ЧИСЛО РАБОВ И ИХ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ

Раб—это человек, лишенный всякой индивидуальности,

I созданный для того, чтобы служить только орудием, для удовлетворения потребностей другого, орудием

I тем более подходящим для этого назначения, что, имея возможность лучше узнать эти нужды, он мог лучше удовлетворять их.

Тем не менее таковы два противоположных движения, которые сменяли друг друга в римском мире: замена свободного человека рабом, а затем раба—свободным человеком. Первое движение берет свое начало в эпоху завоеваний; оно проходило не без потря­сения; раб не раз восставал против ига; да и свободный человек не оставался безучастным к той тенденции, которая, лишая его работы, угрожала его будущему. Но здесь по крайней мере опас­ность происходила от избытка жизненной энергии, от столкнове­ния этих двух враждебных, поставленных лицом к лицу сил; а республика была построена на достаточно прочных основах,

чтобы оказывать им сопротивление.

1

В начальную эпоху республики рабское население было очень незначительно; один текст Дионисия Галикарнасского позволяет приблизительно определить его численность. Оно составляло самое большее одну восьмую часть, а может быть, только одну шестнадцатую всего числа свободных. Небольшое пространство, занимаемое римскими владениями в эту эпоху (476 г. до н. э.), достаточно объясняет это. Рим, на который наседали со всех сто­рон этруски, сабиняне и вольски, владел на правом берегу Тибра узкой полосой земли вплоть до Кремеры на границе с Вейями; на севере находилась Сабинская область по сю сторону Кур; на востоке—древний Лациум, попавший в зависимость от Рима после битвы при Регильском озере, и небольшая часть земли, недавно захваченная у вольсков благодаря одержанной над ними победе (Велитры, Лонгула, Поллуска, Кориолы), с двумя или тремя городами в центре (Норба, Эцетра и Cyecca Помеция). оаКиїЮЧсгіНЬШ В ViOuiB icCHbic і рсінИЦЬІ, і ИM MOi ilpθіHbuCiOziiB своим врагам только при помощи многочисленного войска, и потому для рабов оставалось очень мало места. К тому же если рабы не были рождены в доме своего хозяина, то каким образом можно было их удержать, имея соседями всегда враждебно на­строенные племена, из среды которых война некогда вырвала их? Отсюда ясно, что рабы имелись далеко не в каждом доме и что мно­гие римляне сами, без посторонней помощи, обрабатывали свои небольшие наследственные участки по примеру Цинцинната, которого посланные сената, пришедшие к нему с предложением стать во главе легионов, застали в поле за работой.

Но римские владения постепенно все расширялись, и вследствие беспрерывных, следовавших «дна за другой войн, распространив­ших господство Рима вплоть до самых границ Италии, случаи, дававшие возможность порабощения населения, все учащались, в то время как для пленных возможность избежать рабства все уменьшалась.

закону. Поэтому-то число рабов увеличивается в значительно большей степени, чем число граждан, в период от взятия Рима галлами до второй Пунической войны. Число граждан увели­чивается благодаря основанию нескольких колоний, организации нескольких новых триб и дарованию прав гражданства магистра­там муниципальных городов. Это незначительное пополнение мало отразилось на числе способных носить оружие, колебав­шемся со времени эпохи царей до Пунических войн в пределах от 120 тысяч до 300 тысяч. Рабское население образовалось из огромного количества италийцев, которых перестали щадить после многих поражений, из пленников, поставляемых Африкой и двумя захваченными у Карфагена островами—Корсикой и Сардинией, известными своими частыми восстаниями против нового римского ига; а после второй Пунической войны оно стало пополняться всеми этническими группами и племенами запада и востока. Об их числе мы не находим никаких специальных указаний у древ­них авторов. Каким же образом заполнить этот пробел?

Историки, хранящие молчание о рабах, иногда упоминают о сво­бодном населении Италии. Если бы оказалось возможным привести все их оценки к определенной цифре и если бы каким-нибудь иным способом удалось установить общее число жителей полуострова, то разность и составила бы как раз число рабов. Именно этим мето­дом Дюро-де-ла-Малль пытался достигнуть поставленной цели.

Итак, какова прежде всего была общая численность населения Италии? ArTO∩пытается ппредслитк ЧИГПП Warenanrimv OO людей исходя из количества зерна, которое она могла производить.

Рассмотрим прежде всего, какова была производительность Италии. Италия в указанных нами границах имела, согласно дан­ным Мальтбрена, у ко орого Дюро-де-ла-Малль заимствует свои цифры, 7 774 квадратных югера, или немного более 15 миллионов гектаров (15 356 109). Но какая часть этой площади была пригодна для обработки и какая действительно обрабатывалась? За отсут­ствием общих данных для современной Италии Дюро-де-ла-Малль стал искать это соотношение в статистических таблицах Франции, опубликованных министерством земледелия в 1836 г. Простран­ство годных для обработки земель, согласно этим данным, счита­лось приблизительно равным половине всей площади, точнее, для римской Италии (по эту сторону Рубикона)—7 437 906 гекта­рам. Но при этом необходимо учесть поля, находившиеся под паром; согласно среднему подсчету Колумеллы, они ежегодно составляли 35% общего количества десятин. Земли же фактически обработанные составляли только 0,65, или приблизительно ^a∕_sземель, годных к обработке. Итак, производящей можно считать немногим

меньше ¹∕₃общей площади, т. е. около пяти миллионов гектаров (4 834 653)¹.

По этому первому пункту мы несколько расходимся с выво­дами, полученными автором.

Таблицы, из которых он заимствовал исходные данные своих расчетов, несмотря на то, что они значительно превосходят старые данные статистики, все же оставляют желать многого в смысле точности. Далеко не все было исследовано; то, что ускользало от наблюдения, исчислено в общих чертах и приблизительно, чтобы как можно скорее представить общие выводы; и это особенно чув­ствуется по отношению к землям, годным к обработке, исчислен­ным более чем для половины всей площади страны.

IULLi₁у IV Iipu IlU р U₁LAiv. Au -Ui dtUU . _ IUV UJi- AU WU AUU . Л — = 2 878 336 гектарам, немногим менее 3 миллионов круглым счетом.

Разница в полученных результатах довольно значительная, так как вместо одной трети мы получили одну пятую. Какова же была обычная производительность? Вопрос этот, несмотря на свиде­тельства древних, а может быть, именно благодаря им, предста­вляет некоторые трудности. Отношение урожайности к количеству семян, согласно Варрону, равнялось 10 и 15 к 1 в Этрурии и в некоторых других областях Италии²; это исключительные случаи урожайности, и Колумелла, повидимому, придерживается противоположной крайности, сводя ее в общем к 4 : I³. Дюро- де-ла-Малль повышает ее до 5 : 1, ссылаясь на пример некоторых областей современной Италии; это приблизительно средняя уро­жайность юго-восточной части Франции. Что касается количества семян, представляющего исходную единицу во всех этих отноше­ниях, то Варрон определяет его приблизительно в пять четвери­ков (modii)—около 300 литров на ¹∕₄десятины (iugerum), в зави­симости от качества почвы; в переводе на наши меры это составило бы 43,4 литра на 25,4 ара, или 1,7 гектолитра на гектар; Цицерон определяет его в 1 медимн, или 6 четвериков (52 литра), или 2 гектолитра на гектар для наиболее плодородных земель Сици­лии⁴.

небесполезно будет проверить эти данные, сравнив их с результа­тами новейших исследований. Итак, цифры, указанные Барроном, меньше самых низких цифр для юго-восточной области Франции, а данные Цицерона, напротив, приближаются к средним цифрам. Это среднее количество (2 гектолитра), давая урожай в количестве 11,3 гектолитра, мы приняли за основание при определении про­дукции Аттики. Если с еще большим основанием мы примем это количество для Италии, может быть, несколько хуже обрабатывае­мой, но в общем более плодородной, то получим (при 11 гектолит­рах на гектар) немногим больше 30 миллионов гектолитров (31 661 696) продукции и, скинув ¹∕₅на семена (6 332 339), немно­гим больше 25 миллионов для потребления (25 329 357)⁵.

2

Каково было индивидуальное потребление? И по этому вопросу мы, всецело следуя методу Дюро-де-ла-Малля, отклонимся от при­водимых им цифр, но в другом направлении.

Ученый экономист считал, что эта норма достаточно ясно ука­зана у древних писателей как для городского, так и для деревен­ского жителя и определяет паек первого в 1 кг, а второго в 1 ¹∕₂кг хлеба в день. Прежде всего мы позволим себе сделать общее заме­чание по поводу этого способа оценки. Древние определяли коли­чество продуктов, выдаваемых периодически трудящемуся, весом v∏pf>9 ^uπhмерой эерна Ec^τo-* уп-гят испо чьзовать одну из отих двух норм для исчисления народонаселения, то предпочтение сле­дует отдать второй, как по своей природе более постоянной и могущей быть непосредственно сопоставленной с числом, выра­жающим продукцию и общее потребление страны. Так, Катон говорит в своем трактате о земледелии: «Пусть выдают рабам, работающим в течение зимы, четыре фунта хлеба, как только они начнут работать на винограднике,—пять, и до тех пор, пока не кончится сбор смоквы (фиг); затем пусть снова дают четыре». Это составило бы от 1,30 кг до 1,63 кг, и Дюро-де-ла-Малль взял среднюю этих двух υ ιφp. Но непосредственно пеоед этим, в том же отрывке, Катон, регулируя распределение продуктов между всеми занятыми на его ферме, говорит: «Рабам, работающим в тече­ние зимы,—четыре модия (приблизительно 1,3 гектолитра), фер­меру, фермерше, надсмотрщику—четыре с половиной, пастуху (opilio)—три»¹. Вот нормы, весьма отличные друг от друга и, как кажется, не менее отличные от вышеупомянутых. Если перевести это в единицы веса, то получим 29 кг,26 кг и 19,050 λ⅛зерна в месяц, или 1 кг,0,86 кг и 0,635 кг в день. Но каковы были в ту эпоху соотношения между весом зерна и муки, муки и хлеба? И затем, вполне ли достоверно, что Катон, согласно данному тексту, подразумевал определенный вес, а не определенное коли­чество, что он сказал четыре или пять фунтов, а не четыре или пять хлебов, вес которых был общепринят, как это делает Плавт, указывая на ежедневный паек куртизанки?²

Эти1 трудности или по меньшей мере эти "сомнения, относя­щиеся к первому тексту Катона, лишний раз подтверждают, что следует отдать предпочтение второму, т. е. тому, где гово­рится о мерах объема; и приводимых им цифр вполне доста­точно, чтобы не отвергнуть свидетельство комментатора Терен­ция, который определяет ежемесячный паек раба в четыре чет­верика (modii)³.

Сейчас мы имели в виду деревню; что касается города, то мы не считаем более убедительными оба текста Саллюстия и Сенеки, в силу которых хотели установить для него ту же норму в два фунта хлеба в день. Саллюстий в одном из своих исторических фрагментов вкладывает в уста трибуна Лициния следующие слова: «На основании хлебного закона они оценили вашу свободу в пять четвериков, что ставит вас в положение получающих тюремный паек; как его скромные размеры, не позволяя вам умереть с голода, ослабляют ваши силы, точно так же вы не освобож­даетесь от домашних работ благодаря такой ничтожной мило­сти»⁴. Итак, хлебный закон определял количество зерна, пола­гавшееся каждому гражданину, в пять модий; но не вытекает ли отсюда, что это считалось мерой его личных потребностей? Конечно, нет, точно так же как это не было, согласно тексту, и точно опре­деленным пайком заключенного: пять модий—это составляло 66¹∕₂фунтов зерна, и нельзя себе представить, чтобы заключенные падали от истощения при таком режиме⁵. Это количество являлось долей каждого гражданина во время общественных пазпач. но не каждого члена семьи. Из этой семьи прежде всего следует исключить одну половину—женщин—и часть из другой, так как впервые Август распространил эту раздачу на детей моложе одиннадцати лет⁶. Итак, это была доля одного, но пользовались ею многие; именно это и делало такую милость столь ничтожной и заставляло оратора добавить: «Такая милость не освобождает от домашних забот» (sic neque absolvit сига familiar! tarn parva res!).

Норму, приводимую Саллюстием для городских жителей, Сенека более непосредственно относит к рабам: «Это—раб, он получает пять четвериков и 5 драхм»⁷. Вывод кажется здесь более законным; и тем не менее, вместо того чтобы заимствовать его у Дюро-де-ла-Малля, мы предпочитаем воспользоваться одним его аргументом, взятым из текста Полибия⁸. Полибий говорит, что пехотинец получает 2 обола в день и две трети медимна пшеницы в месяц; всадник—6 оболов в день и два медимна пшеницы. На осно­вании этой разницы он заключает, что это является не их пайком (ведь один не ест в три раза больше, чем другой), а просто их вознаграждением. Это было их жалованьем, которое выплачива­лось частью деньгами, частью натурой, ежедневно и помесячно. Точно так же, когда Сенека упоминает об «этом Атрее из театра», восхвалявшем царство своих отцов, и когда он прибавляет: «Это— раб, он получает пять модий и 5 драхм», то в этом нужно видеть не столько месячный паек артиста, сколько высокую оплату день­

гами и натурой, благодаря которой высококвалифицированный раб мог жить и получать прибыль.

Итак, эти тексты не дают нам никаких положительных данных относительно месячных норм питания человека; а приводимые в них цифры таковы, что как раз могут заставить нас отказаться от использования их с этой целью. Мы говорим это на основании сопоставления тех мест, где Катон выразил в тех же мерах коли­чество зерна, установленное для трудящихся лиц даже в деревне, а именно: работникам—четыре модия (34,7 литра), пастухам— три модия (26 литров). Мы говорим это на основании возможного сравнения с цифрами, приводимыми новейшей статистикой. Для того чтобы установить этот месячный паек, мы имеем в настоящее время широкую и надежную базу в тех наблюдениях, которые про­ведены для всех областей Франции и которые определяют индиви­дуальное потребление пшеницы и других хлебных злаков для юго-восточной части в 2,42 гектолитра в год, 20,16 литра в месяц, а для всей страны—в 2,71 гектолитра в год, или 22,58 литра в ме­сяц. Дюро-де-ла-Малль, который ввиду отсутствия готовых данных был вынужден сам создать себе средство для сравнения с помощью анкеты, проведенной с большими трудностями и чрезвычайно добросовестно, точно так же констатировал разницу в потреблении современных и древних народов: и он ищет причину этого в улуч­шении помола⁸, который в настоящее время дает значительно больше, чем можно было получить при помощи еще довольно гру­бых приемов римской античности. Этим объясняется, почему цены на муку стояли значительно выше, чем цены на зерно. Но не для питания плебеев и рабов производили такую тщательную сорти­ровку. После того как зерно было смолото, мука смешивалась с отрубями, как это нередко наблюдается во многих наших дерев­нях, и затем из нее выпекался всем известный грубый хлеб бедня­ков; поэтому и потеря от данного ему количества зерна была незна­чительна¹⁰.

Итак, мы думаем, что не ошибемся, если примем за ежемесяч­ный паек одного человека 4 четверика (modii), или ²∕₃медимна, т. е. столько, сколько давали пехотинцу как часть его жалованья, согласно Полибию, или рабочему в качестве пайка, согласно двум фразам Катона. Это немногим больше 1 хеникса (32 хеникса в месяц)—меры, обычной для пропитания одного человека в Гре­ции. Но эта цифра слишком высока, чтобы принять ее за среднюю величину. Это паек мужчины; для женщин, детей, особенно стари­ков, если дело идет не только о рабах, но и о свободных, пища которых была более разнообразной, этот паек следует уменьшить; приходится удивляться, что Дюро-де-ла-Малль оставил без вни­мания наблюдение, которому Ьёк и Летронн придавали такое большое значение при подобных оценках. Летронн, метод которого является наиболее простым, уменьшает паек, обычный для Аттики, до ^δ∕₄хеникса. Допустим и мы, что средняя норма потребления в Италии равна 7< количества, назначенного для одного трудя­щегося, и мы получим 24 хеникса, или 3 модия, в месяц, мера, кото­

рую Катон относил непосредственно к целой категории рабов¹¹. Это равняется римской амфоре в 26 литров, а в год—12 амфорам, или 6 медимнам (3,12148 гектолитра).

Римская Италия (полуостров, за исключением Цизальпинской области) производила для потребления, не считая семенного фонда из расчета 11 гектолитров на гектар, около 25 миллионов гекто­литров (25 329 357). Считая по 3 гектолитра на душу, она могла прокормить немногим более восьми миллионов жителей (8 114 534)^ιa. Это составило бы 52 жителя на квадратный кило­метр—величина меньшая, чем та, которую дает современная Италия, и много ниже того числа, которое дает последняя пере­пись во Франции (70 жителей на 1 кв. километр).

После того как мы установили общую цифру населения, перей­дем к вопросу о том, какую часть из этого общего числа составляли люди свободные и какую рабы.

3

Перепись производилась в Риме каждые пять лет, и ее данные сохранились для важнейших эпох его истории. Но сверх того до нас дошел один текст Полибия, относящийся ко всей римской Италии в начале того периода, к которому мы приступаем, т. е. накануне второй Пунической войны, когда Рим, обеспокоенный уже продвижением карфагенян в направлении к Пиренеям, стре­мится ПОЙТИ ПО Апьп И ПЛПІТІПШТІ, себе воинственные народы Цизальпинской Галлии. Сенат приводит в известность силы, кото­рыми он в случае нужды мог располагать как Среди граждан, так и среди союзников. Полибий в общей сводке определяет цифру в 700 тысяч пехотинцев и 70 тысяч всадников—всего 770 тысяч человек в возрасте, годном для военной службы, т. е. от 17 до 60 лет¹. Если исключить отсюда 20 тысяч венетов, как относящихся к Цизальпинской области, получим 750 тысяч человек для всей Италии по сю сторону Рубикона и Макры.

В этом числе Полибий считает 250 тысяч человек пехоты и 25 тысяч всадников, принадлежавших к римлянам и кампан­цам, которые после присоединения их области к Риму считались гражданами, хотя и без права голоса². Остальное число распреде­лялось между союзниками, и автор, приводя эти отдельные цифры, почти полностью подтверждает установленное им общее число³. Оно относится только к мужчинам, годным к военной службе. Но таблицы дают нам соответствующее население всех возрастов и обоего пола. На 10 миллионов человек приходится 5 626 819 в возрасте от 17 до 60 лет; какое же количество населения могут дать 750 тысяч того же возраста? Предыдущие соотношения дают нам цифру 1 332 902; удваивая ее для женщин, мы получаем всего 2 665 804 человека.

Вычтя это число из установленного для всего населения этой области Италии (8 114 534), получим остаток (5 448 730), выра­жающий число лиц, не подвергшихся переписи.

Но для того чтобы определить число рабов, необходимо еще исключить целый ряд социальных групп.

Прежде всего вольноотпущенников. Дюро-де-ла-Малль путем остроумных сопоставлений попытался установить их число на 225 г. до н. э. В 398 г. по основании Рима (356 г. до н. э.) был введен налог двадцатой части за право отпущения на волю, а в 543 г. (211 г. до н. э.) сенат, не имея иных источников, изъял из казны деньги, составившиеся из этого налога. Он взял оттуда 4 тысячи фунтов золотом⁴, что составляет 4 496 200 франков золо­том. Спрашивается: впервые ли он коснулся этих сумм с момента введения налога? Это кажется весьма вероятным как потому, что Тит Ливий нигде больше об этом не упоминает, так и по той форме, как он здесь говорит об этом. Все ли было взято, что хранилось в казне? Возможно, хотя на этот вопрос значительно труднее дать определенный ответ. Как бы то ни было, одна эта сумма, предста­вляющая двадцатую часть стоимости вольноотпущенников, при­нимая за их среднюю стоимость 457 франков 38 сантимов, дает право заключить, что в течение 145 лет было освобождено 200 тысяч рабов, что составляет 1 380 в год. Дюро-де-ла-Малль, прилагая к этому числу закон о смертности, заключает, что в 225 г. живых вольноотпущенников было всего около 50 тысяч, число, которое можно несколько увеличить в том случае, если, как мы это увидим дальше, цена, установленная им для раба, покажется несколько высокой для первого периода республики.

Кроме того, следует исключить иностранцев. Число их, весьма незначительное в Риме, было заметно выше в городах Кампании и Великой Греции, куда их привлекала торговля, не открывая им, однако, доступа в число граждан; отсутствие каких бы то ни было указаний, могущих пролить свет на их числен­ность, является первой причиной недостоверности числа, остаю­щегося на долю рабов. Но есть и вторая причина: Дюро-де-ла- Малль, делая свои исчисления, забыл включить в свои расчеты целую группу населения. Правда, вся Италия в границах Рубикона и Макры была подчинена Риму. Однако это кажется невероятным, да и текст Полибия не дает нам права думать, что вся эта область была охвачена переписью. Переписи подвергались согласно обычной фор­муле «латиняне и союзники» (socii nomenque Iatinum). Но многих народов она все же не коснулась; некоторые избегли ее благодаря своей разбросанности среди гор, другие были исключены из нее и поставлены в положение dediticii (подданные), в силу которого они не поставляли солдат, а несли денежные повинности. Но разве могли даже среди народов, подлежащих переписи, быть учтены все мужчины в военном возрасте? Если эта перепись должна была производиться не в одном каком-либо городе и не среди лиц, заин­тересованных в том, чтобы быть записанными, но по всей стране, среди людей, смотревших на военную службу, как на тяжелую повинность, не дающую никаких преимуществ, то можно ли допу­стить, чтобы результат ее был вполне точный? Каждая ошибка в этом числе увеличивается в четыре раза, если взять его за осно-

вание при исчислении всего населения. Итак, все эти данные стра­дают слишком большой неопределенностью, чтобы мы могли дать им цифровую оценку более или менее достоверную и путем простого вычитания найти число рабов. Этот метод, освещая путь, не при­водит, однако, к желаемой цели, и все же он не безрезультатен. Можно утверждать, что рабское население еще значительно усту­пало населению свободному, но нужно иметь известную смелость, чтобы выдвигать хотя бы даже приблизительную цифру⁵. Статисти­ческих данных мы не имеем, поэтому сами произведем такую перепись. Представляя себе картину рабства в той форме, какую оно начинает принимать, посмотрим, нет ли другого пути, чтобы составить себе представление если не о всей массе рабов, то по край­ней мере об отдельных ее категориях в тот период, когда число их, как кажется, достигло высших пределов.

4-

Рабы обычно делились на две группы в зависимости от того, принадлежали ли они государству или частным лицам¹.

В более ранний период свободного населения Рима почти хватало для удовлетворения всех государственных нужд, как для службы при магистратах, так и для городских работ. Этим трудом зани­мались ремесленники, объединенные Нумой в корпорации; консти­туция Сервия Туллия говорит нам о приписанных к классам центу риях рабочих (fabri tignarii), о центуриях трубачей и флейтистов (cornicines, tibicines). Служители магистратов, как низшие, так и высшие, продолжали набираться среди свободных или, в край­нем случае, среди вольноотпущенников. Служители высших маги­стратов (некогда объединявшихся в одной магистратуре консула) образовали одну коллегию, разделенную на три декурии по роду службы: ликторов, вестовых и герольдов²; служители низших магистратов были прикреплены к каждой из этих должностей. Среди них не было ликторов; герольды, или глашатаи, вестовые, или писцы, образовали различные декурии при магистратах³. Но служба при магистратах, как и городские работы, требовала всегда известного низшего персонала, и когда с увеличением тер­ритории стали расти и потребности, а граждане стали регулярно задерживаться при армии, то рабы в свою очередь, становясь более многочисленными, должны были заменить их на этих должно­стях. Сципион после взятия Карфагена оставил 2 тысячи пленных для римского народа, а после отступления Ганнибала бруттинцы и некоторые другие племена были обращены в рабство в наказа­ние за их восстание⁴.

Рабы, как мы выше отметили, делились на две категории: на рабов, выполнявших общественные работы, и на рабов, несших общественную службу.

Первая категория была не менее многочисленна, чем вторая. Лица, бравшие- на откуп общественные работы (redι mptores), имели в своем распоряжении рабов для исполнения этих работ. 21 Валлон

Агриппа владел целой «фамилией», т. е. группой рабов, которых он употреблял для наблюдения за водопроводом. Эту группу, завещанную им Августу, император назначил для несения обще­ственной службы⁵. В силу постановления сената от 741 г. римского летосчисления (13 г. до н. э.) лица, ведающие делом снабжения Рима водою, выезжая и покидая города, имели при себе двух лик­торов и 3 общественных рабов⁶. Итак, рабы наблюдали за исправ­ным состоянием водопроводов и дорог, они исполняли как самые неприятные, так и самые тяжелые работы, вплоть до работ в каме­ноломнях и рудниках, куда обычно ссылали рабов, приговоренных к наказанию⁷. Часть рабов, принадлежавших ко второй категории, использовалась для различных поручений во время народных собраний⁸, общественных раздач, в качестве полицейских во время игр, для разноски повесток. Более широко организовал это дело Август: возможно, что их использовали также во время похорон® и для всяких других нужд.

Другая часть этих рабов, более многочисленная, состояла при полководцах и магистратах, чтобы служить им во время исполне­ния ими своих обязанностей, будь то в Риме¹⁰ или в провинции, в качестве курьеров или посыльных¹¹, низших судебных чинов­ников, надсмотрщиков в тюрьмах¹², исполнителей судебных приговоров¹³ и всевозможными иными способами¹⁴. Некоторые были кассирами (servus arcarius)¹⁵. Вероятно, считали, что касса находится в большей безопасности, если сам кассир является их собственностью. Другие, наконец, были приставлены к служс нию в храмах¹⁶, где они иногда отправляли известные религиоз­ные функции. Сервий Туллий, чье имя особенно дорого рабам, охотнее назначал рабов, чем свободных, для проведения праздника «перекрестков» (Compitalia)¹⁷, считавшегося праздником Ларов,— полагали, что служба рабов должна была быть особенно приятна этим богам Домашнего очага. Существуют памятники Ларам, при­чем лица, посвятившие их, все без исключения были рабы¹⁸. Род Потициев свалил на государственных рабов свои обязанности, связанные с культом Геркулеса, наследственным в его потомстве; эта нерадивость, как гог >рят, не осталась безнаказанной, но рабы все же не были лишены права занимать жреческую должность¹⁹. Даже сам бог Mapc не пренебрегал ими. В Ларинуме, в области самнитов, священнослужителями были рабы, martiales Iarini²⁰, и еще Катон признавал, что обряды в честь Марса Сильвана могли совершаться как свободными, так и рабами²¹.

Эта группа пользовалась среди рабов своего рода привилеги­рованным положением. Узы, связывающие их свободу, были более слабыми. Они получали для своего содержания ежегодное жало­ванье (annua)²². Для занятий и для жилья им отводилось место в государственных помещениях²³. Для исполнения своих обязан­ностей они должны были иметь некоторую свободу действий; они пользовались даже известным уважением. Считалось бы оскорбле­нием, если бы в их среду проникли преступники, осужденные на работы в рудниках или на выступления на арене, или пригово­

ренные к каким-либо другим наказаниям, словом, рабы «в силу наказания». Подобный случай произошел в провинции Плиния. Небольшой кучке таких осужденных удалось путем обмана про­браться в среду государственных рабов²⁴. Этот обман был раскрыт; но их безупречное поведение заставило Плиния колебаться: было слишком жестоко вновь подвергнуть их наказанию, но в то же время и неудобно оставить их на государственной службе²⁵. Траян отве­тил ему: «Верни в места наказания тех, кто был осужден в течение последних десяти лет, а что касается других, если найдутся слиш­ком старые, то пошлем их на такие работы, которые больше дру­гих подходят к их наказанию, как, например, служба при банях, очистка сточных канав, проведение дорог и постройка крепостей»²⁶.

Подобно тому как были рабы государственные, были также и рабы городские. Муниципии, являясь копией Рима в админи­стративном отношении, заимствовали у него также и организацию низшего служебного аппарата, более или менее многочисленного в зависимости от их средств; внутри этих муниципий различные кол­легии и корпорации, организованные как на основании закона, так и на свободных началах, употребляли для своих внутренних нужд городских рабов. Таким образом, и компании откупщиков повсюду рассылали своих слуг, которых они обучили всем своим грабитель­ским приемам²⁷. Но на последней ступени этой иерархии мы сопри­касаемся уже с группой рабов, принадлежащих частным лицам, группой наиболее многочисленной и значительно более интерес­ной. Эта именно категория поможет нам изучить рабство во всем его многообразии и даст нам возможность определить степень расширения рабства.

5

В раннюю эпоху один и тот же раб обслуживал своего господина и в городе и в деревне, в последней притом чаще, чем в городе, так как именно там протекала трудовая жизнь древнего римля­нина. Но понемногу его земельные владения расширились, нравы изменились, а развитие рабства повлекло за собой разделение раб­ского населения римского дома на две группы: на рабов в деревне и рабов в городе (familia rustica и familia urbana)¹. Это различие, вошедшее в обычай, было санкционировано законом; тем не менее им нередко пренебрегали на практике, что сильно затрудняло: применение закона. Роскошь, обусловившая это различие, каза­лось, должна была бы вновь стереть его в процессе дальнейшего развития, в результате которого римская знать вернулась в деревню, превратившуюся из места труда в место неги и досуга. Пребыва­ние в городе или в деревне, не влиявшее больше на образ жизни господ, не отвечало больше и законом установленному делению между рабами. В том случае, если необходимо было установить это различие перед судом, приходилось справляться о мнении самого господина и просматривать записи по хозяйству². Как бы там ни было, мы не предвидим никаких затруднений от того, что мы поставим описание частновладельческого рабства в эту

двойную, законом признанную, рамку. Так поступали все авторы, писавшие по этому вопросу. Принимая, как и они, это деление, мы заимствуем у них и некоторые детали их изложения³, дополняя их отдельными замечаниями, сделанными нами на основании соб­ственного исследования.

Деревня, как мы видели, была обычным местопребыванием древ­него римлянина раннего периода. Вполне естественно, что именно здесь должны были находить убежище старые нравы и именно здесь оказывать наибольшее сопротивление новому духу; и опять-таки именно здесь новые нравы с особой гордостью выставляли свое торжество, когда на развалинах прежних жалких деревенских домов были воздвигнуты пышные виллы⁴. Но прежде чем эта рево­люция завершилась, потребовался большой подготовительный период. Не ожидая водворения этих чуждых ему нравов, древ­ний римский дух сам подготовлял для них почву в силу того инстинкта, который заставлял его стремиться к земельной соб­ственности. Мы видели, что патриций с давних пор стал присое­динять к своему наследственному участку земли из государствен­ного фонда, а затем упорно стремился превратить это долгосрочное владение в настоящую собственность, т. е. завладеть тем, что составляло неотъемлемое право государства. Затем, став крупным собственником, он продолжал преследовать свою цель, захватывая все те маленькие наследственные участки, которые нищета и ростов­щичество отдавали ему в руки. Это был весьма значительный пере­ворот, сильно отразившийся и на городской жизни, роковые послед­ствия которого были оценены лишь позднее. Однако некото­рые из них, начиная уже с данного момента, стали обнаружи­ваться в сельскохозяйственном труде. Богатый, прогнавший бед­няка с его участка, очень скоро заменил его рабом, считая для себя более выгодным иметь работника, чем его нанимать. Эта перемена в эксплоатации земли, изменившая отношения между классом свободных и классом рабов, сильно отразилась также на распределении труда. Произошло разделение труда. Различные виды труда были распределены между различными категориями трудящихся, которые в свою очередь стали группироваться в зави­симости от значения и рода занятий.

Земельные владения, ставшие более обширными, имели вполне законченный штат служащих. Во главе этой иерархии стояли управляющий (Villicus) и его жена, данная ему, по словам Колу­меллы, в качестве помощницы, а также для того, чтобы привязать его к месту его службы⁵, затем помощник управляющего (subvilli- cus)^β, надсмотрщики второго разряда (monitores), лесные и поле­вые сторожа (saltuarii, Circitores) и руководители работ (magistri Operum)⁷.

Эти работы заключали в себе все, что касалось эксплоатации имения. Там были пахари, выбиравшиеся из среды самых рослых рабов, виноделы—из среды самых крепких⁸, рабы, приставленные для культивирования оливковых деревьев, и те, на которых были возложены второстепенные работы по хозяйству⁹, рабы, которые

должны были все делать, так сказать, «рабы на все руки»; им давали неопределенное название mediastini¹°. Изготовление различного рода продуктов, приготовление масла, вина требовало столько же различных категорий рабов¹¹. К работам, касавшимся обработки земли и ее продуктов, прибавьте воспитание и содержание скота, занятия, носившие сперва подсобный характер при земледелии, а затем погубившие его в Италии. Специальные рабы заведывали конюшнями: лошадьми, ослами, мулами (agasones или equitii, Superjumentarii); скотным двором: волами, козами, овцами и свиньями (bubulci, Opiliones, caprarii, subulci); птичником (aviarii, aliturii)¹².

Кроме того, в поместье был довольно многочисленный штат слу­жащих, необходимых для обслуживания людей или инвентаря, свя­занных с хозяйством: ключник (Cellarius)¹³, мельник и пекарь¹⁴, женщины, приготовлявшие пищу (pultnentariae, focariae), ткачи и прядильщицы для изготовления одежд (textores, Ianificae); кроме того, врачи, лазаретные служители (Valetudinarii) для ухода за больными, различного рода ремесленники для ремонта зданий и орудий¹⁵. В вполне благоустроенных виллах были также рабы- охотники, необходимые для охотничьих развлечений господина; птицеловы, охотники, выслеживавшие зверя и приручавшие его после того, как он был пойман¹⁶. Кроме того, были рабы-палачи¹⁷, которые должны были наказывать эту многочисленную челядь. «Работный дом» (ergastulum) являлся как бы естественным придат­ком и дополнением к деревенскому дому и служил не только местом наказания для провинившихся, но и местом отдыха для работ­ников.

Иногда один раб занимал несколько должностей сразу; чаще же всего одну и ту же должность, одни и те же обязанности несло несколько человек одновременно. В больших имениях существо­вало не только одно разделение труда: там были созданы специаль­ные группы рабов для наиболее важных видов труда; эти группы, состоявшие из десяти человек, назывались декуриями и находи­лись под наблюдением раба или вольноотпущенника—деку- риона¹⁸. Древние весьма одобрительно отзывались об этой орга­низации труда, которая, не представляя опасности в смысле возможности серьезного заговора, гарантировала значительные преимущества в смысле надзора и доброкачественности обработки¹⁹. Этот способ работы практиковался еще в рабовладельческих коло­ниях Франции.

Таково было разделение труда и различные права и обязанности сельских рабов. Судя по этому описанию, они должны были быть очень многочисленными. Но можно ли в этом вопросе притти к какому-нибудь вполне определенному или по крайней мере более или менее вероятному выводу?

Само собой разумеется, что не все имения были точной копией этой образцовой виллы, в которой мы намеренно объединили раз­личные детали сельскохозяйственного производства. Но Катон дает нам точные указания о количестве штата, необходимого для

обработки имения определенного типа и определенного размера. Для обработки 240 югеров (60³∕₄гектара), засаженных маслинами, он считает необходимым иметь: управляющего или фермера (vil- Iictts)²⁰, экономку (villica), пять работников (Operarii), трех людей для ухода за волами, одного—для ухода за ослом, одного—для свиней и одного для овец—всего тринадцать человек. Для обработки IOO югеров виноградников он предусматривает, включая упра­вляющего и экономку, десять работников, одного волопаса, одногй погонщика ослов, одного свинопаса, одного человека для ухода и подвязывания виноградных лоз (Salictarius)—всего шестнадцать²¹. Варрон подвергает это место критике. Он хотел бы, чтобы Катон взял более нормальную меру и более круглые цифры, с тем чтобы его формулу было легче применить к имениям средней величины. Кроме того, он находит, что руководителя или фермера и экономку не следует принимать в расчет, так как их число не меняется в зависимости от изменения величины имения. Но в конце концов все его советы сводятся к тому, что следует изучать характер почвы, господствующие в окрестностях обычаи и брать за исход­ный пункт для каждого нового исследования предшествующий опыт других²².

Что бы мы ни говорили о нововведениях, которые Варрон пред­лагает с такой осторожностью, его критика не отнимает у цифр Катона силы опыта и практического значения; при условии вне­сения некоторых изменений, обусловленных их специальным при­менением, их можно взять за основание при обшем определении численности населения, занятого этими работами. Итак, если за отсутствием аналогичных данных для современной Италии мы опять возьмем в качестве объекта для сравнения юго-восточ­ную область Франции, то мы найдем, что на 13 287 463 гектара приходится 116 798 гектаров, занятых под культурой оливковых деревьев; Италия по сю сторону Рубикона и М’акры пропорцио­нально этому имела бы на своих 15 356 109 гектарах площади 134 981 гектар, занятый той же культурой. Эта культура требо­вала 13 человек на 240 югеров, или 60³∕₄гектара; следовательно, полученные нами 134 981 гектар потребовали бы 28 917 человек.

Виноградники занимают в юго-восточной части Франции 618 705 гектаров из общей площади в 13 287 463 гектара; в Ита­лии они заняли бы 715 025 из общей площади в 15 356 109; прини­мая во внимание, что на каждые 100 югеров, или 25,3 гектара, требуется 16 человек, мы получим 452 475 работников для площади в 713 025 гектаров.

Культура хлебных злаков была значительно более распростра­ненной, чем культура маслин и виноградников, однако Катон не дает никаких указаний о количестве штата, необходимого для хозяйств, где главное место занимала зерновая культура. Мы уже знаем, что в раннюю эпоху участок каждого гражданина равнялся двум, а впоследствии семи гектарам. Это была норма плебея, кото­рую имел в виду Колумелла, напоминая принцип карфагенской агрономии: «Не следует, чтобы земля превышала силы пахаря»²³.

Переход от мелкого хозяйства к крупному необходимо влечет за со­бой уменьшение количества рабочих рук. Но вначале, пока увели­ченные участки еще не достигли размеров латифундий, сила при­вычки заставляла римлян сохранять старые способы обработки, а следовательно, и число работников держалось приблизительно в тех же границах²⁴. Доказательством этого служат правила, давае­мые Катоном относительно оливковых плантаций и виноградников. Агрономы, цитировавшие и комментировавшие его текст, не запол­няют его пробела относительно хозяйств с зерновой культурой; но Сазерна, по свидетельству Баррона, повидимому, устанавли­вает в качестве общей рабочей нормы 8 югеров на человека; возь­мем Ююгеров, отбросив в сторону всякие соображения гуманности, которыми он еще думал руководствоваться²⁵, и допустим, что для обработки 100 югеров требовался штат в десять человек, состоящий из управляющего, слуг и землепашцев, как и в примерах, предло­женных Катоном. Италия, в тех границах, которые мы раньше установили, имела 2 878 336 гектаров ежегодно обрабатываемой площади (не включая пара). Считая по одному человеку на 10 юге- ров, или 2,5 гектара, потребовалось бы 1 138 400 работников, что для всех трех культур и для ухода за соответствующим количест­вом скота составит около 1 500 000 человек.

Но не все эти 1 500 000 человек были рабами. Слово Operarius, которое охотно употребляют агрономы, означает, независимо от свободного или рабского состояния, рабочего, работника²⁶. Существовали не только колоны, бравшие на откуп имения,— своего рода аренда, которую агрономы советовали заключать на возможно долгий срок²⁷,—были и мелкие свободные земледельцы, работавшие, по словам Баррона и Колумеллы, вместе с своими детьми где-нибудь h⅞периферии; были также и поденные рабочие, которых приглашали для работы в нездоровых местностях и для тяжелых спешных работ во время жатвы и сбора винограда²⁸. Это был бедный люд, приходивший, вероятно, из густонаселенных додин Цизальпинской Галлии или спускавшийся с Апеннинских гор, точно так же как и в настоящее время многочисленные группы рабочих передвигаются в те же времена года из Бельгии и Оверни. Но исключения лишь подтверждают правило. Хотя главная масса этих работников не принадлежала еще к рабскому сословию, тем не менее она обнаруживала определенную тенденцию стать рабами, начиная со времен Катона и Колумеллы вплоть до Бар­рона. На это указывают все детали в расположении виллы, равно и характер перечисления служащих и выполнения самых работ. Почему существуют в этих виллах эти casae («рабочие бараки»), упоминаемые впервые Катоном, затем Барроном и Колумеллой²⁹, зачем эти подробности о ночлегах, одежде и питании зтой«Таті1іае»? К чему все эти наставления управляющему, эти бесчисленные заботы и та бдительность, которую они наперерыв предписывают ему, если главная масса работников не является постоянной и не принадлежит к дому? Особенное внимание следует при этом обратить на.то, что цифры Катона, которыми мы пользовались

для определения количества работников по каждой отдельной специальности всей Италии, обязательно включают в себе 8 рабов из общего числа 13 для культуры оливковых деревьев, а для вино­градников—6 из 16, всего 14 из 29. Само собой разумеется, что пастух не был наемной рабочей силой, точно так же как не были ею и волы, a Operarii (работники), дополняющие эти цифры, т. е. лица, непосредственно занятые культурой маслин и винограда, тоже, по всей вероятности,—рабы. Труд свободного человека применялся для этих работ не как правило, а лишь в виде исклю­чения. Что же представляли собой эти закованные в цепи люди (Compediti), о которых говорит Катон? Это, конечно, не были те рабы, которым поручали уход за скотом или перевозку продук­тов,—это были те, которые работали в поле, пахари, fossores, спавшие ночью на сыром каменном полу работного дома, и те мно­гочисленные виноградари, называвшиеся на виноградниках Катона Operarii, о которых Колумелла говорит, что их чаще всего набирали среди осужденных рабов: «... и равным образом вино­градники чаще всего возделываются колодниками»³⁰.

Если число 1 500 000, может быть, и слишком высоко для рабов, занятых вышеупомянутыми работами, то,.с другой стороны, оно слишком низко для всей совокупности сельских рабов.

Обработка земли, разведение маслин и винограда или обработка их продуктов, уход за скотом, входящим в состав хозяйства,— все это не исчерпывало всех сельскохозяйственных работ. К работ- UI,{VQλ< OPM TTTJ Г TJP ТТЛ TPT TTnFiQWTJTK PTTTP ПР ЛЛРГ HPTJ TJTJlZn W TZTTWTJPTTnw Г Л TTZ- 1 iiiA∖vΛ_iU '_wИі. I 14 Ww Aiv j V 4 ' ∣. z ‰ »А 4, ⅛∙ ~ ‰ T * _S χ -· A ∖J κ√4 1 V АД* ∖_af j J к \

новалов и прочих, которых или нанимали, если поместье находи­лось недалеко от города (обычно это опять-таки были рабы, содер­жащиеся именно с этой целью), или держали в самом имении, если их наем был сопряжен с большими неудобствами или шел в ущерб главному производству³¹. К пастухам, живущим в поместье, сле­дует прибавить еще лесных и горных пастухов, пасущих свои многочисленные стада в горных долинах Апеннин³², народ совсем особый, численность которого сильно возросла за счет земледель­ческого населения, когда Италия, привыкнув жить податями, собираемыми ею со вс>∏o мира, решила прекратить собственное производство хлеба и превратила свои пашни в пастбища. Сюда же следует причислить весь служебный персонал, необходимый для обслуживания рабского коллектива, и, наконец, женщин и детей.

В имениях Катона, положенных нами в основу наших вычисле­ний, упоминается только одна женщина—экономка, или Villica—- и один или два ребенка, выбранные среди самых больших и самых сильных,—это свинопас и пастух овец (subulcus, opilio). Хотя число женщин уступало числу мужчин, однако оно не могло быть столь незначительным. Варрон не видел никаких неудобств или невыгоды в том, чтобы давать пастухам, живущим в имении, под­ругу по рабству; что же касается горных пастухов, то он считал это даже выгодным, так как эти подруги помогали им пасти стада, приготовляли им пищу и нередко укрощали их необузданные страсти³³.

Но это должны были быть женщины крепкие, способные носить за собой своих детей, как, например, те иллирийские женщины, которые при первых родовых схватках на короткое время покидали свою работу и вскоре возвращались, неся с собой новорожденного, как будто бы они его где-нибудь нашли, а не сами родили³⁴. Бар­рон, а вслед за ним и Колумелла советовали также давать отдель­ных жен начальникам работ, чтобы посредством этих семейных уз крепче привязать их к поместью³⁵. Среди мужчин различали таких, которых в особенности следовало женить; это не касалось женщин, ибо все они находились в более или менее постоянных или же временных связях; Колумелла высказывал пожелание, чтобы матерей, у которых было несколько детей, награждали, освобождая их от работ или отпуская на волю³⁶. Наконец, те пре­пятствия, которые ставил Катон обычным отношениям между лицами различного пола, и цена, за которую он разрешал их, дока­зывают, что в поместье были и другие жены, кроме жены управляю­щего³⁷; тот барыш, который он получал путем этой странной спе­куляции, нисколько не уменьшал того, который он ожидал от пло­довитости этих рабынь; эти связи, случайные или временные, так же как и связи более постоянные, приносили хозяину обычные плоды, эти «весенние плоды» (vernae)³⁸. Считая этих женщин и их детей, а также рабов, переставших работать вследствие пре­клонного возраста и все же продолжавших жить где-нибудь в име­нии, несмотря на советы Катона продавать их, легко можно полу­пите TTTzrrhnxr TTTTU ГР Tierwvrv пябпп п 9 ХЛИППИПТТЯ Hn ЧТЯ ТТИгЬпЯ TTP Х7ТГРП-

...... .-_s. . ∙_τr-J _{t v}. , . .............. .. _χ......................................................... - ................................................................................................................................................................................. Л _{r i}.................................................. ~ J _t 5- г

жалась. Сельское хозяйство приходило в упадок, будучи всецело предоставлено людям менее опытным, и кроме того оно сильно страдало от войн, которые Рим, победивший весь мир, перенес в свои недра. Вместе с уменьшением площади обработанной земли, размеры которой мы положили в основу наших исчислений, умень­шилось и число занятых обработкой рабов. Только одна группа рабов увеличилась за счет других—это пастухи, которые отныне свободно пасли стада на покинутых пахарями полях.

6

Как бы велико ни было число сельских рабов, оно все же было ограничено самым характером их обязанностей; оно не могло превысить того, которое было необходимым при данном состоянии хозяйства; а если их число все же увеличилось, то это потому, что уменьшилось число самостоятельных хозяев, и рабы были призваны cτasb на место свободного населения в деревне. Городские рабы, напротив, были как бы чужеядным растением в недрах самого города; и видя те пышные побеги, которые ответвлялись от него во все стороны, можно было бы подумать, что именно здесь сосре­доточилась вся сила рабства.

Во главе городского дома хозяина, как и во главе поместья, стоял управляющий (dispensator)¹; ему были подчинены много­численные надзиратели: хранители мебели, одежды, серебра

и всей парадной утвари, сверкавшей золотом и драгоценными кам­нями² .

Затем следовал целый ряд самых разнообразных служб.

Во-первых, служба в доме. Некогда довольствовались тем, что молоток, висевший у дверей, извещал хозяина о приближении чужого человека³; затем у входа поместили собаку на цепи, кото­рую вскоре заменили рабом, которого не задумались также посадить на цепь more majorum (по обычаю предков)⁴. Затем шли надсмотрщики за атриумом—кастеляны (atrienses), уборщики (atriarii)^s, докладчики (admissionales)®, рабы, приподнимавшие перед посетителями занавес у дверей (velarii), и целая толпа слу­жителей по внутреннему обслуживанию дома (cubicularii, die- tarii)⁷.

Служба при банях, начиная с истопников и кончая банщиками, на обязанностях которых лежало обмывание и натирание тела ароматическими маслами и духами согласно обычаям южных стран⁸.

Медицинское обслуживание. Римляне, некогда ограничивавшие искусство врачевания самыми грубыми приемами, пожелали иметь врачей⁹, и порабощенная Греция в угоду им была вынуждена куль­тивировать эту науку, составлявшую прежде привилегию свобод­ных людей. Только теперь это искусство стало рабским и было вынуждено подчиняться всем прихотям господина¹⁰.

Прислуживание у стола. Пока римляне продолжали придержи- BvlTbCzI ПрС/КНСИ уМСрСЇЇНОСТИ В СдС, pdθ, AipHCidiSjieHHbiH i∖ XipHiu- товлению пищи, занимал одно из последних мест среди рабов; позднее, когда в Рим проникло уже греческое влияние, в случае необходимости более торжественного приема шли на рынок и нани­мали там повара, забирая там же и провизию¹¹. Этот обычай Плавт в одинаковой степени мог заимствовать как из практики современ­ного ему Рима, так и на основании примеров, имевших место в Гре­ции¹². Впоследствии этих рабов стали покупать, и в домах, орга­низованных наподобие целых государств, вес то, что было связано с обслуживанием стола, составляло как бы особое ведомство.

Сюда принадлежали метр д’отель (condus proπ∙us)¹³, экономы, ключники (cellarii), закупщики (ρenarii) и весь штат, состоящий при кухне: главные повара (archimagiri), повара (сосі), помощники повара (vicarii supra cocos)¹⁴, слуги, поддержйвавшие огонь (focarii), пекари и бесконечное множество кондитеров¹⁵. Эти спе­циальности, некогда не знакомые или презираемые, превратились в искусство, за которое платили, не спрашивая о цене¹⁶. Начиная с эпохи Мария считали скупым человеком того, кто платил за заведующего кухней меньше, чем за ученого секретаря, руково­дителя, умственной жизни¹⁷. Затем шли рабы, заведывавшие при­глашениями (invitator, vocator)¹⁸, заведывавший пиршественным залом (Iricliniarcha)¹⁹, оправлявшие ложа (Iectisterniatores), накрывавшие стол, заведывавшие устройством пиров (structores); тот, кто нарезал мясо (scissor)²⁰,—лицо важное: кулинарная ана­томия составляла целую науку, имевшую своих учителей²¹;

раздатчики хлеба и мяса (diribitores, Carptores); рабы, пробовав­шие кушанья, прежде чем подавать их гостям (praegustatores)²²; молодые рабы, сидящие у ног своего господина (ad pedes), чтобы исполнять его приказания или забавлять своей болтовней. Вся эта толпа, набранная среди молодых рабов,· прекрасных своей юностью и тем блеском, где сочетается искусство и природа, покры­тых до плеч волною кудрей, со спускающейся до колен легкой белой туникой, складки которой мягко ложились, придерживаемые свободно завязанным поясом²³,—все эти рабы, распределенные по группам, смотря по возрасту, фигуре и цвету кожи²⁴, разливали вино в чаши или лили на руки гостям снеговую воду, а на голо­ву духи²⁵. В более раннюю эпоху служителей этого рода не искали так далеко: мальчик из сельской местности, сын пастуха или воло­паса, вследствие своей молодости еще мало пригодный для работы, следовал за своим господином в город и подавал вино во время собрания друзей; и еще Ювенал советовал вернуться к этим про­стым обычаям²⁵. Но впоследствии эти слуги должны были служить украшением пиршественной залы, и из всех частей света стали выписывать рабов наиболее редких: черного гетула; мавра, при­рученного подобно львам Вакха; цветущую молодежь из Ликии, Фригии и Греции²’,—несчастные дети, которые под гнетом этого золоченого ярма испытывали столько бедствий и оскорблений²⁸; для полноты празднества следует еще прибавить танцы и пение молодых девушек из Гадеса, так как сладострастная Андалузия заслужила себе славу, могущую соперничать с местностями, наи­более известными своим культом Афродиты²⁹. К этим «пажеским корпусам» (paedagogia), столь заботливо подобранным и столь искусно организованным для утехи господина (delicati—разврат­ники), к этому блестящему обществу, отшлифованному всевоз­можными способами и как бы покрытому лаком изящества³⁰, пресыщенный вкус империи добавил карликов, уродов, шутов, этих несчастных, которые вызывали больше шуток, чем шутили сами³¹.

Затем следует штат слуг вне дома: это толпа рабов, соста­вляющая свиту господина, идущая впереди и позади него (anteam- bulones, pedisequi), хотя бы выход и не являлся торжественным³², или выходящая ему навстречу вечером и сопровождающая его с факелами («дадухи», «лихнухи»)³³, а также рабы, служащие ору­дием подкупа и партийных интриг, которых господин держал при себе, направляясь на собрание, чтобы при их посредстве раздавать золото (distributor, tesserarius), а кроме денежных подарков еще и дружеские приветствия; ловкий слуга сообщал на ухо кан­дидату имена тех, кого он встречал (nomenclator, fartor)³⁴. Впро­чем, эту «толпу друзей» часто нанимали³⁵ и поручали рабу соста­влять их список.

Женщина тоже имела своих рабов, не считая того «особого»³⁶ раба, раба, полученного ею в приданое и столь же неприкосновен­ного, как это приданое, который часто пользовался с ее стороны значительно большим доверием, чем муж³⁷. Это был настоящий

дом в доме: один ученый посвятил целый труд его описанию³³. В женских покоях были свои привратники, свои сторожа, были евнухи—сторожа весьма подозрительные («кто ж сторожить-то будет самих сторожей?»³⁹), «силенциарии»⁴⁰ (следящие за тем, чтобы вокруг царила тишина), целый штат слуг, необходимых при рождении ребенка и для первого ухода за ним: повивальная бабка (obstetrix), сиделки (adstetrix), кормилица (nutrix), заве­дующие колыбелью (сцпагіі), носильщики (bajuli, geruli), няньки и воспитатели (nutritores, nutricii). Вот во что вылился в этих новых гинекеях совет, данный философом Фавонием одной бла­городной матроне,—самой кормить и воспитывать своих детей⁴¹. Затем следовали женщины, необходимые для выполнения всевоз­можных домашних работ; старик Плавта так определяет их обязан­ности:

Нам зачем нужна служанка? Ткать, молоть, колоть дрова, Дом мести, урок свой делать, битой быть, на всю семью Каждый день готовить пищу ⁴².

В женских покоях всегда находились рабыни, занятые пряжей (quasillariae), тканьем (textrices), шитьем (Sarcinatrices), причем римские матроны все еще продолжали руководить этими работами, что подтверждает и Плавт в своих комедиях и Вергилий в своих поэтических сравнениях и в своих описаниях сельской жизни⁴³. Но теперь там царил новый дух, который направлял всю эту работу на удовлетворение порожденных им потребностей. Были женщины, обязанные гладить одежды (Vestiplicae) под наблюдением надзи­рательницы за гардеробом (Vestispica)⁴⁴. Другие женщины распре­деляли между собой различные обязанности, связанные с мель­чайшими подробностями дамского туалета, как то: причесывание, окраска волос и обрызгивание их мельчайшим дождем духов (cinif- Iones)⁴⁵. Они владели всеми тайнами этого тонкого искусства— «возвращать то, что унесли с собой былые годы», т. е. придавать лицу прежнюю свежесть и блеск, натурально подкрашивать брови, вставлять зубы (одна рабыня каждый вечер укладывала их в лар­чик)⁴⁶, надевать украшения⁴⁷ и оказывать тысячу мелких ежеми­нутных услуг, как то. обмахивать опахалом, держать открытым зонтик или носить сандалии. Сохранилась надпись одной рабыни, которой был поручен уход за маленькой собачкой императрицы Ливии⁴⁸. Часто женщины поручали также воспитывать для себя и обучать группы молодых рабов. Пока они были детьми, ими любо­вались, когда они обнаженные играли вокруг стола своих господ, забавляя их во время еды своей болтовней⁴⁹. Когда же они под­растали, они должны были сопровождать Свою госпожу, чтобы придать больше пышности ее выходу. Старик, выведенный Плав­том и цитированный уже несколько выше, подыскивал в качестве сопровождающей для госпожи—матери семейства—крепкую некра­сивую девушку, virago («здоровую, девку»), происходившую из стран людей труда (Сирии, Египта), обычно занятую грубой работой; красота нередко бывала причиной скандалов, которых он хотел избежать⁵⁰. Но матроны совершенно не желали видеть

в своей свите безобразных лиц. Среди женщин было уже сильно развито желание блистать в обществе, и это желание, вызвавшее с их стороны протест против закона Оппия, восторжествовало над суровым Катоном. То, что во времена Плавта было лишь пожела­нием или слабой попыткой⁵¹, превратилось в самый короткий срок в обычное явление, встречавшееся почти во всех знатных домах⁵². Матроны пользовались своими выходами, как наиболее удобным случаем похвастаться перед всем народом великолепием своего дома и утонченностью своего вкуса. Поэтому их свита состояла из самых отборных рабов: здесь были курьерши и лакеи женского пола (anteamdulatrices, pedisequae), вестовые и по­сланцы для обмена любезностями (salutigeruli, pueri internuncii), красивые молодые люди с завитыми и изящно причесанными воло­сами в качестве почетной стражи (asseclae Calamistrati, Cincinna- tuli), множество возниц и носильщиков, приставленных к экипа­жам самого разнообразного вида: креслам, носилкам, колесницам, каретам с мулами и всякими иными упряжками. За колесницей полководца в день триумфа шли пленные побежденного народа; а в свите, окружавшей носилки матроны, были представители всех наций. В качестве носильщиков фигурировали сильные каппадо­кийцы, сирийцы⁵³ и даже мидийцы⁵⁴, впоследствии варвары с бере­гов Дуная и Рейна; рядом шли либурны, держа скамеечки; впе­реди—курьеры из племени нумидийцев и мазаков (каппадокийцев) с кожей цвета эбенового дерева, на черном матовом фоне которой особенно резко выделялись серебряные дощечки, подвешенные у них на груди, с выгравированными на них именем и гербами гос­пожи, собственностью которой они являлись⁵⁵. Иногда, чтобы поразить многочисленностью своей свиты, женщины заставляли следовать за собой весь домашний штат, целую армию, как гово­рит Ювенал, так как все должно было отступать на задний план перед их тщеславием; в дни своего могущества они не только про­сили, но даже требовали у снисходительного мужа всех его слуг, целые толпы рабов:

Всех его рабов, целиком все его мастерские ⁵⁶.

Под влиянием богатства различные виды личных услуг расшири­лись и увеличились до указанных размеров⁵⁷, а специальное влия­ние Греции породило новые прихоти и новые потребности. Появи­лось желание стать образованным, появились и свои секретари; в богатых домах возникали библиотеки, а вместе с ними и штат, необходимый для приведения в порядок хранения и изготовления книг: хранители, аннотаторы, писатели, переписчики⁵⁸ и другие подручные: рабы—наклейщики, отбойщики, полировщики, рабы, приготовлявшие папирус или пергамент⁵⁹. Этого мало: надо было научиться извлекать пользу из этого богатства. Простое, суровое домашнее воспитание заменили воспитанием иностранным; ребен­ком завладели всякого рода педагоги, преподаватели, учителя— учителя по названию, по положению настоящие рабы⁶⁰; и это очень ясно давали им чувствовать их ученики. Впрочем, если знания,

ззз

полученные в результате столь плохого преподавания, оказывались совершенно не удовлетворительными, то можно было купить готовую эрудицию; подобно тому как были собственные секре­тари, можно было иметь и собственных ученых⁶¹. Богатый Сабин, не будучи даже в состоянии запомнить имена Ахилла, Одиссея и Приама и тем не менее претендовавший на ученость, вообразил, f что может помочь делу, купив рабов, знания которых были его собственностью, как и все остальное их имущество («пекулиум»). Поэтому он купил по очень высокой цене нескольких рабов, из которых один знал Гомера, другой Гесиода, и девять осталь­ных распределили между собой девять лириков. Он заплатил за них бешеную цену, и в этом нет ничего удивительного, так как их нельзя было встретить случайно, их надо было заказать (поп invenerat, faciendos Iocavit). Обеспечивши себя таким образом, он заставлял их сидеть у своих ног за столом и подсказывать себе стихи, которые он поминутно цитировал в присутствии гостей, как можно предполагать, весьма некстати и чаще всего в искажен­ном виде. Один шутник советовал ему завести себе также ученых «аналектов»⁶². И так как он утверждал, что рабы стоили ему около миллиона, то другой говорил ему: «Почему ты не купил себе столько же ящиков для книг?» Но наш амфитрион был внутренне убежден, что он действительно обладает теми знаниями, которыми обладали лица, жившие в его доме⁶³.

Женщины тоже чванились этими дорогостоящими, но легко ¹ іірииирсіаемыми онаниями. Они покупали или нанимали фило софа, как какую-нибудь говорящую книгу, которая избавляла ■ их от необходимости читать, заставляли его иногда произносить нравоучительные рассуждения, не стесняясь подчас прерывать его с тем, чтобы ответить на любовное письмо, и часто брали этого философа-моралиста вместе с карликом и обезьянкой в свой эки- : паж, который доставлял их к месту назначенного свидания⁶⁴. * Та же участь постигла и искусство художников. Первые худо ж- Спасения в 450 г. по основании города (304 г. до н. э.), за что ■ и был прозван Пиктором. Но когда, покоренная Греция отправила f в рабство своих лучших мастеров, намного превосходивших маете- ров Рима, то и их труд перестал пользоваться прежним уважением у общества⁶⁵. Искусство забросили, зато купили художника: архи- >тектора—для постройки зданий, художника и скульптора—для того, чтобы они украсили их своими произведениями⁶⁶. ■

К этим рабам, несшим более или менее реальные, более или менее серьезные обязанности, следует причислить рабов, которыми ■· пользовались как доверенными в делах: прокураторов, т. е. упра- · вляющих делами и агентов, носивших различные названия в зави­симости от возложенного на них поручения (матроны точно так ■ же имели своих поверенных, ведших дела от их имени и заменяв­ших им иной раз мужа)⁶⁷; счетоводов, производивших подсчеты

(рациоцинатор, калькулятор); тех, которые давали деньги под заклад или под поручительство (аргентарий; закладчик или меняла)⁸⁸, рабов, приставленных к той или другой торговле, продавцов быков, лошадей и т. д.; плотовщиков (exercitores); разносчиков (Circitores); продавцов в лавках (institores) ,.Кто мог бы сказать, как распределялись между рабами и свободными эти различные специальности и самые обыкновенные занятия, начи­ная с заморских производств, вывезенных из Греции вместе с ремесленниками, описание которых нам дал уже Плавт⁶⁹, вплоть до самых низменных работ, вроде работы того цирульника, кото­рый из раба стал всадником по милости своей госпожи⁷⁰? Нако­нец, те рабы, талант или ловкость которых нанимали, по греческо­му обычаю, рабы—ремесленники и художники⁷¹ и рабы роскоши; иногда также этот блестящий кортеж, который придавал тщеслав­ной посредственности видимость богатства⁷², этот штат слуг, тре­бовавшийся в экстренных случаях во время пиров в третьесорт­ных домах: повара, хоры музыкантов и танцовщиц⁷³. Прибавьте еще к этому объекты того позорного промысла, которым жил какой-нибудь консул вроде Мамерка Скавра⁷⁴: этих молодых деву­шек, которых впоследствии клеймили презрением⁷⁵; наконец, несколько видов рабов, занятых во время народных празднеств: актеров, пантомимов, возниц и, что особенно характерно для Рима, —гла диато ров.

7

Ни трагедия, ни комедия не носили в Риме национального харак­тера, не имел его даже тот вид комедий, который черпал свой сюжет непосредственно из жизни народа и назывался togata— одетая в тогу¹. Они всегда являлись более или менее точными подражаниями греческому образцу, продуктом иностранного влияния. Поэтому вне рядов римских граждан они должны искать выполнителей этих представлений—за ними они обратились к миру рабов². C этой целью рабов подготовляли для выполнения главных ролей. Среди развалин древнего мира сохранилась гроб­ница театрального комика, надпись на которой ничуть не скры­вает его настоящего звания: stupidis gregis—сценический дурак³. Имелись и хорошо подобранные трупы актеров (включая суфлера)⁴, которые продавались все вместе и которые также все вместе под­лежали возврату, если к одному из них можно было применить право «принудительного возврата»⁵. Антрепренеры возили их из города в город, входя в соглашения с эдилами, магистратами или с кандидатами на магистратуру по поводу постановки спек­такля. Для второстепенных ролей им всегда удавалось находить подходящих лиц в то,м же городе среди сдававшихся в наем рабов⁸. Итак, раб являлся истолкователем благородных вдохновений трагедии и свободных острот комедии: странное противоречие кажущегося и действительности, которое заставляла воспринимать сценическая фикция и в котором моралист узнавал слишком обыч­ную картину реальной жизни⁷. Сам поэт с некоторым злорадством

приподнимал завесу со всех этих фигур в пышных одеяниях, показывал нам раба в образе высокомерного господина и публич­ную девку в образе целомудренной женщины⁸; словом, под внешней оболочкой этих великолепных персонажей он показывал нам груцгу беспощадно эксплоатируемых (в колониальном смыс­ле) ЛЮДІ: А⁹.

Они смеялись, и, однако, если присмотреться к ним ближе, можно было бы заметить, что под этой дышащей комическим весельем маской они, по словам Лукиана, разыгрывали трагедию, полную печали и горя¹⁰.

Трагедия, будучи слишком идеальной, всегда отступала на зад­ний план в Риме перед носившими более народный характер сце­нами комедии. Но даже комедия не смогла надолго завоевать любовь римлянина. Ни остроты Плавта, ни изящество Теренция не могли конкурировать с тем новым искусством, чья немая и выра­зительная пантомима соблазняла глаз своей чувственной стороной. Известно, с каким непреодолимым энтузиазмом народ стремился на эти представления с самых первых времен Империи; и мы уви­дим, какая счастливая судьба досталась в удел Бафиллу и Пиладу в эпоху Августа. Благосклонность народа ни в чем не отказывала своим любимцам—ни в богатстве, ни в свободе, ни даже в поче­стях. Но не было ли у нее также и своих жертв? Мы знаем надпись в честь юного сына севера, который, имея 12 лет от роду, «появился на подмостках театра Антиба, танцовал два дня кряду и сумел поправи іbvΛi>>¹ . IvaKaH √>√ιa>ι vya,ι>ua так ρ