ПРО УКРАЇНОФІЛІВ ТА УКРАЇНОФІЛЬСТВО (Відповідь на напади «Вестника Южной и Ю»-39 России»)

Из всех положений самое невыносимое положение тех людей, которые сделались предметом незаслуженных подо­зрений, или фанатического предубеждения общества. Поло­жение это тем невыносимее, чем менее фактов имеют обви­нители; тем труднее из него выйти, чем менее осязательно постановлены обвинения, для опровержения которых воз­можно одно голое заявление лжи.

Попробуем вначале поставить все обвинения, потом оце­ним их важность, применяясь к местным обстоятельствам, потом же раскрыть те причины, которые зародили то особен­ное озлобление, выходящее изо всяких границ умеренности и справедливости, которое доводит иных до слепого, страст­ного фанатизма.

По словам обличителей, вина украинофилов заключается в следующем:

1) Они чрезмерно дорожат своими областными отличия­ми, а что самое важное — своим областным наречием (выра­жение более вежливое) или лучше сказать своим безобраз­ным мужицким говором (выражение К. А. Говорского).

2) Они желают свое наречие сделать литературным и возвести на степень языка.

3) Они желали бы, чтобы на этом наречии устроено было преподавание в сельских школах.

4) Они кидаются в глаза разными раздражающими свет­ских людей мелочами: костюмом, песнями, спектаклями и т. д. ·—все эти мелочи носят на себе характер областной и мужицкий и неприличны людям образованным.

5) Кажущаяся любовь к областным отличиям, должно быть, есть не что иное, как сепаратизм, т. е. желание полити­ческого отторжения Малороссии от России.

6) Вероятно, все это стремление есть не что иное, как по­льские штуки, новый вид иезуитских происков, желание по­ссорить Малороссию с Россией и соединить ее с Польшей.

Такие мнения со всевозможными видоизменениями и в форме более или менее приличной высказываются противни­ками украинофилов, высказываются притом всегда в тоне довольно странном — именно высказывающие их стараются придать своей речи тон официальный, тон законного мнения и этим самым поставить всех, кто бы ни пожелал отвечать им, в неловкое положение людей, отстаивающих мнение если не совершенно беззаконное, то по крайней мере весьма и ве­сьма подозрительное; очевидно, что после такого приема ма­ло кто решится приводить свои доказательства и отстаивать мнения, a priori объявленные преступными, но между тем мнения эти остаются на душе у весьма многих личностей, остаются притом с колоритом гонения, контрабанды, неза­служенного мученичества и, расползаясь в тишине, уродуют­ся, озлобляются, становятся источником бесконечного желч­ного раздражения, прорывающегося то в безумных личных выходках, то в ярых статьях, появляющихся по временам на столбцах «Галицкого Слова» и других славянских журна­лов.

Рассмотрим же вышеизложенные обвинения, обыкновен­но приводимые против украинофилов, и оценим их важность и справедливость. Из шести вышеприведенных обвинений 4 первые основываются или на фактах действительно заме­ченных, или на мнениях, высказанных печатно и лично укра­инофилами, и потому мы будем их рассматривать как упреки, положительно и фактически заслуженные украинофилами; последние же два до сих пор вращаются единственно в сфе­ре предположений, никогда, нигде не были высказываемы, и потому мы займемся оценкой как их справедливости, так и розысканием источника, в котором могли зародиться эти предположения.

I) Украинофилы дорожат чрезмерно своими областными отличиями и своим областным наречием. Факт этот вполне верен. Не только жители Южнорусского края, но все, кому интересны признаки развития русского общества, могут по­вседневно это подметить. Не вдаваясь в разбор причин, ле­жат ли они в дурной привычке и тесноте взгляда, по словам одних, в более ли южной натуре, по словам других. Состав­ляют ли они признак вообще человеческой природы, как утверждают третие, все равно — факт существует, замеча­ется каждым наблюдателем, относящимся к нему сочувст­венно или враждебно. Действительно, в последнее время пристрастие к формам местной областной жизни охватило значительную часть южнорусской молодежи и, несмотря на крестовый поход, предпринятый под знаменем К.

Но г. Говорский или кто-нибудь из его последователей заметит, что развитие местного начала вредит целости и единству государства, что оно поставляет или предполагает как бы особенную местную, новую южнорусскую народность, что если бы существовали местные данные, то они бы выяви­лись гораздо раньше, а не упали бы теперь, вдруг, как с не­ба и т. п. Сколь мы сами ни проникнуты сознанием важности государственного единства, все-таки позволим себе заме­тить, что единство не есть однообразие, что смешно и нелепо полагать государственное единство в том, чтобы все жители известного государства* жили в одинаковых домах, вели со­вершенно однообразно свое хозяйство, соблюдали одинако­вые обычаи в семейном кругу, говорили бы совершенно тож­дественным языком и выговором. Положим даже, что такое.однообразие и было бы полезно хотя бы только для удовлет­ворения его защитников; то можем ли мы допустить, что оно возможно? Ведь обширные границы России обнимают в пре­делах своих бесконечное количество племен, народностей, провинциализмов, оттенков, начиная с коренного москвича, оканчивая каким-нибудь алеутом; внутри этой обширнейшей в свете империи помещаются самые разнообразные климаты, самые разнородные почвы, возможно ли предписать всем ее -жителям одну этнографическую норму, один быт, одни обы­чаи? На это лучший ответ дают мудрые меры самого прави­тельства, не стесняющие ни кочевой жизни киргиза, ни про­мышленного развития остзейского немца, дающие права гражданства финскому языку в Гельсингфорсе, немецкому в Дерпте, польскому в Варшаве и т. д. Странно становится после этого, почему волнуются люди, если проявления мест­ной жизни обнаруживаются в Южнорусском крае. Говорят, что волнение происходит оттого, что русская народность од­на, а южнорусская только провинциальный ее оттенок. И прекрасно/если данных для составления отдельной нацио­нальности нет, так из-за чего же хлопотать, значит их нет и не будет; если же какие-нибудь мечтатели думают, что они есть, то и останутся при своей ошибке, наверно же, несуще­ствующего не создадут; если они пристрастны к своеобраз­ным местным формам, то, конечно, к существующим, если же пожелают выйти за пределы существующего, то пристрас­тятся к формам не местной жизни, а какой-то гипотетичес­кой, и попытками подобного рода снискают себе лишь на­смешки. Горячиться ради каких-нибудь увлечений нечего, но из-за опасения увлечений гнать явления местной жизни и любовь к ним тоже нечего. Ведь за то, что местные явления существуют, придется пенять на климат, почву, естественные произведения, ход всей истории, за любовь или пристрастие к ним на человеческую природу, но во всяком случае не на современное поколение, выработавшееся под влиянием всех этих условий, но не создавшее их и не находившее человече­ской возможности избегнуть их влияния. Притом довольно странно, как может один и тот же человек отрицать сущест­вование известных данных и вместе с тем возмущаться при­страстием к этим данным — эту нелогичность чувствует ка­жется сама редакция «Вестника Южной и Юго-Западной России» и старается избегнуть упрека, употребляя эпитет мужицкий как однозначущее с эпитетом местный или южно- русский, но в этом случае она кажется попадает из невыгод­ного положения в неудобное. Если слово мужицкий, упо­требляемое ею презрительно, должно понимать в букваль­ном значении (т. е. крестьянский), то в нем заключается непонимание, если не протест против всей современной на­шей жизни, начавшейся с 19 февраля 1861 года. Презирать целое громадное сословие за то, что оно долго находилось в несчастном положении, презирать его в минуту его осво­бождения и зарождения лучшей жизни и задатков лучшего будущего, желать, чтобы презрение осталось еще долго не­заслуженным клеймом исторических злополучий этого сосло­вия — и безнравственно и безумно. Если же эпитет мужиц­кий должно понимать в смысле однозначущем со словами грубый, необразованный, то зачем же применять его к ве­щам, не доказывающим ни грубости, ни недостатка образо­вания; оно бы, конечно, имело значение в применении к пьянству, предрассудкам, безграмотности и т. п., но вовсе лишено смысла, если его применять к невинным местным признакам жизни: например, к известному выговору звуков, к напеву песни, к костюму, к семейным обычаям и т. и., осо­бенно если эти вещи могут применяться весьма удобно. |ί к формам жизни людей образованных. Неужели человека должно считать грубым или безнравственным’ в семейноц жизни, если он супругу свою называет жінка, а не жена, считать лишенным эстетического вкуса, если он больше лю­бит танцевать казачка или метелыцю, чем вальс или кад­риль, если ему свитка и синие штаны более нравятся, чем фрак и узкие брюки и т. п.— Ведь классическая поговорка «de gustibus non disputandum est> давно порешила, что не­деликатно навязывать кому бы то ни было свои эстетические суждения, а тем более вменять своеобразность в этом отно­шении в преступление или издеваться над ним.

Остается ответить по этому поводу еще на одно возраже­ние — почему в Южнорусском крае любовь к своеобразнос­ти, к местному оттенку жизни проявилась в последнее вре­мя, не проявлявшись в образованной среде общества весь­ма долго.

В этом, кажется, нет ничего удивительного, ведь время бо­лее или менее позднее проявления какой-нибудь мысли не доказывает ее неосновательности; проявляется же каждая мысль тогда именно, когда есть причины ее вызывающие. Мы в состоянии указать на две побудительные причины та­кого рода.

Первая состоит в том, что несколько лет сряду внимание всех людей думающих было обращено на крестьянскую сре­ду, что рассматривать и изучать жизнь этой среды во всех отношениях сделалось необходимым для каждого сколько- нибудь развитого человека; что на всем пространстве России люди добросовестные, изучая крестьянский быт, пришли к тому заключению, что в нем, рядом со многими горькими плодами крепостного права и невежества, сохранились очень многие весьма нравственные и человечные начала, сохрани­лось весьма много чисто национальных, своих отличий, утра­ченных давно высшими слоями, весьма долго подражавши­ми Западу в ущерб своим народным формам жизни.'Вслед­ствие этого в обществе зародилась мысль, далеко до того еще высказанная некоторыми передовыми людьми, о воз­можности восстановления на основании данных, сохранив­шихся в крестьянском быту, целостной народной жизни, ес­ли удастся перенести черты народные из крестьянской сфе- ры, в жизнь общества образованного. Мысль эта, снискивав себе все больше поборников, все более и более прививается в думающем русском обществе.— Судьбу эту испытало и южнорусское общество и не считает себя настолько лишен­ным всяких человеческих прав, чтобы считать для себя непо­зволительным то, что позволительно для всего русского об­щества.— Если же оно приняло как тип своеобразности те уцелевшие формы, которые его непосредственно окружают, a^, не те, которые сколь бы они родственны ни были, все-таки Йе существуют на его почве, то в этом опять виновата сама Природа.

погляди УКРАЇНОФІЛІВ

C шестидесятых годов в русской прессе появился термин «украинофильство» и «украинофилы», которым официозные публицисты окрестили известную часть интеллигенции Юж­норусского края. Кличка эта установилась в русской литера­туре и, уснащаясь постоянно то бранными эпитетами, то инсинуациями политическими, применялась и применяется постоянно к группе людей, имеющих известный определен­ный взгляд на Южнорусский край, его национальный харак­тер и бытовые отличия, создавая все более и более ненор­мальное и невыгодное положение ДЛЯ ЛИЦ, ВХОДЯЩИХ или предполагающихся в составе группы. Ненормальность по­ложения зависела не оттого, чтобы люди, разделяющие взгляды «украинофильства», были уличены в ошибочности основных положений своих взглядов или в недостаточности разработки их подробностей, а оттого, что противники и гонители «украинофильства», чувствуя себя менее прочно вооруженными научными аргументами, знанием края и воз­можностью объективно относиться к спорному вопросу, на­чинали всегда полемику бранью и инсинуациями и продол­жали ее полицейскими мерами, общими и частными, пред­отвращавшими возможность всякого серьезного возра­жения: запреты собрания и разработки фактов, запреты цензурой статей, разъясняющих вопрос, наконец, личное гонение и высылка из края лиц, подозреваемых в сочувствии к украинофильству, по выражению распоряжения, подписан­ного одним из администраторов ^[CLXXII],— все эти приемы и меры создали то положение, при котором возможно только изуст­ное или’частное разъяснение вопроса, но изучение его по литературным данным может привести лишь к односторон­нему и хаотическому представлению о нем; в печати по боль­шей части есть лишь нападки, обличения, предположения и инсинуации, высказываемые одной стороной, и весьма не­смелые, редкие и неясные возражения другой, по большей части направленные исключительно к цели самозащиты.— При таком положении вопроса, возможность высказаться совершенно чисто и откровенно, при условиях безнаказанно­сти за откровенность, представляется столь редко, что, даже при отсутствии надежды на какое бы то ни было признание хотя малой доли справедливости по спорному вопросу, сама по себе уже возможность высказаться представляет удов­летворение естественной потребности каждого образованно­го человека: заявить свое мнение и привести положения в его защиту.

Под словом украинофилы мы понимаем тех уроженцев Южнорусского края, которые настолько знакомы со своей родиной, что успели констатировать отличительные черты ее народонаселения; настолько развиты, что изложить могут и литературно свои убеждения; настолько любят свою родину и желают ее развития и преуспеяния, что считали бы делом греховным умалчивать о ее особенностях и вытекающих из этих особенностей нуждах и потребностях; настолько не иск­лючительно поглощены заботой о личной карьере и благосо­стоянии, что, по мере возможности в законных рамках, гото­вы отстаивать свои убеждения, несмотря на предубеждения, которые обыкновенно встречают их мнения, и на последствия этих предубеждений.

Убеждения украинофилов, основанные на возможном всестороннем изучении своего народа, состоят в следующем:

— Народонаселение Южнорусского края представляет ясно выделяющуюся этнографическую единицу, о тождест­венности которой с народонаселением великорусским, бело­русским, поволжским, новгородским, сибирским и т. п. мож­но утверждать только на основании или грубой этнографиче­ской ошибки при совершенном незнании края, или в силу априорной, обязательно навязанной мысли, исходящей не из реального факта, а из сферы соображений искусственных, кабинетно созданных на основании идеализированной кос­мополитической утопии. Не входя в излишние подробности, которые потребовали бы целых научных трактатов по раз­личным отраслям народознания, в коротких чертах постара­емся указать главные характеристические черты этой этно­графической особенности. Черты эти представляют довольно полную характеристику в отношениях: 1) антропологичес^ ком, 2) филологическом, 3) психологическом и 4) культурно­историческом.

1) Южнорусский народ занимает территорию, лежащую в условиях географических и климатических, значительно от­менных от условий средней и северной полосы государства; говорить об отличиях климата, почвы, флоры, сельскохозяй­ственного производства и промыслов считаю излишним,— предметы эти слишком общеизвестны. Навряд ли кто-либо сочтет возможным отрицать продолжительное влияние окру­жающей природы на постепенное развитие этнографическо­го типа; мы не находим достаточных причин для того, чтобы, признавая этот закон общим антропологическим и историче­ским законом для всего человечества, отрицать его исключи­тельно лишь в применении к восточной ветви славянского племени; мы уверены, что если бы допустить совершенное исчезновение нынешнего южнорусского народа и колониза­цию занятой им территории великороссами, то под влиянием географических и климатических условий через несколько столетий поселившиеся на юге великоруссы образовали бы отличную от оставшихся на севере родичей этнографиче­скую особь, подобно тому, как переселившиеся на север в X—XII столетиях южноруссы выделились в тип нынешнего великорусса. Но кроме географических и климатических условий на образование типов малорусского и великорусско­го влияло еще и другое природное условие, важности кото­рого в антропологии отрицать невозможно — это расовая помесь; оба типа не могут служить представителями чистой славянской расы (чистоту славянской крови мы можем при­знать на основании известных поныне данных разве за бело- руссами). В состав малорусского типа вошла весьма много­численная помесь тюркская (печенеги, половцы, крымские татары и особенно черные клобуки, некогда заселявшие поч­ти одну треть всего пространства нынешнего Южнорусского края и расплавившиеся в славянской массе его населения), между тем как в состав великорусского племени вошли мно­гочисленные обрусевшие финские племена. Мы не станем за­ниматься указанием физических отличий обоих типов, как потому, что пришлось бы нам уйти в чисто технические по­дробности антропологии, так и потому, что обставить каж­дую подробность вполне научно можно только путем собра­ния многочисленных данных и разработкой статистических выводов на основании этих данных; желая проверить наш взгляд и, если он оказался бы верным, научно констатиро­вать его подробности, мы постоянно стремились к собиранию и разработке данных местной антропологии; стремление это было признано не заслуживающим терпимости, и потому мы, волею-неволею, должны ограничиваться сферой личного на­блюдения; в вопросе о констатировке физических особенно­стей этнографического типа, как и во всех последующих во­просах, мы находимся в положении подсудимых, от которых требовали бы на суде точных доказательств для всякого вы­сказанного ими положения, но вместе с тем запретили бы со­бирать эти доказательства; на основании же отсутствия пос­ледних потребовали бы вердикта о лжи или легкомыслии.— Тем не менее, оставаясь на почве единственно нам доступ­ной — на почве личного наблюдения, мы уверены, что от­дельность антропологического типа существует и при первой возможности научной разработки будет доказана строго на­учным образом во всех подробностях; от размеров скелета до пигментной окраски покровов; от степени нервозной вос­приимчивости до интенсивности мускульной силы.

2) Для констатировки особенности этнографического ти­па гораздо более важное значение, чем физическое телосло­жение, представляет речь, как первый признак духовной жизни. Каждый из нас по мере сил и возможности старался изучить язык южноруссов и собранный лингвистический ма­териал подвергал научной филологической разработке. Неко­торые из этих работ (Потебни, Житецкого, Огоновского и др.) были изданы и признаны вполне научными и добросове_: стными в ученом мире ¹. Другие, как, например, объемис­тый, строго научный труд Михальчука, встретили «независя­щие» препятствия для выхода в свет. Знающие и сколько- нибудь без предубеждения относящиеся к данному вопросу ученые признают за речью южнорусса признаки самостояте­льного языка. Мнение это высказали лучшие славянские фи­лологи: Миклошич, Ягич, Новакович, Максимович, Лавров­ский, Пыпин etc. Еще Шафарик в своем славянском наро­доописании привел до 30 фонетических и грамматических от­личительных признаков малорусского наречия и т. д. Но ни авторитет этих ученых, ни говор 15 миллионов населения, пользующегося малорусским языком, не убедительны для тех, кто в силу предубеждения и аргіогной утопии порешил, что малорусского языка нет, потому что его не должно быть. Лица эти ограничиваются, правда, не научными доводами, а весьма легко составляемыми афоризмами и изречениями: одни говорят, что малорусский язык есть простая механиче­ская смесь русского с польским, другие, что это диалект рус­ского языка, подобный диалектам: рязанскому, костромско­му etc, третьи, что даже диалекта вовсе не существует, а только пустая затея нескольких праздных литераторов, вы­думавших жаргон, которым никто, кроме этих праздных ли­тераторов, не говорит и т. д. Если же вы попытаетесь попрсь, сить противников продолжать разговор на поле филологи^ если укажете законы этой науки, в силу которых язык нарсь да считается естественным организмом и признается невоз­можной в устах целого народа механическая смесь; если вы

’ Книга Житецкого удостоена Академией Наук Уваровской премии, но автору книги запрещено жить на родине — habent sua fata Iibelli. попросите указать точно научные границы между языком, наречием и диалектом и применить эти границы к данному вопросу, если вы укажете особенности фонетики, синтаксиса, этимологии или даже предложите простое лексическое сли­чение, то вместо продолжения научного спора встретите прежде всего красный карандаш цензора, затем газетные статьи, трактующие уж не о филологии, но об измене отече­ству и посягательстве на целость государства, и, наконец, негласные сообщения и ряд невольных «путешествий» за по­дозрение в сочувствии к украинофильству. Несмотря на та­кую невыгодную для спорящих систему доказательств, мы, тем не менее, убеждены, что малорусский язык существует и ошибочность своего убеждения могли бы признать только перед лицом веских научных доказательств, буде таковые нашлись бы при полной свободе высказать с обеих сторон все доводы pro и contra.

3) Еще более важный признак особенности этнографиче­ского типа представляет та группа психологических явлений, которую обыкновенно называют народным характером; язык есть не более как внешний признак духовной жизни народа, но главное духовное отличие одной группы населения от другой лежит, конечно, в психологическом складе ощуще­ний, понятий и сложившихся воззрений и идей; от этого внутреннего склада зависит и выбор тех сфер, на которые направляется, по преимуществу, деятельность народа, и способ устройства личной и семейной жизни, и вообще взаимных отношений между отдельными личностями, и на­правление стремления к развитию, и симпатии или антипа­тии, возбуждаемые у разных групп однородными внешними явлениями.— Если в этом отношении сличим группы велико­русскую и малорусскую, то не можем не заметить во многих отношениях ясного контраста: великоросс прежде всего че­ловек практический: все его внимание обращено на внеш­нюю борьбу, на житейскую деятельность, он поколениями приобрел к ней навык и приемы, необходимые для практиче­ской борьбы. Он деятелен и подвижен, он не привязывается к месту и идет охотно в отдаленные страны для заработка; он знает цену ассоциации и привык сплачиваться в артели, вести хозяйство многолюдными семьями; большая^семья или артель представляют силу только при условии подчинения общей руководящей воле — ею является безграничный авто­ритет отца семейства или хозяина-предпринимателя. Среди практической борьбы личности сталкиваются резко и в силу этого вырабатывается в одно и то же время и привычка гру­бо обращаться с другими, и равнодушие к грубому обраще­нию с собой. Среди постоянной практической деятельности умосозерцание представляет мало интереса и недостает до­суга для того, чтобы ему предаваться — и потому внут­ренний мир слагается в формулы, практические афоризмы, внешние символы, не подлежащие ни обсуждению, ни кри­тике, ни толкованию, но формально обязательные и пос­тоянные в силу своей косности. Совершенно другой тип внутренней жизни малоросса: в складе его натуры чувство преобладает над практическим рассудком; он сильно при­вязывается ко всему окружающему и сохранение привязан­ности дороже для него практических выгод; только в случае крайности он расстается со своей хатой, со своим селом, с родиной; необходимость удалиться для заработка из села в город, на завод, на чужбину сама по себе составляет бед­ствие; как всякая натура по преимуществу лирическая мало­росс выше всего ставит уважение и свободу своей личности. Во вред своему экономическому рассчету он стремится по­стоянно уединиться, сузить разделом круг своей семьи; про­должительное пребывание под авторитетом даже семейной власти для него невыносимо; личное оскорбление для него очень чувствительно, он всячески старается его избежать и с трудом его забывает; традиционная ненависть к полякам не­сомненно развилась не столько вследствие экономического гнета польских дворян, сколько вследствие презрительного обращения шляхтичей, видевших в крестьянах людей низ­шей породы.

Щекотливый относительно всякого нарушения личного достоинства, малоросс весьма осторожно обращается с лич­ностью другого; он вообще мягок в обращении и в семье, и с посторонними. Всякого, непривычного к быту малоросса, поражает даже в крестьянской обстановке количество соб­людаемых приличий и изящество приемов в обращении. Лю­бовь к уединению, к свободе, живая привязанность ко всему окружающему отражается и на его мышлении.

Малоросс привык обдумывать, отыскивать существен­ную сторону своих верований и понятий; формулой, внеш­ностью, символом он не дорожит, для него важна сущность, истина, справедливость, или, по его выражению, «правда».

Сличая оба психологические типа, насколько они подле­жат наблюдению, несомненно в каждой бытовой подробнос¹- ти видим контраст: тот и другой тип являются со свойствен­ными себе, противоположными друг другу качествами и недостатками. При свободном развитии обоих несомненно великоросс найдет удовлетворение в приобретении богат­ства, силы, власти, малоросс — во внутреннем сознании свободы, в развитии личности, в возможном сознании спра­ведливости и истины.

4) Наконец, сознание особенности южнорусского типа дополняется историческими бытовыми данными, в которых выразилась личность этого народа в прошедшем. Между тем как великоросс в продолжение веков напрягал все силы для создания крепкого политического организма, южнорус не только не заботился о нем, но никогда не проявлял стремле­ния к политической самостоятельности. Поочередно входя в состав государств Литовского, Польского и Русского, он признавал и уважал власть каждого из них. Ни стремления отдельных личностей, ни выгодные политические обстоятель­ства, ни даже сознание своей силы после победы, никогда не побуждали южнорусса искать или даже воспользоваться шансами самостоятельного политического существования. Довольно вспомнить несколько исторических моментов (Ми­хаила Глинского, Хмельницкого, Мазепу) чтобы убедиться в том, что мысль о политической самостоятельности никогда не встречала отголоска в настроении южнорусского народа; даже удаленная в степь Запорожская община никогда не пыталась стать независимой; в течение двух столетий она без всякого принуждения признавала над собой верховную власть, весьма долго чисто номинальную, сначала польских королей, потом русских царей. При совершенном равноду­шии народа к политической самостоятельности, при полной готовности признавать и уважать авторитет верховной госу­дарственной власти, малорусский народ очень живо всегда отстаивал свои общественные идеалы по отношению к внут­реннему устройству своей страны. Насколько можем судить по фактам прошедшего, начиная с древнего веча и до козац- кой рады, и в копных судах, и в устройстве Запорожской общины, и в городских магистратах, и в церковных брат­ствах основные черты народного идеала, за сохранение ко­торых он вел вековые войны и стоял поголовно, состояли в следующем: равноправность всех перед законом, отсутст­вие сословных отличий, соборное управление земскими дела­ми, свобода религиозной совести, право развития и совер­шенствования собственных народных начал, применение вы­борного начала в управлении. Конечно, в прошедшем, осо­бенно в столкновении с аристократическим строем Польши, идеалы эти оказались неосуществимыми, но неосуществле­ние их причиняло народу нестерпимые страдания и вызвало с его стороны страшные жертвы.

Я привел все вышеизложенное для того, чтобы хотя в самых общих чертах обрисовать исходную точку украино- фильства, чтобы хотя только наметить те мотивы, в силу которых известная группа людей имеет серьёзное основание думать в известном направлении, не подвергаясь упреку в легкомыслии. Украинофильство истекает не из моды, не из каприза, не из подражания кому бы то ни было, а из созна­ния факта действительно существующего; от факта тем бо­лее наглядного, чем более он освещается светом знания. Приятен ли или неприятен факт; желателен ли он носителю той или другой искусственной теории или комбинации, или нежелателен, он тем не менее существует и может быть все­сторонне доказан. Не говоря уже о научном значении всяко­го отрицания существующего факта, мы не думаем, чтобы это отрицание заведомо реального факта могло кому бы то ни было принести какую бы то ни было практическую поль­зу, кроме извращения нравственного кругозора отрицающих и большей или меньшей доли страдания для отрицаемых.— Если допустить постепенное развитие самосознания в рус­ском обществе, а мы позволяем себе верить в его прогрес­сивное развитие, то для нас ясно, что чем дальше вперед, тем более сознательных, добросовестных и развитых юж- норуссов и великоруссов станет на стороне отрицаемого факта, тем в более трудном нравственном положении ока­жутся отрицатели, и раньше или позже должны будут: или сознать свою ошибку, или запрещать quand meme неприят­ную для себя истину.

В настоящем положении вопроса попытаемся разобрать­ся в хаосе упреков и нареканий, которыми осыпается украи­нофильство, и произвести им безпристрастную оценку. Не­сомненно, что большинство этих осуждений основано не на различии взглядов в изучении или понимании фактов, а ско­рее на различной степени самого изучения или, что еще ча­ще, на причинах, не имеющих никакой связи с каким бы то ни было изучением. Большинство возражателей руково­дится, естественно, рутиною: каждый новый взгляд, появле­ние каждого нового научного или житейского положения вы­зывает обыкновенно в публике среднего развития неудоволь­ствие, как нечто выходящее из круга обыденных, уже усво­енных и воспринятых понятий, как нечто нарушающее умственный покой и заставляющее обдумывать еще один вопрос; рутинеры относятся обыкновенно к украинофильст- ву с некоторым раздражением, но если, кроме рутины, их не одушевляет какая-либо посторонняя причина, они относятся к вопросу добросовестно; они не подтасовывают фактов, не примешивают инсинуаций; они больше сетуют о старине и ссылаются на примеры предшествовавших поколений и т. л.

Притом мнения рутинеров редко проскальзывают в печа­ти и более слышатся в частных беседах; они составляют лишь тот хор, на который в случае нужды ссылаются другие, более деятельные группы противников украинофильства.

-Другой ряд недоброжелателей украинофильства опира­ется в иных случаях на искреннее, в других — на напускное недомыслие; понятия о народности и государстве неясно определены в их мышлении; они полагают, что каждое госу­дарство должно стремиться к установлению однородного этнографического типа в своих пределах и что это уста­новление может быть Достигнуто путем административных мероприятий, как бы разнообразен ни был племенной и культурный состав его населения; однообразие они считают необходимым условием порядка и силы государства и, не­сомненно, если бы природа не ставила непреодолимых гра­ниц их тенденциям, они бы попытались циркулярами регули­ровать не только однообразие этнографическое, но и те­лосложение, цвет волос, высоту роста, длину носа и т. п. Ведь мы еще припомним то время, когда у солдат, набранных среди белокурого народа, полагались обязатель­но черные усы и порядок в этом отношении старался одолеть природу ваксой или накладкой на усы бараньего меха.

Поборники порядка, основанного на однообразии, не обращают внимания на то, что народность создается приро­дой, а не законоположением, что самые разнородные и мно­гочисленные народные типы могут не только жить совместно в одном государстве, но и в равной мере дорожить его прочностью, его законами и учреждениями, если эти учреждения гарантируют их общие права и равно всем ока­зывают покровительство и защиту; что раздор, а следова­тельно и общее ослабление государства, происходит лишь тогда, когда господствующая народность становится по отношению к подчиненным в роль завоевателя, властелина, рабовладельца, преследующего утопическую цель: стремле­ние изгладить природную их физиономию и претворить их по своему образу и подобию; что если и возможно подобное претворение, то оно может случиться только путам посте­пенного культурного влияния при дружном сожительстве и только отдаляется мерами насилия, гонения и нетерпимости; что, наконец, преследуя подобную цель, государство лишь затрачивает на бесплодную и бесцельную борьбу лучшие за­пасы своих сил и энергии.

∣∙ > Не обращая внимания на все вышеисчисленные мотивы, не давая себе труда взглянуть на примеры дружелюбного со­жительства различных народностей в составе многих госу­дарств, как в прошедшем, так и в настоящем, поборники однообразия видят в каждой попытке констатировать этнографический состав населения, изучить его типы и зая­вить на основании изучения пожелания и надежды относи* тельно путей дальнейшего их развития и преуспеяния, как на государственную измену, как на тенденцию политическо­го сепаратизма.— Раз став на эту точку зрения, перепутав понятия о народности (как организме, созданном природой) и о государстве (организме, основанном на стремлении вза­имно гарантировать безопасность и благоустройство жите­лей одной территории), любители прямолинейного порядка чувствуют непреодолимое стремление достичь своего идеала мероприятиями. Это обходится тем легче, что к числу по­борников государственного однообразия принадлежат, в си­лу издавна установившейся привычки, за малым исключени­ем, все лица, занимавшие и занимающие в Южнорусском крае крупные административные должности.

Наконец, третья и, несомненно, самая злостная и не­добросовестная группа противников украинофильства состо­ит из лиц, фарисейски преследующих, под личиною будто безграничной преданности государству и его целям, свои личные виды. В общественных вопросах люди подобного закала совершенно индиферентны по существу своих убеж­дений; они убеждения эти готовы менять ежедневно, под ус­ловием личной выгоды и влияния; они готовы примыкать к каждому веянию и направлению под условием, что в дан­ное время сила и власть будут на их стороне и вознаградят их усердие известной выгодой; пользуясь недоразумением по отношению к украинофильству, спекуляторы раздували это недоразумение, усиливали предубеждение властей под­тасованными или заведомо выдуманными фактами и преду­преждали разъяснение истины, вызывая репрессивные меры, препятствовавшие гласному обсуждению вопроса. C одной стороны, интригующие дешевой ценой снискивали себе репу­тацию ревнителей и спасителей целости государства, спа­сая ее лишь ют фантомов собственного сочинения, с дру­гой— они не упускали случая создать мутную атмосферу для более удобного производства личных недоброкачествен­ных делишек, для сведения личных счетов из-за оскорблен­ного самолюбия и т. п. Подробные примеры подобного рода целей и приемов будут указаны при очерке причин, вызвав­ших распоряжения 1876 года.

Исходя, таким образом, из рутины, недостаточно ясного общественного развития или личных побуждений, противни­ки украинофильства в течение 20 лет выставляли против украинофильства три различные обвинения. Постараемся вкратце передать мотивы этих обвинительных актов и оце­нить их относительную правдивость.

Первые гонения на украинофильство возникли в 1860 го­ду вследствие жалоб польских помещиков Южнорусского края о том, будто лица, занимающиеся малорусской литера­турой, представляют направление ультрадемократическое, стремящееся произвести в крае поголовное истребление дво­рян; администрация, не дав себе труда проверить фантасти­ческие доносы польских дворян, приступила немедленно к ряду репрессивных мер: бывший генерал-губернатор, князь Васильчиков, беспрестанно тревожимый нареканиями дво­рян и выслушивая самые странные сплетни, сочиняемые ими, старался избавиться от зарождавшегося направления рядом административных распоряжений: то один циркуляр воспрещал в крае продажу букваря, изданного Кулишем, за то, что в нем помещена была, как образец народной поэзии, давно известная в печати дума о Наливайке, усматривая в ней возбуждение к истреблению помещиков; то предписыва­лось полиции проверить, не привезены ли из Петербурга в гробу ножи для резни, под видом тела покойного поэта Шевченка, и наряжен строжайший надзор над посетителями его могилы; то производились обыски, аресты и следствия над молодыми людьми, носившими малороссийский костюм, и начальник края с крайним недоумением и свойственным ему добродушием узнавал из следствий, что подсудимые ни­сколько не думают о резне, а занимаются составлением букварей и изучением этнографии края; комизм мероприя­тий дошел до того, что в праздник св. Тройцы, 1860 или 1861 года, по жалобе дворян запрещена была в ярмарочных балаганах уже 100 лет установившаяся пьеса кукольного те­атра, изображавшая подвиги Ваньки Каина, так как поме­щики усмотрели в содержании этой пьесы, великорусского происхождения, украинофильское подстрекательство народа против дворян.— Готовность местной администрации удов­летворять жалобам дворян...