: именно они потеснили своих западных соседей, которые со своей стороны напали на племена, жившие еще за­паднее. Массагеты, осев в верховьях бассейна Оксуса (в настоя­щее время Амударья), были вовлечены в это общее движение: они заняли территории скифов, которые напали на киммерий­цев понтийских степей. Последние, признав поражение, отдают свои территории противнику, уходят через Кавказ и сосредото­чиваются в Урарту, где их настойчиво преследуют скифы. Так исчезло Урартское царство; в стенах среди развалин крепостей Армении еще можно увидеть характерные для скифов трехгран­ные стрелы. Быстрые разрушения объясняются вторжением скифской конницы: впервые Юго-Восточная Европа испыты­вала потрясение от действий организованной конницы. Ким­мерийцы нашли последнее прибежище в Малой Азии. Опусто­шая Фригию (595 г. до н. э.) и Лидию, они грабят греческие го­рода ионийского побережья и исчезают из истории. В то же время скифские племена, оставшиеся в Западной Азии, достиг­ли окраин Ассирии, с которой они станут союзниками: неуто­мимые, они устремились через Средний и Ближний Восток

и достигли Египта, где фараон Псамметих I заплатил им дань, чтобы они ушли (611 г. до н. э.). Но мидийцы, целью которых было захватить Ниневию (612 г. до н. э.), разворачиваются про­тив них. Скифы, разбитые, вновь пересекают Кавказ и остают­ся в Южной России. Так после долгих волнений восстановился баланс сил, а скифы вступили в период интеграции и ассими­ляции покоренных народов.

В 514 г. до н. э. Ахеменид Дарий I, правитель персов, кото­рый завоевал Малую Азию и покорил ионийские города, орга­низовал кампанию против скифов. Его успех удвоился: европей­ская Греция была лишена основной части снабжения и были ос­лаблены формирования, которые могли угрожать на севере новой империи «великого царя». Он пересек Геллеспонт и, совершая ок­ружной маневр, начиная с Фракии, проник в Скифию. Но его попытка потерпела неудачу перед тактикой выжженной земли, используемой скифами: они отступили вглубь, опустошая все на своем пути, персидская армия была вынуждена продвигаться по пустыне. Согласно рассказу Геродота, их царь ответил на посла­ние, которое отправил ему Дарий, вызвав этим тщетную погоню за неуловимым врагом. Эта стратегия была естественной у ко­чевников, которые не имели ни городов, ни постоянных защи­щенных поселений. Греки, пользуясь неудачей персов, объедини­лись со скифами для совместных действий; но Спарта отстрани­лась, беспокоясь, скорее всего, о вероятных последствиях внутри Греции и последствиях персидского контрнаступления. Несколь­ко лет спустя, в битве при Марафоне (490 г. до н. э.), она не при­шла на помощь Афинам. Скифы заняли Фракию, которая была включена в сферу афинского влияния; Херсонес управлялся афи­нянином Мильтиадом. В V в. до н. э. Афины пришли на смену ионийским метрополиям, оккупированным персами, и захватили

инициативу в организации торговли в понтийском регионе. С тех пор связи, которые объединяли греческие города и скифов, выхо­дят на свет: противники первых оказались также противниками вторых.

В пределах степи образовалось конфедеративное государ­ство, которое включало полуостров Тамань и племена Кубани, а также коренные сообщества, группировавшиеся вокруг Панти- капея, которые были подчинены в первые десятилетия V в. до н. э. власти Археанатидов, выходцев из Ионии, — власти, которую Диодор представляет как настоящую наследственную монархию. Пантикапей, крупный портовый и производственный центр со смешанным греческим и скифским населением, занял главен­ствующее положение в Боспорском царстве, в первую очередь экономически. Кроме греков и скифов в этом участвовали фра­кийцы — именно от них произошла династия Спартокидов, ко­торые управляли Пантикапеем начиная с 40-х гг. V в. до н. э. Ар- хеанатиды и Спартокиды укрепляют греческий элемент, объеди­няя в греческой системе несколько новых городов, но этим они способствовали, тем не менее, развитию коренного населения, которое извлекло из этой интеграции значительную выгоду. Бос- порское царство было культурным и экономическим посредни­ком между греческим миром и Скифией, находившейся под вла­стью кочевников. Его политическая оригинальность заключалась в примирении монархического режима и полисного строя (Рос­товцев), что отразилось в двойном названии местных правите­лей: архонты по отношению к грекам и цари (басилевсы) для ко­ренных жителей, — предвосхищая аналогичные компромиссы эл­линистической эпохи. Греко-скифское искусство иллюстрирует этот синтез, параллельное и взаимное превозношение его состав­ляющих. Филэллинизм скифов и факт, что политический гори­зонт греков не ограничивался узкими приморскими зонами, объясняют нейтралитет последних перед проникновением ски­фов на Балканы. Они достигают Румынии в середине IV в. до н. э., возможно, под давлением сарматов, своих восточных соседей. Это были кочевники, принадлежавшие к той же лингвистиче­ской группе, что и скифы, и к достаточно близкой цивилизации, хотя в целом и немного более отсталой. Этот воинственный на­род, где молодые девушки сражались наравне с мужчинами, поро-

дил миф об амазонках задолго до их появления в историческом и этнографическом пространстве греков.

Македония, ослабляя мир греческих городов, способство­вала иранизации смешанной среды северного побережья Пон­та. Ее политическая роль переместилась в Азию, где на руи­нах империи Ахеменидов образовались государства диадохов; в то время как сама Македония была уменьшенным придат­ком греко-азиатской системы, греческие города Северного Пон­та оказались во власти скифов. Эта ситуация сказалась особен­но в Ольвии, древней милезийской колонии, которая еще не­давно была могущественным посредником между скифскими племенами и греческим миром. В итоге город полностью ока­зался в руках скифов; их царь Скилур к 110 г. до н. э. начал че­канить свою монету. В то же время в районе Крыма, организо­ванном по эллинистическому типу, на пространстве между Ку­банью и Дунаем, распространялись за счет греков скифские элементы. Компромисс Спартокидов со временем стал недопу­стимым. В конце концов греческие города вынуждены были обратиться за защитой к правителю Понта Митридату VI Евпа- тору, который заменил локальные династии, а затем, после пора­жения, которое ему в Азии нанес Помпей (66 г. до н. э.), сконцен­трировал на Босфоре все оставшиеся силы в целях наступления на Рим. Но этот замысел потух после его смерти, а Боспорское государство, входившее тогда в орбиту римских интересов, ста­ло вассалом империи, тогда как скифский элемент оказался пол­ностью раздробленным.

к к к

Таковы главные направления истории скифов — народа, который античные авторы считали самым древним на земле.

Национальная традиция связывает происхождение скифов с мифическим царем Колаксисом: он разделил свое государство между тремя своими сыновьями, отсюда появилось деление войск на три части, которое сохранялось в течение многих веков. Геро­дот, вернувшийся в Ольвию, чтобы собрать материалы об этом народе, выделил несколько племен скифов-земледельцев и ски­фов-кочевников — первые подчинялись «пахарям», а другие — царским скифам, обосновавшимся на берегах Дона. По ту сто­рону реки, согласно Геродоту, вплоть до Уральских гор простира­лась обширная зона смешанных, наполовину греческих, этносов, естественно ограниченная горами. Некоторые оседлые народы, возможно в большей степени смешанные, были покорены всад­никами, которые образовали аристократию, напрямую подчинен­ную царям. Археологические данные указывают, кроме того, на многие аспекты их экономики, социальной жизни и организации.

Для кочевников основным ресурсом являлось скотоводство: оно снабжало продуктами, давало материал для одежды и позво­ляло, кроме того, проводить свою политику на обширных тер­риториях. Скифы — мы уже говорили об этом — появились в истории как первый в евро-азиатском пространстве крупный на­род всадников. Данная территория характеризовалась условия­ми, особенно благоприятными для земледелия, следы которого обнаружены в южных пределах современной России и свидетель­ствуют о том, что часть кочевников адаптировалась к оседлому образу жизни, к экономике, по сути своей земледельческой. Эта эволюция в некоторой степени параллельна эволюции кельтов Галлии. Кроме того что они жили в деревнях, пахари отличаются

от кочевников также религиозными институтами и наличием хра­мов. По уровню их экономика не сравнима с экономикой степных кочевников, а социальное неравенство у них было менее явным. Именно им принадлежит заслуга в реализации экономической интеграции с греческими городами и факториями, через которую скифский мир вошел в жизнь Средиземноморья. Греки нуждались прежде всего в зерне — бедная земля их родины не способна была прокормить непрестанно увеличивающееся население. Продукты рыболовства, особенно тунец и осетр, и скотоводства — мясо, молоко, кожи — становились объектами торговли, так же как рабы. Кроме вина, до которого они были большие любители, бижуте­рии и керамики, скифы покупали предметы из металла. Последняя деталь остается неясной, поскольку сами скифы были известны­ми металлургами: греческая импортируемая продукция, то есть произведенная не в прибрежных городах Понта, не выходила за пределы соседних с морем регионов. Художественная индустрия греков Понта, о которой мы поговорим позже, адаптировалась к стилю скифов, не без принуждения. Возможно, речь идет о насто­ящей конкуренции между греческим и скифским производством, в которой экономические обстоятельства сопровождались поли­тическими действиями и сменой тенденций. Город Ольвия распро­странял свою продукцию в основном во внутренних регионах, вдоль Днепра до Киева и частично в верховьях Днестра и Верхне­го Бута; на востоке она обнаруживается вплоть до Среднего Урала, но лишь спорадически.

Нужно разделять на необъятном пространстве скифского влияния экономику западную, сосредоточенную в греческих и греко­скифских городах Черного моря, населенных скифами-пахарями, таких как Каменское и Никополь, и основанную на различных, дополняющих друг друга элементах — земледелии, скотоводстве, индустрии. Драгоценные металлы поставлялись с Уральских гор, с которыми связана легенда об Аримаспе — хранителе великих сокровищ. Этот сектор характеризуется открытостью для морских отношений и доминированием скифов-кочевников, могуществен­ной аристократии, о богатстве которой свидетельствует убранство курганных погребений. Большое количество греческих амфор до­казывает продолжительность отношений с эллинистическим ми­ром: Аттика была, особенно в V—IV вв. до н. э., одним из наиболее

активных центров скифского товарообмена. Внутренние террито­рии поддерживали интенсивные и непрерывные торговые отно­шения с Персией и, более или менее непосредственно, с Востоком. Напротив, восточная экономика, как показали находки на Алтае, основана на кочевом земледелии, отношениях большой амплиту­ды, от Китая до Персии, и в основном на караванной торговле. Поразительные культурные аналогии между этими двумя про­странствами наталкивают нас на мысль, что они образовывали фундаментальное экономическое единство, имевшее вариации лишь в деталях, зависящих от окружающей среды. Охота и ры­балка повсюду занимали важное место в снабжении пищевыми продуктами и обеспечивали, кроме того, особенно охота, необхо­димым сырьем ремесленников.

Скифы, несомненно, были самым богатым народом Антич­ности благодаря золоту. Изобилие этого металла в украшениях, вооружении и конской сбруе остается объектом изумления, хотя скифские могилы были разграблены в различные времена, древ­ние и относительно недавние. Огромное количество драгоцен­ных предметов, привезенных или произведенных на месте, кожи, ткани, меха производят впечатление невероятной роскоши и сви­детельствуют о контактах, гораздо более широких, чем контакты любой другой западной страны.

Цари и члены крупных аристократических семей были об­ладателями огромных ресурсов. Подробное описание захоронений на Алтае очень показательно в этом отношении. Скифы, согласно общему доисторическому обычаю, верили, что найдут в потусто­роннем мире условия земной жизни: погребения содержали все то, что принадлежало умершему при жизни, включая жен, рабов и лошадей. Число этих животных, принесенных в жертву в момент погребения господина, варьируется в зависимости от зон; в не­крополях Кубани их насчитывается несколько сот. Этот погре­бальный ритуал доказывает, что разведение лошадей, исполь­зовавшихся в качестве транспортного средства, необходимого и в земледелии, и в войне, было как раз одним из наиболее важ­ных ресурсов. С другой стороны, факт, что в более бедных захоро­нениях обнаруживается лишь небольшое их число, даже если они не были просто символически принесены в жертву, подтверждает ощутимое неравенство в распределении богатств.

Рассмотрим подробнее европейский сектор, который непо­средственно интересует нас. Археологические находки позволяют сегодня представить эволюцию, немного отличную от традици­онной точки зрения: между VIII и VII в. до н. э. на правом берегу Днепра появляются небольшие укрепленные поселения, которые были оставлены к середине VII в. до н. э. — в эпоху, когда обра­зуются более обширные агломераты, оснащенные менее прими­тивными укреплениями. Переход от ограниченной племенной си­стемы к более обширным сообществам совершился, таким об­разом, прежде, чем скифы окончательно закрепились на данной территории. Впрочем, здесь сохраняется преобладание послед­них, что не исключало из жизни предшествующее коренное на­селение, которое было весьма активно ассимилировано, тогда как в степях, от Волги до Азовского моря, оседлое скотоводство уступило место перегонному. Во всей южной зоне и некоторых внутренних регионах, в Киеве, Полтаве, Кракове и на нижних те­чениях Днепра и Буга, обнаружена целая группа стоянок и не­крополей. Обширное поле Каменское, обнаруженное близ Нико­поля, на берегу Днепра, считается столицей скифской монархии, которая активно развивалась в VI—II вв. до н. э. Занимая пло­щадь более семи квадратных километров, она являлась метал­лургическим центром, снабжаемым сырьем из железных рудни­ков соседней стоянки Кривой Рог. Внутри города каменные дома, имевшие анфиладу из двух-трех помещений, принадлежали до­вольно зажиточному классу и занимали ограниченную площадь; а более распространенные скромные жилища были построены из дерева и имели овальную форму.

Современное Каменскому, но не столь значительное поселе­ние Широкая Балка, по-видимому, было в конечном итоге погло­щено Ольвией. Многочисленные ямы-хранилища, например в Николаеве, показывают, что основной деятельностью являлось создание запасов зерна, предназначенного для экспорта за море. В качестве хранилищ использовались также круглые хижины не­большой стоянки Немирово, близ Винницы, возникшей в VII в. до н. э. и оставленной в середине V-в. до н. э. Стоянка Карповка носит тот же сельскохозяйственный характер. Поселения Крыма и прибрежной континентальной части почти все оседлые. Сущест­вование жилищ, особенно крупных, доказывает, что кочевничество

не было общим феноменом; впрочем, практика металлургии и земледелия неизбежно предполагает оседлость населения. Счи­тается, и не без оснований, что эти поселения были заняты сме­шанными группами, включавшими скифские элементы в ста­бильную локальную основу.

Город Неаполис (Симферополь) — ключевое место скиф­ской династии в Крыму в позднюю эллинистическую эпоху — является исключением: основанный только в III в. до н. э., свои­ми каменными оборонительными сооружениями и наличием общественных и жилых строений каменной кладки он явно сви­детельствует о греческих влияниях.

В континентальной жизни превалировало скотоводство, практикуемое в оседлых поселениях: многочисленных деревень Средней Волги, которые растягиваются до бассейна Оки и даль­ше на запад до Эстонии, насчитывают, по крайней мере наибо­лее древних, около пятисот; состоящие из полуземлянок, распо­лагавшихся вдоль рек, эти поселения составляют дьяковский культурный тип, по названию деревни Дьяково близ Москвы. Эти группы были причислены к австро-венгерским народностям. Небольшие размеры поселений показывают ограниченную орга­низацию патриархальных сообществ, которые совсем не имели металлов и широко практиковали костяной промысел. Поэтому подобные деревни получили название «костяные стоянки».

Начиная с VIII—VII вв. до н. э. в бассейне Камы наблюдает­ся развитие достаточно ограниченной цивилизации Ананьино: речь идет о культуре «запоздавшей» бронзы, характеризуемой жилищами, близкими к дьяковскому типу, и некрополями, со­держимое которых, весьма богатое, украшено анималистически­ми и геометрическими мотивами. Напрямую она продолжается в культуре Пьяный Бор, которая определяется к 300 г. до н. э., воспроизводит те же типы сооружений, практикует железную ме­таллургию и использует фигурный и символический орнамент. К ней относят многочисленные культовые холмы, содержащие слои пепла и костей.

Социальная организация базировалась на монархическом режиме на юге и юго-востоке, то есть на территории Кубани, куль­тура которой отличается от собственно скифской цивилизации лишь в деталях, тогда как их общий уровень вполне сопоставим.

Только у царских скифов существовали правители. Чем больше мы обращаемся к внутреннему устройству, тем больше кажется, что социальное единство было фрагментарным; в более южных областях совпадение экономических интересов и возможность интеграции в общую политику привели к образованию сооб­ществ с централизованной властью — за исключением Боспор- ского царства, — которая подразумевала гегемонию некоторых племен, например царских скифов. Кельтский мир пережил сход­ную эволюцию. В поселениях, о которых идет речь, прослежива­ется также очевидный параллелизм с галльским оппидумом: едва ли можно говорить о столицах, они определяются скорее эконо­мическими и стратегическими функциями, чем политическими в узком смысле слова. Распространение во времени и простран­стве монументальных родовых захоронений свидетельствует тем не менее об относительной стабильности главных центров скиф­ского мира. Таким образом, традиция, восходящая к Геродоту, который представляет скифов живущими в повозках, не соот­ветствует не только реальности в целом, но и феномену оседлого поселения. Кочевничество, кроме того, не позволяло организо­вать систему дистриктов, о которой говорит сам Геродот.

Скифская религия скорее всего не подвергалась значитель­ным модификациям с течением времени, и рассказ Геродота, где основные божества обозначены греческими именами, является примером интерпретации, а отнюдь не свидетельством греческого влияния. Скифские культы имели в некоторых городах особен­ности, но не стоит объяснять их ассимиляцией. Смерть мудрого Анахарсиса, убитого по приказу своего брата за участие в гре­ческих обрядах, и смерть царя Скилы от своих же воинов, после того как его увидели выходящим из святилища Вакха, в таинства которого он был посвящен, — явно свидетельствуют о сопро­тивлении скифов эллинизации. Первый среди скифских царей, Скила воздвиг дом в Ольвии и предпочитал вести городскую жизнь: возможно, именно здесь кроется основная причина его убийства. Традиция требовала, чтобы правители жили в дерев­нях, окруженные своими воинами и стадами. Именно поэтому скифское общество, даже частично эллинизированное, все еще оставалось полукочевым в римскую эпоху: росписи гробниц в Пантикапее хорошо это показывают. С другой стороны, легенда

об Анахарсисе, царе, влюбленном в мудрость и истину, отражает высокую идею, что греки восприняли духовную жизнь скифов, даже несмотря на филэллинизм. Установлено, по крайней мере, что они культивировали музыку: у них найдены изображения музыкантов со струнными инструментами. Контакты скифов с народами, духовная жизнь которых достигла очень высокого уровня, в частности с китайцами, несомненно, поддерживали эту тенденцию. Они демонстрируют, кроме того, экстраординарный вкус в красоте и декоре предметов — во всем, что касается укра­шений и вооружения: в их оружии или конской сбруе нет ни одной детали, которая не доводилась бы мастерами до изыскан­ного совершенства. О функциональности этих предметов им как будто было неизвестно: использование золота, металла с очень плохим сопротивлением, доказывает это.

Фундаментальное отличие греческой и скифской религии заключается прежде всего в факте, что скифский культ не связан с основанием города и никогда не приводил к сооружению хра­мов. Места, предназначенные для собраний, не носили сакраль­ного характера. Не найдено ни одной статуи бога, лишь бог вой­ны, идентифицированный греками как Арес, был символически изображен на мече. Необходимо, однако, обратить внимание, что в скифском искусстве фигурирует Великая Богиня, почти всегда ассоциируясь с коронованием правителя.

Глубоко натуралистическая религия скифов оставалась очень примитивной. Они верили в колдовство и магические прак­тики. Хотя у них и не существовало собственно жреческой орга­низации, служители культа относились к определенной касте. Они были скорее всего евнухами: это наказание было наложено на скифов Великой Богиней за разграбление ее храма Аскалон в Палестине, но эта легенда, очевидно, была создана греками; в ре­альности некоторые аспекты скифской религии тесно связаны с другими верованиями Малой Азии. Во всяком случае, это каса­ется религии природных стихий: богиня огня Табити, или Вели­кая Богиня, — свидетельница клятв, представительница царской власти и законности, покровительница стад — не была Богиней- Матерью. Таким образом, она не отражает матриархальную струк­туру общества. Ей, вероятно, поклонялись в Южной России до прихода скифов; и ее статуэтки, которые представлены в различ­

ных местностях бронзового века, во многом походят на фигур­ки из Элама и Вавилона, относящиеся к более древней эпохе. Зачастую это культ астральный, хотя у царских скифов божество, идентифицированное греками с Посейдоном, — Фамумасад — особенно почиталось. Ему приносились человеческие жертвы, так же как богу войны, обозначенному именем Арес. Этот обряд, как показывает греческая легенда об Артемиде Таврической и Ифи­гении, распространенная в Северном Понте, делал умершего ге­роем, подтверждая крепкую веру в бессмертие души. Изобилие приношений, представленных внутри захоронений, подчеркива­ет эти представления, которые связывают скифский мир с мно­гочисленной серией сходных феноменов доисторической Антич­ности. Чтобы отметить вхождение в общество, молодые воины должны были принести торжественную клятву верности, испив из черепа врага, как из кубка; этот обычай, несомненно имевший религиозный смысл, близок к обряду обезглавливания у кельтов. Кроме того, в первобытных ритуалах, страшная реальность ко­торых, изображенная еще Геродотом, подтверждена раскопками, ни во что не ставилась человеческая жизнь, шла ли речь о рабах, солдатах или женщинах. Традиция древнего матриархата проти­воречит приниженному положению женщин, хотя они имели право носить роскошные украшения. Скифское общество явля­ется исключительно обществом мужчин, тем более что они были полигамны: цари имели «гарем» и, согласно рассказу Геродота, подтвержденному другими историческими источниками и дан­ными раскопок, по крайней мере некоторые супруги правителя предавались смерти и погребались с супругом, так же как рабы и животные. Вероятно, в этом ритуале присутствует сарматское влияние, а на завершающем этапе — эллинистическое; кроме того, в эту эпоху скипетр Боспорского царства несколько раз пе­редавали в руки цариц. Возможно, женщины, которые приноси­лись в жертву на погребальных церемониях, были лишь женами второго ранга. В Пазирике некоторые захоронения, вероятно, принадлежат официальным супругам умершего царя.

У скифов не было настоящей армии, но военные в различ­ных племенах имели своих предводителей: иерархия племен обус­ловливалась иерархией командиров. В погребальном имуществе и фигурных изображениях скифы предстают прежде всего как

лучники на лошадях: кавалерия позволяла им одерживать верх, когда мобильные конные подразделения мерились силами с вой­сками пехотинцев. Но в эллинистическую эпоху неизменная структура оказалась в невыгодном положении, столкнувшись с военной организацией, разделенной на различные специализи­рованные части. Именно это объясняет упадок скифского гос­подства и его сохранение только в Боспорском царстве, устроен­ном на эллинистический лад. Соединения пехоты не использо­вались скифскими племенами: их армия, исключительно конная, типична для народа кочевников-скотоводов. Естественно, оружие, используемое в пешем бою, у них отсутствовало. Их военное сна­ряжение редко предполагало металлические кирасы и шлемы, введенные, вероятно, в греческой среде или на Ближнем Востоке, тогда как использование короткого меча, называемого акинак, копий и особенно луков и стрел было общим. Некоторые погре­бения содержат до четырехсот наконечников стрел. Скифская металлургия, таким образом, не специализировалась, как метал­лургия кельтов, на производстве крупного наступательного ору­жия — длинных мечей и копий для пехоты; зато скифские ре­месленники производили во множестве колчаны, которые позво­ляли перевозить во время походов лук и стрелы, — гориты.

Мужское одеяние соответствовало образу жизни кочевни­ков-всадников. Оно сохранялось даже при контакте с греками: их развевающиеся драпированные одеяния не заменяли скифскую браку', обтягивающую тунику с длинными рукавами и капюшо­ны. Эта манера одеваться, которая напоминает стиль кельтов и германцев, была преподнесена им «классическими» народами; однако это больше чем деталь материальной культуры, — свиде­тельство образа жизни.

•к к к

С конца IV в. до н. э. в Южной России появляются сарматы, также имевшие иранские корни. Этот народ, мы уже говорили, относился к той же лингвистической группе, что и скифы, и имел с ними многочисленные общие черты. Но сарматы изобрели или

Брака — штаны у скифов, галлов и некоторых других народов.

по крайне мере адаптировали стремя; они противопоставили скифской кавалерии тяжелую конницу, которая великолепно про­явила себя. Греки знали сарматов с давних пор, но путали их со скифами. Вероятно, это привело в отношении них к тому же, что произошло в античной традиции в связи с кельтами и германца­ми: различные территории и иная ступень культурного созрева­ния акцентировали плохо выраженную дифференциацию. Они представляли мощную группу в разнообразном мире кочевни­ков, обитавших к северу от Кавказа, и, проникнув на террито­рии, занятые скифами, они в конечном итоге заняли их место.

Искусство юго-востока России, в зоне, которая простира­ется в основном от Днепра до Кавказа, принадлежит не только скифам. Предметы греческого и скифского ремесла содержатся одновременно в курганах скифских царей, могилах греков и эл­линизированных скифов, свидетельствуя о долговременных и интенсивных контактах. Греко-скифское искусство, или, если угодно, греко-понтийское, представляет, вероятно, особый инте­рес с нашей западной и средиземноморской точки зрения, но, однако, оно соответствует — в весьма обширном пространстве скифской цивилизации — лишь эпизоду, ограниченному во вре­мени и пространстве ремесленной отраслью. Значение, которое ему приписали, вызвано отчасти «классической поляризацией» исследований, отчасти тем, что находки в Южной России стали лучше известны. Это искусство представляет собой производствен­ную адаптацию греческого ремесла к скифской клиентуре. Таким образом, оно не является ни приобретением, ни локальной куль­турной обработкой по греческому образцу. Проникновение к ски­фам классических заимствований происходит, естественно, со­всем иначе. Впрочем, они играли, возможно, менее определяю­щую роль, чем азиатские влияния, в генезисе и распространении собственно скифского искусства, эпицентр которого, во всяком случае, должен был локализоваться внутри цепочки греческих ко­лоний — в Южной Украине, Крыму и бассейне Кубани.

Вклад и роль греческой художественной цивилизации были бы более ощутимыми, если бы северный понтийский регион не создал, как кажется, своего собственного великого искусства. Он ограничивается заимствованиями в своей архитектурной и скульптурной программе, достаточно непритязательной, и,

по крайней мере изначально, функциональными потребностями. Однако этот регион достиг блестящих результатов в области про­изводства украшений и изысканной металлургии, и это ремесло очень часто учитывает требования своего основного заказчика, то есть племенной аристократии внутренних регионов. Скифский мир, таким образом, находился в прямом контакте не с ориги­нальными формами эллинизма, но с колониальными фактория­ми греческой периферии. Он породил крайне любопытный фено­мен взаимного влияния: с одной стороны, греческие ремесленни­ки интересовались локальными темами, отказываясь от своего собственного воображаемого, мифического мира, а с другой сто­роны, художественное производство внутренних регионов исполь­зовало греческий репертуар, становясь все менее характерным, а порой чуждым для своей протоисторической среды.

Ремесленное производство колоний Понта не имеет ниче­го общего с ремесленным производством других регионов, уда­ленных от греческого мира. Поскольку греки работали для кель­тов, они всегда представляли свои собственные художественные формы, уступая порой вкусу покупателя лишь в размерах не­которых частей. То же будет с иберами и этрусками, которые адап­тировали, хотя и иным способом, греческие заимствования, каж­дый на свой манер, тогда как греко-понтийское искусство явля­ется результатом экономической интеграции и политического подчинения греческих городов скифским царям. Это не было связано с духовной потребностью, но представляло собой плод обстоятельств.

Греко-скифское искусство формируется достаточно поздно, во второй половине V в. до н. э., под влиянием образцов, приве­зенных из Аттики. Сюда проникает классическая иконография; так, изображение головы Афины Парфенос Фидия украшает чекан­ный золотой диск из Куль-Обы. Темы этого искусства малочис­ленны, если представить неисчислимые вариации классической мифологии. Зато греческое ремесло V—IV вв. до н. э. использует анималистический репертуар скифов и выказывает большой ин­терес к местной среде. Наряду с восточными легендами, например о битвах аримаспов с грифонами, сюжеты которых происходят из Аттики, наблюдаются многочисленные оригинальные сюжеты: на плечиках большой серебряной амфоры из кургана Чертомлык

(IV в. до н. э.) изображены скифы в национальном одеянии, укрощающие своих лошадей. Брюшко амфоры роскошно декори­ровано гроздьями винограда и пальметтой в западном стиле. В ана­логичной декоративной манере выполнена ваза из Куль-Обы (IV в. до н. э.), на которой представлены скифские воины, натяги­вающие лук и ухаживающие за ранеными товарищами; на знаме­нитом золотом гребне из Солохи (IV в. до н. э.) скифы сражаются верхом: вырезанные фигуры воинов образуют уравновешенную геометрическую композицию в соответствии с техникой, часто ис­пользуемой в скифском искусстве и достаточно редко у греков. Сцена охоты, изображенная на кубке из Солохи — еще одно про­изведение греческого чеканщика, — содержит многочисленные иконографические элементы, заимствованные в скифской среде. Возможно, мы недооценивали национальную восприимчивость кочевников, уделяя слишком мало внимания эллинизму.

В начале IV в. до н. э. массивный импорт расписной кера­мики из Афин, с которой связаны вазы из Керчи, свидетельству­ет о более широкой эллинизации. Отметим по этому поводу, что ремесло городов Понта не создало своей собственной расписной керамики: здесь производились исключительно металлические изделия, потому что дорогостоящая посуда не входила в специа­лизацию скифского ремесла. С наступлением эллинистической эпохи приходят новые иноземные элементы — прежде всего пер­сидские, — которые пользовались большим спросом, но не были приняты. Знаменитое колье, или «узел Геракла», из кургана Ар- тюковский, украшенное разноцветными камнями, еще одно ко­лье из Херсонеса с богатым рельефным декором и роскошные серьги из Феодосии, с филигранью, розетками, завитками, расти­тельными элементами, небольшими фигурами Ники и лоша­дей — богатством, которое выходит далеко за греческие рамки, соответствовали в своей барочной вычурности варварскому сти­лю, но не копировались.

Древние источники скифского искусства связаны с мотива­ми, широко распространенными в азиатском мире, которые трансформировали стиль кочевников в декоративном плане схе­матизацией, если не абстракцией. Волны, которые хлынули в это время на равнины бассейна Волги с Нижнего Дона, Днестра и Днеп­ра, контактировали с весьма разнообразной азиатской средой

на пространстве огромной протяженности. Очевидно, они при­несли, помимо великих достижений главных цивилизаций Азии, преобразования в орнаментальной области; одновременно рас­пространялась и коммерческая продукция. Именно поэтому ре­презентативное, нарративное в историческом и мифическом смыс­ле искусство не вызывало отчуждения в скифском сознании, которое, напротив, интересовалось отдельными элементами и де­коративными композициями. Скифская религия, спиритуали­стическая и магическая, если исключить некоторые остатки то­темизма, не использует в искусстве изображения человека. Фи­гуры животных — на этом основана уверенность исследователей в тотемических пережитках — доминируют в темах скифского искусства, но наряду с животными, связанными с повседневной жизнью, такими как олени или лошади, появляются, например, кошачьи, которые не были представителями местной фауны. Лев, в частности, заимствуется с Ближнего Востока.

Важно не упускать из виду связь между декоративным эле­ментом и предметом, который он украшает. В общем, не только предмет предопределяет декоративную структуру, но и фигурный элемент диктует форму предмета, в отличие от искусства кельтов, которые украшают, строго соблюдая функциональные формы. Так, например, очень часто элементы фигурного декора проходили тщательную отделку, а затем прилаживались к предмету — речь идет о композициях из Пазирика или статуэтках, встроенных в понтийские деревянные саркофаги. Вот что объясняет золотые и бронзовые вставки и золотые брактеи, которые обнаружены в некоторых курганах юга России и прилегающих районов. Фигу­ры, как правило, создавались отдельно, затем вставлялись различ­ными способами в декоративную композицию, тогда как в тради­ции Средней Азии они не образуют симметричного, геральдиче­ского равновесия. Поскольку эти элементы не рассматривались с точки зрения других составляющих, они замкнуты на самих себе: отсюда преувеличения, настоящее буйство органической формы, которая, разрушаясь, сводится к абстракции и чистому декору. У оленя со стоянки Костромская, который датируется VII или VI в. до н. э. — эпохой скифских побед на Ближнем Востоке, — рога выполнены в виде серии спиралей, а пластика сводится к изобра­жению самого существенного; эта несогласованность частей,

создававшихся как автономные элементы, является художествен­ной, декоративной. Она присутствует в графических изображени­ях на золотом листе, который окружает рукоятку железного топо­ра из кургана Келермес (VI в. до н. э.) цветными бликами и оттен­ками, в пантере из того же кургана, уши которой выполнены в технике клуазоне, а на лапах и хвосте изображены фигурки свер­нувшихся в клубок животных. Рыба из катаного золота из Веттерс- фельде (VI в. до н. э.; современная Восточная Германия) — одна из самых натуралистичных — содержит немало греческих элементов в рельефных изображениях животных на ее поверхности и бара­ньих голов на концах хвоста; тритон с рыбами в нижней части соответствует греческой архаической детали, которая свидетель­ствует об эклектическом характере этого ремесла. Подобные за­мечания можно сделать по поводу схематизированного оленя из Куль-Обы, покрытого изображениями реальных и фантастиче­ских животных в эллинизированном стиле. Вопреки общепри­нятой точке зрения, сомнительно, что это произведение грече­ского ремесленника. В первой половине V в. до н. э., о которой идет речь, скифские ремесленники начали с интересом обращать­ся к образному миру греков, но их привлекали в нем только от­дельные элементы, а не весь ансамбль и его возможный смысл. На крышке из сплава золота и серебра из кургана Келермес чере­дуются архаичные ионические элементы (сфинкс) с элементами азиатской традиции, интерпретированными в эллинизированных формах. Патера из Солохи, которая представляет многочислен­ных животных в поразительных ракурсах, имеет натуралисти­ческий характер: никакого схематизма в ее композиции не на­блюдается. Эта работа была выполнена греком.

Скифы Запада узнали греков в изображениях, сделанных ими самими, но скифские персонажи, которые украшают много­численные золотые брактеи с отдельными или объединенными в пары чеканными фигурами, — чужды композиционной струк­туре, в которую они включены, поскольку декорированы в соот­ветствии с локальной традицией. Их местный характер проявля­ется в отсутствии композиции, которая поддерживала бы изо­бражения скифов, выполненные греками; их интерес выражается только по отношению к деталям одежды и позам; пропорцио­нальные связи разрушаются. На пластинках, для которых менее

характерны фигурные группы, композиция организуется пол­ностью во фронтальной плоскости, как в некоторых поздних и очень редких работах по камню. Благодаря археологическим на­ходкам в Алтайском регионе мы получили представление о грани­цах сравнения, что очень важно. Эта среда, которой не достигли греческие влияния, дает нам подтверждение фундаментального единства Скифии. Алтайские захоронения сохранили множество деталей, имеющих чаще техническую, чем художественную, цен­ность; многочисленные находки, связанные главным образом с одеждой, свидетельствуют об уже подчеркнутом стиле скифов в одежде, убранстве и роскошной конской сбруе. Открытия в этом регионе составляют особый раздел наших знаний о скифском мире и позволяют составить представление о предметах из тлен­ных материалов, сохранившихся благодаря чрезвычайно холод­ному климату, тогда как западные находки представлены лишь металлом и керамикой. И даже если речь не идет о произведени­ях искусства, они показывают, какое значение у скифов имел культ красоты: это изысканные произведения, редкостные вещи. Они увлекают нас чарующей игрой цвета и ярким блеском. Ре­месло Алтая по существу своему декоративно и анималистично: поразительно яркие натуралистические черты сопровождаются усовершенствованными стилизациями, фантастическими абст­ракциями. Среди наиболее красивых из известных рисунков этой группы нужно отметить татуировку предводителя, погребенно­го во втором кургане Пазирика. Удивительно и невероятно, что обнаружена татуировка, представляющая собой замечательное произведение искусства. Фигура человека не игнорируется: так, на войлочном ковре изображен правитель на лошади перед Ве­ликой Богиней, восседающей на троне. До сих пор это самая яр­кая сцена, найденная у восточных скифов. Они заимствовали изображение человека в искусстве Китая и Ближнего Востока через посредство Ирана, как их братья по расе, обосновавшиеся на другом конце степи и принятые греками.

На Западе, наряду с расцветом греко-понтийского искусст­ва и эллинистическими привнесениями, претерпевает эволюцию скифское искусство: пластический характер анималистических изображений уступает место стилизации и рисунку. Декора­тивная абстракция остается наследием прежде всего древнего

скифского мира: верхняя часть скипетра из Улы, графически вос­производящая голову птицы, изображение которой накладывает­ся на рельеф небольшой лошади, датируется серединой VI в. до н. э. Это наложение, которое мы уже наблюдали в рыбе из Вет- терсфельде и олене из Куль-Обы, является обычным приемом: стилизованное животное на диске из Кулакорски (Симферополь) уже не просто фигурка барана, «двойные животные» на золотых и костяных дощечках Киевской группы — еще один пример. Ве­ликолепно стилизованному декору чеканных золотых рыб из Кимбала Могила соответствуют экспрессионистские в гравиров­ках на кости Киевской группы изображения птичьих голов. Го­ловы комбинировались с пальметтой в небольшие декоративные композиции в VII в. до н. э. (Тенир, Келермес), затем в V—IV в. до н. э. (Семибратское, Журовская, Акмечеть). На ручке кубка из Солохи, датированного концом V в. до н. э., они образуют сплош­ной декоративный ряд, а отдельные их элементы напоминают не­посредственно о кельтском искусстве. Мы уже подчеркнули зна­чение гравированной кости: этот материал сам подсказывал фор­мы и снабдил модели техникой чеканки металла. Но очевидно, нужно учитывать также тенденции и стиль самих скифов, поми­мо этих простых технических совпадений. На Кубани переход от пластического стиля к простой линейной декоративности хоро­шо проиллюстрирован изображением двух стоящих друг против друга оленей. Олень с симметричными рогами, пластически вы­разительный, обнаруженный в Семибратском кургане, встреча­ется и в другой, более поздней группе, по-прежнему на Кубани, но декоративная тема рогов сводится к простому изображению волнообразных мотивов, а фигура оленя растворяется в декора­тивной гравированной розетке. Этот процесс абстракции длится не более века. Параллельно совершается распад декоративных элементов, как, например, в ажурном киме скипетра из Мелито­поля. Различные части рассматриваются как автономные едини­цы, каждая из которых могла быть одушевлена и индивидуали­зирована. Этот стиль проявляется также в ремесле Западной Си­бири между I в. до н. э. и I в. н. э. в ажурных деталях с тенденцией к абстракции: пантера нападает на оленя, рога и хвост которого оканчиваются головами змей, а тело украшено изображениями различных животных. Другую группу украшают цветные блики

вставленных камней, которые сводят на нет пластический эле­мент, расщепляют форму и орнаментальный стиль и напомина­ют иногда об античном натурализме, декантированном и обнов­ленном. Так, на сарматской пластинке за динамической линейно­стью изгибов тел, создающих замкнутую композицию, хотя и в абстрактных и несвязных формах, проступает прыжок панте­ры и падение сраженной лошади — такой выразительности скиф­ское искусство еще не знало.

В западном культурном пространстве скифов выделяют различные группы: группы Крыма, Кубани, Верхнего и Нижнего Днепра, близ Воронежа, Киева, Полтавы, — но их различия бо­лее ощутимы в деталях, чем в стиле. Это объясняет, если поду­мать, то, что в открытом и подвижном мире русской равнины, несмотря на огромные расстояния, изменения происходили лег­ко. Здесь предстают перед нами более явные отличия между соб­ственно скифским периодом, который продолжается до конца IV в. до н. э., и сарматским периодом, который характеризуется большей любовью к цвету и греческим влиянием, проявляющимся скорее в технике, чем в иных элементах. Но второй период является лишь продолжением первого и подтверждает, что пространство между Кавказом, Уральскими горами и нижним Дунаем играло роль моста между Европой и необъятным азиатским миром.

К IV в. до н. э. скифские влияния встретились на Балка­нах с западными влияниями цивилизации Ла Тен.

Этот регион оказался открытым также для пото­ков, пришедших с Востока, но скифы утра­тили здесь изначальную оригинальность своего традиционного искусства.