УМАНСКИЙ СОТНИК ИВАН ГОНТА (1768 г.)

Для характеристики исторического значения гайдамаче- ства вообще и особенно «Колиивщины» личность одного из вождей последней, сотника Гонты, имеет особенный интерес. Печальное состояние края, разразившееся во второй полови­не прошлого столетия страшной уманской катастрофой, не­достаточно еще обследовано беспристрастным историческим изучением.

Одним из таких фактов является в рассказах о «Колиив- щине» личность уманского сотника Ивана Гонты.

Если бы до нас дошли известия о Гонте и его участии в «Колиивщине» от лиц, принадлежавших к другой заинтере­сованной стороне, или, по крайней мере, от свидетелей бес­пристрастных и посторонних, то мы не сомневаемся, что вы­сказанное нами положение можно было бы установить са­мыми точными и подробными ссылками.

Иван Гонта принадлежал по рождению к крестьянскому сословию; по словам Липпомана, он родился в селе Росош- ках, принадлежавшем к уманскому имению Потоцких. Све­дение это заимствовано Липпоманом из записок Вероники Кребс, которая говорит: «Когда мой отец приехал в Умань (І757 г.), он уже застал там полковника (надворных Коза­ков) Обуха и старшего сотника Гонту, крестьянина из дерев­ни Росошек». Брат г-жи Кребс, Павел Младанович, утверж­дает в своих записках, будто Гонта родился где-то в Поле- сьи и, достигши 18-летнего возраста, совершил какое-то преступление, за которое был приговорен к виселице, но буд­то уже на самом месте исполнения казни, отец Младановича, занимавший тогда должность уманского «губернатора», вы­просил ему помилование, уплатил в суд штраф в 4000 зло­тых, причитавшийся за его вину, и затем зачислил его в уманскую надворную милицию. Конечно, весь рассказ Пав­ла Младановича есть не более, как эпизод, сочиненный им самим для того, чтобы изобразить в более черных красках характер Гонты: рассказ этот не заслуживает вероятия не только при сопоставлении его с рассказом его сестры, но и с данными, сообщаемыми самим Младановичем ^l. ^[CLXXVIII]

Мы не знаем, когда Гонта поступил на службу в надвор­ную козацкую милицию: во всяком случае это должно было случиться задолго до катастрофы 1768 года, так как, по све­дениям Кребс, за 11 лет до нее он уже занимал должность старшего в ней сотника.

Семейство Гонты жило в то время в его доме в селе Po- сошках; оно, по сведениям П. Младановича, состояло из же­ны, четырех дочерей и сына; тот же мемуарист сообщает, в весьма, впрочем, неясных выражениях, будто Гонта вступил в брак не по собственному желанию, а по чьему-то принуж­дению, но будто впоследствии он примирился с судьбой и был совершенно доволен своей семейной обстановкой.

Приведенными фактами исчерпываются все известия, со­общаемые о Гонте мемуаристами до рокового 1768 года. Из известий этих явствует, что, несмотря на милость владельца и уважение, которым пользовался Гонта в среде окружав­шей его шляхты, он не увлекся личной карьерой настолько, чтобы перейти в шляхетский лагерь и разорвать связь с на­родом, из среды которого вышел; тесная связь эта обознача­ется как признанной всеми мемуаристами популярностью Гонты в среде уманской милиции, которой он был выборным сотником, так и его усердием к православной вере, на кото­рое мы имеем два фактические указания. В 1860 году нам случилось быть в селе Росошках, где в старой деревянной церкви над дверью мы видели резную надпись примерно сле­дующего содержания: «Церковь сия збудована коштом сот­ника Ивана Гонты и всей громады» ^[CLXXIX]. В местечке Володар- ке, в старой Воздвиженской церкви, в числе церковных кти­торов записан был и Иван Гонта с женой, и портреты их хранились в церкви до 1847 года. В этом году старая цер­ковь была разобрана и перенесена на другое место по жела­нию помещика; тогда, вероятно, в собственность последнего перешли и портреты ктиторов, в том числе и портрет Гонты, снимок с которого и помещается в настоящей книжке «Киев­ской Старины».

В 1768 году Гонте суждено было занять видную и траги­ческую роль в истории края. В феврале этого года вспыхну­ла ^Барская конфедерация; конфедераты, заняв значитель­ную часть воеводств: Подольского, Брацлавского и Киевско­го, _;стали понуждать землевладельцев к доставке в помощь конфедерации денег, провианта и вооруженных людей; в Умани получен был универсал, требовавший присылки ’в стан конфедератов 30 000 злотых, значительного фуража и 3. 000 вооруженных и форменно одетых солдат, т. е., иными словами, всей надворной козацкой милиции, и угрожавший строгим взысканием в случае ослушания. Универсал этот был препровожден на усмотрение владетеля Уманщины, вое­воды Салезия Потоцкого, и управлявший его имением дво­рянин Младанович просил снабдить его инструкциями. По­тоцкий не был расположен в пользу конфедерации, но, C другой стороны, боялся, чтобы, в случае резкого отказа, его уманские поместья не подверглись разорению со стороны конфедератов, и потому занял двусмысленное положение. Он приказал Младановичу ответить конфедератам, что он находит неудобным послать им в помощь свою козацкую ми­лицию, так как на искреннее участие Козаков в войне с рус­скими войсками невозможно положиться; но, взамен мили­ции, он обещал навербовать требуемое количество войска из шляхты и, вооружив ее на свой счет и снабдив мундирами, отправить в помощь конфедерации. В то же время он прика­зал всю уманскую милицию расположить лагерем у реки Си­нюхи вдоль русской границы и вошел в сношения с киевским военным губернатором Воейковым; последний, по просьбе Потоцкого, разрешил уманским козакам отступить за рус­скую границу, в случае если бы конфедераты заняли Умань. Не доверяя, впрочем, в этом деле шляхтичам, управлявшим Уманщиной, симпатизировавшим конфедерации, подобно всем лицам их сословия, Потоцкий, помимо губернатора Младановича, снабдил Гонту особыми инструкциями относи­тельно поведения милиции и вступил с ним в частную пере­писку. Одно из писем воеводы к Гонте было перехвачено и утаено Младановичем; мы не знаем, какие распоряжения за­ключались в нем, но несомненно то, что Потоцкий обещал в нем Гонте, в награду за точное исполнение своих инструк­ций, выхлопотать дворянство и подарить несколько сел не­медленно после усмирения конфедерации.

Между тем Младанович и другие экономические урядни­ки в Умани, желая вместе оказать помощь конфедерации и исполнить формально распоряжения Потоцкого, отправили милицию в лагерь к Синюхе, приказав командовавшим ею полковникам-шляхтичам зорко следить за поведением Коза­ков вообще и в особенности за действиями Гонты; затем они принялись весьма усердно подготовлять вооружение предпо­ложенной шляхетской милиции. Они обложили всех кресть­ян Уманщины тяжелым налогом и за полученные деньги ста­ли приобретать оружие и заготовлять мундиры: белые жупа­ны, зеленые шапки и куртки. К Младановичу стали съез­жаться местные шляхтичи на секретные совещания, явля­лись какие-то таинственные лица для интимных перегово­ров, по ночам в экономические магазины привозили запасы оружия, седел и т. п.

Хотя все эти приготовления делались втайне, но слухи об них дошли до Потоцкого и последний решился отправить доверенное лицо для проверки действий своих управляю­щих; выбор его, впрочем, сделан был весьма неудачно. В Умань явился, в качестве уполномоченного воеводы, белз- ский мечник Цесельский, человек, по словам современника, «весьма видной наружности, но скудный умом, лишенный храбрости и самостоятельности». Цесельскому поручено бы­ло: проверить расходы и не допустить растраты денег управляющими на предметы, не разрешенные владельцем. Приехав в Умань, Цесельский немедленно подчинился влия­нию Младановича и окружавшей его шляхты; вместо того, чтобы удержать их от действий в пользу конфедерации, он сообщил им подробности о сношениях воеводы с Гонтою и о том, что последний сообщает Потоцкому сведения о их по­ступках.

Известие это крайне взволновало шляхтичей: губернатор Младанович, главный кассир Рогашевский и полковник ми­лиции Обух давно уже косились на Гонту, завидуя милости и доверию к нему Потоцкого и негодуя на то, независимое от них, самостоятельное и обеспеченное положение, которого успел достигнуть козацкий сотник. Давно их коробило от не­обходимости обращаться с хлопом, как с равным себе уряд­ником; теперь, узнав, что Гонта противодействует их конфе- дерацким замыслам и служит органом непонятных для них намерений воеводы, они решились изобрести всевозможные меры для того, чтобы уронить его в глазах владельца, и, ес­ли возможно, совершенно погубиіь; но для этого необходимо было добыть факты обвинения, и шляхтичи занялись этим весьма усердно. Они начали с того, что уговорили Цесель- скою сделать представление Потоцкому о том, что Гонта по­лучает вознаграждение не по заслугам, что уманская касса терпит значительный урон, вследствие отдачи ему в пользо­вание двух богатых сел, и что было бы справедливо, отняв у, него эти села, назначить ему в качестве сотника жалова­ние в IOO злотых (т. е. 15 р.) в год, которые более чем до­статочны для содержания хлопа. Вслед за тем Младанович стал вызывать и тщательно собирал всевозможные доносы на сотника. В доносчиках не оказалось недостатка: несколь­ко евреев уманских сообщили Цесельскому, будто в лагере Гонта уговаривает Козаков вступить в сношения с гайдама­ками, но что в осуществлении этого намерения помешал ему скончавшийся недавно в лагере же сотник Дашко, который будто сказал: «я не согласен, ибо семь недель будет вашего господства, а потом в течении семи лет будут вас вешать-и четвертовать». Получив этот донос, Цесельский хотел было судить Гонту и приговорить к виселице; но другие шляхтичи сообразили недостаточность улик и удержали его от реши­тельных шагов, в надежде на более веское обвинение. Но­вый донос, более серьезный, не замедлил явиться; его при­слал в начале мая из лагеря полковник Обух. Он извещал, что Гонта по ночам уезжает из лагеря в свои села и там про­водит время в тайных совещаниях с какими-то «заграничны­ми особами». В ответ на это донесение из Умани известили Обуха, что сообщения его недостаточны для того, чтобы каз­нить Гонту, и посоветовали более тщательно следить за ним, пресечь ему всякую возможность тайно сноситься с посто­ронними лицами и, главное, стараться поймать врасплох и арестовать «заграничные особы», буде таковые появятся. Мы не знаем, какие меры были приняты Обухом, но они увенчались полным успехом: несколько дней спустя в лагерь козацкий приехали какие-то духовные лица из Киева и зая­вили желание посетить Гонту. Обух распорядился немедлен­но арестовать их, обыскать и доставить под сильным карау­лом в Умань вместе с найденными при них бумагами. Узнав о случившемся, Младанович вызвал в Умань Гонту, в пол­ной уверенности, что нашел достаточные улики для его гибе­ли; но губернатору пришлось разочароваться Оказалось, что духовные арестованные лица вовсе не занимались поли­тикой; найденные при них бумаги заключали лишь полеми­ческие рассуждения, направленные против унии, сетования о том, что польское правительство воспрещает православ­ным жителям Украйны ходить на поклонение в киевские пе­щеры и, наконец, письмо какого-то духовного лица к Гонте, заключавшее исключительно заявления дружеских чувств. Конечно, на основании всего найденного нельзя было Гонту ни казнить, ни судить, особенно ввиду расположенности к нему Потоцкого. Младанович нашелся в затруднительном положении: чтобы выйти из него, он дал пир в честь Гонты, объяснил все дело недоразумением Обуха и, вступив с запо­дозренным сотником в интимную беседу, предложил ему: или искренно поклясться в верности шляхте, или сложить C себя чин сотника и оставить милицию. Гонта ответил, что он не намерен ни оставлять военной службы, ни нарушать вер­ности к воеводе Потоцкому. На том противники и прекрати­ли переговоры. Младанович, чувствуя поражение, отпустил Гонту с честью в лагерь, приказав тем не менее полковни­кам Обуху и Магнушевскому продолжать тщательный, за ним надзор.

Таковы были отношения Гонты в Уманщине в мае 1768 года, когда неожиданное событие прервало сеть шля­хетских интриг против ненавистного им сотника. В конце мая в Умань пришли первые вести о появлении гайдамаков у Чигирина, но первоначально власти не обратили на эти слухи особенного внимания; гайдамацкие отряды, более или менее крупные, каждую весну появлялись в Украйне и тре­вожили шляхтичей, но покушаться на более сильно укреп­ленные города не дерзали. В числе украинских крепостей Умань считалась сильнейшей: город был окружен рвом и ва­лом с палисадом; внутри его экономический двор, устроен­ный в виде цитадели, имел особые укрепления; двое город­ских ворот и валы кругом города были снабжены численной артиллерией; наконец, гарнизон, состоявший из пехоты под начальством капитана Ленарта и надворная козацкая мили­ция представляли силы слишком внушительные для летучих гайдамацких отрядов. Но на этот раз тревожные вести вско­ре стали принимать необычные размеры: гайдамацкий набег ясно стремился перейти во всеобщее крестьянское восста­ние. Небольшой отряд Железняка, заключавший в себе при первом появлении только 18 человек, рос по часам и мгно­венно почти охватил весь юго-восточный угол Киевщины, направляясь медлено к западу; шляхта и евреи в тревоге бе­жали под защиту крепостей: Белой Церкви, Лысянки и осо­бенно Умани. Ввиду возраставшей паники, Младанович счел, наконец, нужным в начале июня принять более серьез­ные меры предосторожности: он приказал запереть городс­кие ворота и не пропускать в город никого без тщательного осмотра, отправил доверенных лиц в Бендеры для закупки у турецкого паши пороха и ядер, в которых чувствовался не­достаток, кругом города расставил стражу и, наконец, ре­шился пустить в дело козацкую милицию. Младанович при­звал ее из лагеря в Умань и приказал всему полку на рынке принести присягу на верность владельцу, после же ее испол­нения он призвал к себе полковников: Обуха и Магнушев- ского, и сотников: Гонту, Уласенка и Ярему, и, угощая их усердно, уговаривал не изменять данной присяге, причем об­ращался главным образом к Гонте; последний отвечал очень красноречивыми уверениями в своей неизменной верности владельцу. Вслед за тем к Гонте явилась депутация от уман- ских евреев, поднесла ему блюдо червонцев и другие бога­тые подарки и просила позаботиться о их спасении. Млада­нович заключил пир уверением, что спасение города и всей Украйны зависит от Гонты, и дал приказ козакам выступать в поход. Для нас кажется очевидным, что во всех перегово­рах Младановича с Гонтой обе стороны не досказывали вполне своей мысли и в значительной мере скрывали ее под общей средней формулой присяги: Младанович, трактуя О верности и требуя присяги на имя Потоцкого, подразумевал верность Речи Посполитой, шляхте и возникшей в ее среде конфедерации. Гонта, со своей стороны, ограничиваясь стро­го формулой верности воеводе, имел в виду исключительно личность последнего и, на основании бывшей переписки, мог чувствовать себя совершенно не связанным по отношению к шляхте вообще, а тем более к конфедератам. Между тем обе стороны считали неудобным открывать друг другу впол­не свои побуждения и кружились в заколдованном кругу не­домолвок и взаимного недоверия. По крайней мере иначе трудно объяснить и ту легкость, с которой Гонта повторял требуемую присягу, и то недоверие, с которым принималась присяга Младановичем, и ту нерешительность, вследствие которой он не осмелился принять сколько-нибудь серьезных мер по отношению к Гонте, несмотря на постоянно осаждав­шие его подозрения.

Выступив из Умани, козацкая милиция пошла по направ­лению к Звенигородке, так как получено было известие, что Железняк взял Смелу и оттуда идет на Умань. Между тем количество беглецов, искавших спасения в Умани, увеличи­валось все более и более; они уже не местились в городе и расположились лагерем за его чертой; в лагере этом насчи­тывали до 6. 000 шляхтичей, евреев и слуг; между ними по­стоянно носились тревожные вести и паника быстро возра­стала. На третий день после выступления из города мили­ции, к Младановичу явилась депутация из лагеря и сказала, что шляхтичи имеют верное известие о соединении Гонты C Железняком у Звенигородки. Потому шляхтичи советуют, как можно скорее, призвать Гонту обратно и отрубить ему голову.

«Я не могу этого сделать, отвечал Младанович, не пото­му что Гонта в милости у пана, а потому, что у меня нет точ­ных доказательств его вины. Впрочем, я сейчас пошлю к полковнику Обуху, чтобы он приказал сотникам приехать в Уманъ».

Сотники явились. Младанович публично новел разговор C Гоитой и объявил ему, что получено известие об его сноше­ниях с Железняком. Гонта, не вступавший еще в эти сноше­ния, по предположению Липпомана, отрицал факт и требо­вал очной ставки с обвинителем; но никто не явился, и Мла­данович замял дело и пригласил сотников еще раз принести присягу в верности.

«После этой церемонии,— говорит Кребс,— я слышала разговор Гонты с отцом и думаю, что всякий, услыхав его уверения в BepHOCTH_r подумал бы, что Гонта о том только и думает, как бы усилить к себе расположение воеводы». Того же дня сотники опять уехали к войску и в городе настало тревожное затишье, прерываемое лишь глухими известиями о приближении гайдамаков к Умани. Гроза действительно приближалась: гайдамаки взяли Лысянку и перебили в ней шляхтичей; лысянская козацкая милиция присоединилась к ним, и они направились на Умань; в уманскую волость они вступили с северо-востока, перебили шляхтичей в местечке Буках и в окружающих селах и направились к местечку Co- коловке. На пути Железняк разглашал, будто он предпринял поход на основании указа императрицы, что он пришел вос­становить козачество, в том числе и древний уманский полк, что он намерен изгнать всех панов из Украйны, Подолии и Волыни и т. п. После занятия гайдамаками Соколовки, к ме­стечку подступила и уманская милиция и остановилась вблизи его на ночлег: здесь только, по всему вероятию, меж­ду Железняком и Гонтой открылись переговоры. Полковник Магнушевский, объезжая ночью расставленные им вокруг лагеря пикеты, узнал, что они были сняты по приказанию Гонты: он отправился в палатку своего товарища Обуха, рассказал ему замеченный факт и предложил немедленно застрелить спящего Гонту, но Обух воспротивился этому, ве­роятно опасаясь ответственности перед Потоцким; между тем сотники Гонта и Уласенко успели войти в сношения с Железняком. Мы не находим в мемуарах указания на воз­буждения, которыми руководился Гонта, решившись при­мкнуть к движению Железняка; конечно, слухи о мнимой грамоте императрицы были слишком наивны, чтобы могли сделать на него впечатление, как справедливо замечает Лип- воман, трудно также предполагать, чтобы инструкции, дан­ные Гонте Потоцким, могли его побудить к участию в гайда- мачестве; Потоцкий мог ему предписывать уклоняться от участия в конфедерации, может быть приказывал действо­вать против конфедератов или соединиться с русскими вой­сками, но он не мог предвидеть движения Железняка и тем более не мог желать разорения центрального города своих дрместий и истребления проживавшей в них шляхты. Оче­видно, другие побуждения руководили Гонтой; скорее всего можно допустить, что в переговорах с Железняком он убедил­ся, что последний поднял восстание во имя осуществления заветных народных идеалов: восстановления козачества, из­гнания панов и истребления унии и счел своим долгом при­мкнуть к общенародному делу.

На следующее утро, после ночлега у Соколовки, гайдама­ки вышли из местечка по направлению к Умани, навстречу им шли уманские козаки; но на пути они остановились по приказанию сотников и последние обратились к полковни­кам-шляхтичам примерно со следующей речью: «Можете, паны, уехать прочь, мы не нуждаемся более в вашем присут­ствии, советуем вам: бегите, если хотите оставаться в жи­вых; в противном случае погибнете если не от руки гайдама­ков, то от нашей». Затем сотники объявили, что кто желает из Козаков, может удалиться вместе с полковниками. Обух и Магнушевский быстро отъехали в сторону и направились к русской границе, которой достигли не без большой опасно­сти; все же козаки, под предводительством Гонты, соедини­лись с ополчением Железняка и вместе направились к Ума­ни.

Между тем в городе в течение четырех дней не было вовсе известий ни о движении гайдамаков, ни о действиях уманс- кой милиции. Наконец, 18 июня около 11 часов дня, из баш­ни экономического двора заметили приближавшийся полк уманских Козаков; вслед за ним шло ополчение Железняка. Оба остановились в виду города, Гонта и Железняк друже­любно приветствовали друг друга и оба войска, соединив­шись, бросились на табор, расположенный вне городских укреплений, и стали истреблять находившихся в нем шлях­тичей. Губернатор Младанович совершенно растерялся; в городе водворилась анархия и беспорядок; кое-какие меры для защиты приняты были лишь благодаря находчивости капитана гарнизона Ленарта и землемера Шафранского, служившего некогда в армии Фридриха II: они вооружили, чем попало, дворян, слуг, евреев и учеников базилианского училища, разместили их за палисадами и открыли пушечную пальбу по нападавшим. Перестрелка продолжалась в тече­ние 30 часов; но средства осажденных быстро иссякли. В следующее утро Шафранский заявил Младановичу, что запасы пороху и картечи истощились; притом в городе не было воды, колодезь, начатый за несколько дней назад, на глубине 30 сажень, наткнулся на скалу, но воды в нем не оказалось; осажденные должны были утолять жажду ме­дом, вишневкою и вином, от которых хмелели и увеличивали беспорядок; сверх того, ночью из города сбежали к Гонте все солдаты гарнизона, экономические слуги и арестанты, содержавшиеся в экономической тюрьме и выпущенные на волю милиционерами. Получая эти неутешительные извес­тия, Младанович потерял всякую надежду на успех защиты и еще ночью уговорил купцов-евреев отправить Гонте и Же­лезняку в подарок несколько возов дорогих материй и на­чать переговоры об условиях капитуляции. Предводители гайдамаков приняли подарки, но переговоры отложили до утра. На следующий день Гонта, привязав белый платок к копью, подъехал к воротам и предложил возобновить перего­воры об условиях сдачи; он требовал, чтобы Младанович вы­шел к нему лично и приказал бы открыть ворота; растеряв­шийся губернатор исполнил это требование, он пошел к во­ротам навстречу Гонте в сопровождении мещан, несших хлеб и соль. У ворот произошла беспорядочная сцена, раз­лично рассказываемая мемуаристами. Из сопоставления со­общаемых ими известий, весьма, впрочем, противоречивых в частностях, несомненно то, что вследствие анархии, воца­рившейся среди шляхты, переговоры не могли состояться; шляхетская старшина: губернатор Младанович, капитан Ле- нарт, кассир Рогашевский, хорунжий Марковский и др. вы­шли навстречу Гонте, не условившись предварительно меж­ду собой; когда ворота были отворены и Гонта и Железняк в сопровождении козацкой старшины въезжали в них, одни шляхтичи пытались было вступить в переговоры, другие пре­рывали их бранью, иные порывались палить из пушек, дру­гие отталкивали их и ложились на пушки. Младанович, хо­тевший было предложить Гонте условия, не мог говорить среди шума; исполненный досады и отчаяния, он обратился к шляхте: «Помышляйте же сами о себе, я иду в церковь и предаю себя Господу!» и затем ушел к костелу. Между тем, пока шляхтичи ссорились и шумели, вслед за старшиной во­шла в город толпа народа и рассыпалась по улицам; нача­лась кровавая расправа, известная под именем «Уманской резни». Мы не станем передавать подробностей этого дела, изобильно рассказанных всеми мемуаристами, а остановим­ся лишь на тех фактах, которые относятся лично к Гонте и очерчивают его отношение к излишествам народной мести. Несмотря на то, что факты эти мы в состоянии заимствовать исключительно из источников крайне неприязненных для Гонты и желающих свалить по преимуществу на него ответ­ственность за варварские убийства, происходившие в Умани, всматриваясь в передаваемые мемуаристами данные, мы ви­дим в действиях Гонты гораздо более желания смягчить рас­праву, чем усилить ее, и во многих случаях он, очевидно, при­бегает к всевозможным компромиссам и хитростям для того, чтобы исторгнуть ту или другую жертву от ярости народного озлобления; он старается оттянуть время, делает распоря­жения будто грозные для жертв, но в сущности имевшие це­лью спасти их и т. п. Приняв во внимание состав овладевше­го Уманью ополчения и отношение к нему Гонты, мы не мо­жем относить к его личному влиянию того кровавого харак­тера, который приняла расправа. Масса народа, нахлынув­шая в Умань, состояла из крестьян, сбежавшихся из всей южной Киевщины: крестьяне эти, томившиеся долго в тяже­лой крепостной зависимости, раздраженные недавними со­бытиями, направленными к насильственному введению унии, представляли массу разъяренную и озлобленную и уже по степени своего развития неспособную ни сдерживать своих страстей, ни подчиниться правильному руководству своих вождей. Притом, как ни был популярен Гонта, влияние его ограничивалось пределами Уманщины и для большинства восставших крестьян он был человек чужой и не автори­тетный. Дать направление движению, сдержать чувство на­родной мести он не имел возможности и на нем не может ле­жать ответственность за общий характер событий. Чтобы уяснить его личный образ действий, посмотрим, на какие факты указывают его враги. Самый враждебный к Гонте из всех мемуаристов, Павел Младанович, приписывает ему лично два убийства: кассира Рогашевского и своей тетки Констанции Янкевичевой: но в первом случае Младанович противоречит сам себе, так как он сам сообщает приказ, данный Гонтой, о том, чтобы пощадить семейство Рогашев­ского, относительно же Янкевичевой, сестра Младановича, ви­девшая ее смерть, сообщает, что она была убита каким-то неизвестным крестьянином, в то время, когда в числе других женщин ее препровождали в церковь по приказанию Гонты. Затем Тучапский утверждает, что Гонта приказал привести к себе губернатора Младановича, упрекал его в утайке важного письма, писанного воеводой к Гонте, и в заключе­ние нанес ему удар саблей, а затем приказал окружавшим убить его; но Павел Младанович, сопровождавший отца во время этого разговора, ничего подобного не слышал; он утверждает, что Гонта требовал от Младановича передачи кассы и, вследствие его отказа, выдал его окружавшим коза­кам. Кроме этих трех сбивчивых, противоречивых и неясных указаний, ни один мемуарист не приводит ни одного не толь­ко лично Гонтой совершенного убийства, но даже исхо­дившего от него смертного приговора, между тем как в рас­сказах их постоянно просвечивают свидетельства об усили­ях Гонты спасти как отдельные лица, так и целые группы шляхтичей. Так, Тучапский свидетельствует, что Гонта при­казал пощадить эконома Скаржинского; но крестьяне, ненсґ- видевшие его за крайнюю строгость, убили его выстрелам^ из толпы, помимо запрета Гонты. Младанович и Кребс рас­сказывают согласно о том, что, явившись в костел, куда укрылись многие шляхтичи и где уже началась резня, Гонта, приказал вывести из него несколько семейств, в том числе й семейство Младановича, обещая спасти их. Выведенных из костела препроводили частью в дом мещанина Богатого, ча­стью в экономический двор, их сопровождали козаки, назна­ченные Гонтой, которые, проходя среди толпы, кричали: «не тронь!» Затем, явившись сам в дом Богатого и заметив, что гайдамаки в него врываются и обращают внимание на спа­сенных, он отвел Младановича в заднюю комнату и сказал ему: «сиди здесь, будешь в безопасности». Желая предохра­нить от разъяренной толпы детей и женщин, уведенных в экономический двор, он приказал их отвести в церковь, где священник прочел над ними молитву и окропил их водой; толпе было сообщено, что лица эти приняли крещение по православному обряду и что воспреемниками их были Гонта и Железняк. Мальчика, Младановича, будущего мемуари­ста, Гонта поручил безотступному попечению козака Шило, который его охранял в течение нескольких дней, объявляя всем: «то ляцка дитына, дарована житьем вид Гонты». Когда явились из одного из окрестных сел крестьяне, пре­данные семье Младановичей, он приказал выдать им и позволил увести из Умани трое спасенных детей, Наконец, когда страсти успокоились, Гонта приказал вывести на ули­цу всех, скрывавшихся во время погрома, и каждому пои­менно объявил, что жизни его не угрожает более опасность. Записывая последнюю сцену, Младанович прибавляет, что Гонта случайно заметил во время разговора лежавшие на улице трупы убитых детей, страшно побледнел и приказал немедленно похоронить их.

Факты, подобные приведенным, рассеяны в значительном количестве в мемуарах и они, независимо от воли сообщаю­щих их лиц, восстановляют человечный образ ненавистного для шляхтичей уманского сотника.

Погром продолжался два дня, наконец страсти улеглись; нужно было приступить к устройству края и к продолжению начатых действий. О деятельности Гонты в течение трех не­дель, последовавших за взятием Умани, мы имеем только весьма скудные намеки, тем не менее в них ясно обознача­ется направление к тому порядку, который стремился осуще­ствить восставший народ и его вожди. После взятия Умани только в течение трех недель они имели возможность сво­бодно распоряжаться в крае; в это время они приняли меры ддя того, чтобы распространить движение на возможно ши­роком пространстве: из крестьян формировали отряды и рассылали их в разные стороны: в Брацлавщину, на грани­цы Подолии и Полесья, с поручением изгнать или истребить шляхтичей. В Умани созвана была рада для выбора войско­вой старшины, на ней, по козацкому обычаю, при пушечной и ружейной пальбе, провозглашены были: Железняк гетма­ном и Гонта уманеким полковником; (о других должностных лицах до нас не дошли сведения. Уманщина разделена была на сотни и в каждую отправлен сотник, который должен был регулировать доставку военного контингента и заведывать сбором провианта и податей, в этом смысле разосланы были по селам указы за подписью Гонты. Униатским священникам предписано было или оставить приходы, или присоединиться к православию, испросив у переяславского епископа уставные грамоты и антиминсы. Затем приступлено было к очистке города от трупов; часть козацкого войска заняла в качестве гарнизона Умань, другая выведена была за город в лагерь. Гонта старался поддерживать в войске бодрость духа и веселие: он разделил между козаками богатую добы­чу, старался о правильном снабжении лагеря провиантом и по временам устраивал пиры с музыкой и танцами, на кото­рые приглашал без различия всех жителей города, в том числе и уцелевших дам шляхетского сословия. Несмотря на эту ’деятельность, Гонта однако сознавал всю трудность прочного водворения козачества; он по временам был беспо­коен и задумчив и говорил к окружавшим: «Братья! сомне­ваюсь, пойдет ли в прок начатое дело».

Действительно, сомнения Гонты оправдались раньше, чем он полагал, и гроза наступила с той стороны, откуда ме­нее всего она ожидалась. Русское правительство сочло не­обходимым принять участие в водворении порядка в русских областях, принадлежавших Польше, и снабдило соответ­ственными инструкциями генерала Кречетникова, осаждавшего в то время отряд конфедератов в Бердичеве. Кречетников отправил в Умань полк донских Козаков под начальством полковника Гурьева ^[CLXXX], с поручением усмирить восставших крестьян, и вслед за Гурьевым послал туда же отряд пехоты. Гурьев прибыл к Умани и расположился рядом с лагерем Железняка; он вступил в приятельские отношения с предводителями восстания, посещал часто Гонту и Железняка, предлагал им план совместных действий против конфедератов, обещал свою помощь для изгнания шляхты из Волыни и давал советы относительно устройства войска и введения правильного военного порядка. Друже­любные отношения продолжались в течение нескольких дней, пока Гурьев не был извещен, что в подкрепление ему приближается полк пехоты. Узнав об этом, он устроил пир для всего войска и приказал донцам усердно угощать ук­раинцев и в то же время незаметно овладеть складом их оружия и угнать их лошадей; между тем, подходившая пехо­та окружала цепью веселившийся лагерь. Среди этих приго­товлений Гонта, Железняк и другие козацкие старшины приглашены были в палатку Гурьева, откуда, по условию, они должны были отправиться погостить в дом Гонты в Po- сошки. Вдруг Гурьев, беседовавший дружелюбно со своими посетителями, подал условный знак и в палатку вошли воо­руженные донцы, бросились на старшину и перевязали ее, в ту же минуту пехота сомкнула цепь и вместе с донцами бросилась на пировавших Козаков. Их хватали врасплох, вя­зали, забивали в кандалы; многие успели бежать, другие пы­тались защищаться, но были подавлены. К утру лагерь украинцев уже не существовал и 900 пленников находилось во власти Гурьева ^[CLXXXI].

Таким образом исполнено было приказание, данное Гурь­еву. Правительство, от которого оно исходило, руководилось, конечно, соображениями высшей политики, более или менее просвечивающими в переписке Румянцева с Паниным и кол­легией иностранных дел, и имело свои основания принять данный образ действия; но в самых приемах усмирения вос­ставших крестьян не менее заметны личное настроение и точка зрения русских офицеров, исполнявших приказания правительства. Донской полковник Гурьев и прибывшие вслед за усмирением восстания в Умань генералы Кречетни­ков и Подгоричанин относятся к пленным крестьянам и ко­закам с крайним презрением и негодованием, и, напротив, заявляют весьма нежную симпатию к шляхтичам; они как будто не сознают, что восставшие крестьяне связаны с Россией узами веры и народности, что если восстание и было несвоевременно и с политической точки зрения нежелатель­но для русского правительства, то тем не менее оно исходило из желания отстоять свои народные права, опиралось на симпатию к России и прикрывалось именем императрицы. Русские офицеры не обращают внимания на все это; они ви­дят в восставших лишь бунтующих крепостных, в шляхти­чах — обиженных дворян и потому, в обращении с пленны­ми, они лично от себя прибавляют меры строгости и про­извольные наказания, далеко не вытекавшие из служебных ббязанностей. Так, Павел Младанович, оставивший самые подробные сведения о первых днях ареста Гонты, с радостью и похвалою описывает подробно действия Гурьева. Он со­общает, что сейчас после ареста полковник нанес соб­ственноручно сильные побои Гонте, а затем приказал перед своей палаткой отсчитать по 300 ударов Гонте, Железняку и остальным пленным старшинам. По словам мемуариста, наказание этим не ограничилось: в течение нескольких дней, пока пленники не были сданы польским властям, Гонта подвергался телесному наказанию по три раза в сутки; все тело его покрыто было язвами, говорит с торжеством Мла- данович, и полковник провожал съезжавшуюся в его лагерь шляхту к яме, в которой содержался Гонта, и указывал им пленника; сверх того, жена и четыре дочери сотника были арестованы донцами, доставлены в лагерь, несколько раз на­казаны публично розгами за то, что не донесли об измене мужа и отца, и затем отправлены в ссылку; сын Гонты спасся бегством в Молдавию, вместе с сотником Уласенком. Движимое имущество Гонты было конфисковано и Млада- нович сетует только на то, что Кречетников не выдал его по­терпевшим шляхтичам, а присвоил себе в качестве военной добычи. Мы не имеем возможности проверить, насколько Младанович преувеличил рассказываемые им факты, но подтверждение общего колорита их находим в «Записках» Кребс; она сообщает, что генерал Подгоричанин посетил ее в селе, где она скрывалась, очень заинтересовался ее уча­стью, перевез в Умань, обеспечил ей содержание и, уходя в поход, со слезами просил Кречетникова взять ее под свое покровительство. Утешая спасенную Гонтой же девушку, Кречетников привел ее, вместе с братом, в палатку, где она увидела Гонту, окованного по рукам и по ногам, лежавшего лицом к земле, но одетого еще в свое форменное платье уманской милиции. «Кречетников толкнул его палкой в голо­ву, Гонта приподнялся; тогда генерал, указывая на нас, ска­зал: посмотри на этих несчастных сирот! Гонта с минуту смотрел на нас, потом отвернулся и крикнул: чорт их бери! и снова уткнулся лбом в землю».

После нескольких дней мучительного плена, Гурьев пере­дал Гонту, вместе с другими пленниками, уроженцами поль­ской Киевщины, под стражу отряда польского войска, и они были препровождены в главную польскую военную кварти­ру, находившуюся в селе Сербах в окрестности Могилева ⅛⅛ Днестре.

Здесь пленные ожидали суда в течение месяца, пока на­чальник польского войска сносился с королем и пока устано­вилась точка зрения на предстоящий процесс ^l. В то время главным начальником незначительных военных сил, которы­ми Польша располагала в Юго-Западном крае, был ловчий коронный Ксаверий Браницкий, личный друг короля Ста­нислава Понятовского; он имел специальное поручение дей­ствовать против конфедератов; с этой целью он расположил свои небольшие силы вдоль по течению Днестра, для того, чтобы пресечь сношения конфедератов с Молдавией, где на­ходились в то время конфедератские начальники и резервы, и куда укрывались партии конфедератов после каждого по­ражения.

Был ли Браницкий исключительно занят своим делом, или считал свои силы слишком слабыми, или, может быть, полагал, что крестьянское восстание, грозное для конфеде­ратов, случилось на руку для польского правительства, во всяком случае он не тронулся с места при вести о народном восстании и не принял никаких мер для его подавления.

Между тем теперь, совершенно против воли, ему пришлось стать судьей пленных крестьян. Как видно из до­шедшей до нас переписки Браницкого с королем, он был че­ловек для своего времени либеральный и гуманный, не разделял фанатических и эксклюзивных воззрений шляхты и, по врожденной мягкости нрава, чувствовал отвращение от жестокой расправы. Роль уголовного военного судьи прети­ла ему и он старается смягчить ее, помимо напора обще­ственного шляхетского мнения. В письме к королю от 10 июля, извещая о присланных пленниках, он высказывает в следующих словах свои взгляды и свое положение в этом деле: «Здесь господствует всеобщая радость: окрестные по­мещики и евреи постоянно меня осаждают, советуют четвертовать, жечь, сажать на кол, вешать без милосердия, только и слышу: «казни! распни»! Я объясняю, что только часть виновных прикажу казнить, остальных же отправлю для крепостных работ и для устройства мостовых в городах; но они продолжают настаивать. В другое время я не стал бы их и слушать, но теперь я должен делать уступки, ибо слы­шатся уже намеки, будто весь бунт произошел по нашему наущению; телица, которые бежали толпами за границу при Появлении двух-трех гайдамаков, теперь, видя их в плену, проявляют неимоверное рвение и мужество и добиваются че­сти быть палачами; советуют мне, по примеру Потоцкого ^[CLXXXII], перерезать поголовно, не щадя ни женщин, ни детей, те се­ла, которые были причастны к бунту; напрасно я поставляю им* на вид, что в слабо населенной области нельзя истреб­лять населения... Я намерен поступить так: некоторых гайда­маков прикажу казнить для удовольствия господ помещи­ков, остальных же (а их наберется более тысячи) отправлю для исполнения крепостных и городских работ в Каменец, Львов и вашей королевской милости в Уяздов ^[CLXXXIII]. Король одобрил в принципе человеколюбивый взгляд Браницкого, но заметил, что он не имеет ни войска для охраны много­численных пленников, ни денег для их прокормления, затем обещал постараться добыть средства. Понуждаемый новыми письмами Браницкого, он наконец ответил: «Мысль об обра­щении пленных хлопов к исполнению работ общественных и моих частных прекрасна, но возможна при более бла­гоприятных обстоятельствах, не теперь... если вам впредь будут попадаться пленники из бунтующих крестьян, то при­кажите одному из десяти отрубить по одной ноге и по одной руке и всех выпускайте. Эта мера устрашит их более, чем смертная казнь; в доказательство ее пользы есть примеры в прошедшем».

Таким образом решена была участь пленных. Браницкий, уступая общественному мнению шляхтичей и не находя поддержки у короля, назначил военносудную комиссию; последняя определила 700 человек повесить в различных се­лах и гор’одах Юго-Западного края; предводители же подверглись «для примера, жесточайшей казни», по выраже­нию Браницкого; последний все-таки помиловал несколько сот человек, отправив их на работы в каменецкую и львов­скую крепости. «Пусть доброта вашей королевской милости извинит мне это ослушание его воли,— пишет он в рапорте от 13 августа,— но я не могу вынести мысли о том, чтобы казнить смертью столько людей из-за того только, что нам нечем прокормить их».

В числе начальников, казненных «жесточайшим образом для примера», конечно, первое место занимал Гонта. Приго­вор комиссии присудил его к следующему роду смерти: казнь должна продолжаться 14 дней; в течении первых деся­ти палач должен ежедневно снять с его спины полосу кожи, в 11-й день отрубить обе ноги, в 12-й обе руки, в 13-й вырвать сердце и наконец в 14-й отрубить голову. Затем ча­сти его тела должны быть прибиты к виселицам, воздвигну­тым в 14 городах Украины ^l. Браницкий смягчил этот приго­вор тем, что приказал обезглавить Гонту на третий день и продолжать исполнение дальнейшей казни на трупе. Затем, не будучи в состоянии выносить этого зрелища, он уехал из лагеря в Каменец, откуда и послал рапорт королю.

О последних минутах Гонты осталось несколько характе­ристических рассказов. Младанович сообщает, что Бра­ницкий дозволил нескольким духовным лицам напутствовать его перед смертью. Тучапский говорит, что «Гонта перенес справедливую казнь с полной решимостью и приготовился к ней надлежащим образом». Охоцкий, со слов очевидцев, описывает ее следующим образом: «Гонта вышел на место казни с лицом веселым и спокойным, будто он шел к куму на крестины. Палач оторвал ему полосу кожи, кровь брызнула, но лицо гайдамаки не изменилось; оторвали другую полосу кожи, тогда Гонта сказал зрителям: «От говорили, що буде болиты,— а ни кришки не болить!» — Удивительная сила во­ли! — в другом положении человек этот, несомненно, мог бы совершить великие дела». Наконец, неизвестный шляхтич, частью записок которого мы пользуемся в рукописи, переда­ет со слов офицера, присутствовавшего при казни, следую­щую черту, свидетельствующую о том, что самообладание и даже юмор не оставили Гонту до последней минуты: «Пленника сторожил по ночам один из товарищей панцырной хоругви. После прочтения приговора, накануне казни, товарищ этот, подозревавший, что Гонта припрятал кое-что из добычи, обратился к нему со следующей речью: «Пан полковник! завтра все земное будет кончено для вас; не найдете ли возможным оставить что-либо на память небо­гатому воину, который проводит с вами последние мину­ты?»— «Охотно, отвечал Гонта, напомните мне завтра, я вам подарю пояс». Товарищ всю ночь мечтал о богатом поя­се из златоглава и на другой день, лишь только Гонту выве­ли из темницы, он обратился к нему: «Пан полковник! позвольте вам напомнить обещанный пояс!» — «Я не забыл, ответил Гонта с презрительной улыбкой,— первая поло­са кожи ^{[CLXXXIV] [CLXXXV], которую снимут с меня, пусть служит вам поя­сом!»}

Полагаем, что такое полное хладнокровие и самооблада­ние в виду мучительной варварской казни мог сохранить только человек, глубоко убежденный в правоте своего дела и в чистоте руководивших им принципов и побуждений. Cy- дя по намекам мемуаристов, такое же представление о Гонте присуще было всему народу. Младанович утверждает, что после казни Гонты многие друзья его в Уманщине кончи­ли жизнь в отчаянии самоубийством, Имя его долго храни­лось в памяти народа и служило символом освобождения из панской неволи; и на Волыни в 1789 году, и в Уманщине в 1826 г., когда между крестьянами зарождались неоснова­тельные слухи об изгнании панов, в числе их появлялось не­изменно известие о том, будто руководителем движения бу­дет сын Гонты, скрывающийся где-то «на Волощині».