ПОСЛЕДНИЕ ВРЕМЕНА КОЗАЧЕСТВА НА ПРАВОЙ СТОРОНЕ ДНЕПРА (1679—1716)

В 1667 году был заключен Андрусовский договор, по ко­торому Россия отказывалась в пользу Польши от западной половины Украины. Панический страх объял жителей Мало­россии, когда дошли к ним первые, неясные и преувеличен­ные слухи об Андрусовских статьях, «о таковом всем коза­кам неполезном Андрусовском торгу»; распространилась молва, что Россия порешила уничтожить козачество и воз­вратить целиком Украину Польше «и встали шатости на Украине»; «вся старейшина и посполитый народ зело стра­хом смущении розумели, же нужно было возстати внутре- ним и явственим в народе возмущениям».

В исходе 1669 года к Дорошенку явился султанский ча­уш с объявлением о принятии его султаном в подданство. Первое впечатление, произведенное на народ этим извести­ем, было самое тяжелое. Когда Дорошенко объявил козац- кой старшине на раде, собранной им в Корсуне, о прибытии чауша и о заключении договора с Портом, то все единодуш­но заявили свое негодование, и гетману едва удалось угово­рить полковников допустить чауша в раду. Негодование на­рода было еще сильнее,— одни не верили слуху, другие предлагали низложить гетмана, осквернившегося подчине­нием христианской страны неверным. Но сколь ни сильно было это негодование в первую минуту, оно должно было умолкнуть ввиду предстоящей необходимости; выбора не бы­ло: в случае отказа от турецкого владычества народу пред­стояло подчиниться полякам, а их господство, по народному взгляду, представлялось еще хуже турецкого.

Между тем польское правительство, увидев грозившую ему беду, решилось предотвратить ее; лучшим средством для этого поляки считали выставить Дорошенка человеком, за­хватившим власть самопроизвольно и не имеющим права за­ключать какие бы то ни было договоры и сделки, противопо­ставить ему другого гетмана, преданного Польше и законно признаваемого ее правительством. Между тем как польский посланник в Константинополе уверял турецкое правительст­во в шаткости и беззаконности власти Дорошенка и предс­тавлял его человеком вероломным и ловким авантюристом, разосланы были королевские универсалы к полкам Брацлав­скому и Уманскому, занятым польскими войсками. В универ­салах этих польское правительство, щедро расточая обеща­ния, требовало от Козаков, чтобы они выбрали нового гетма­на, так как Дорошенко утратил право на власть вследствие своих сношений с турками. Таким образом, избран был гет­маном, при содействии сильного польского влияния, бывший уманский полковник, Михайло Ханенко. Конечно, на деле власть этого гетмана была чисто призрачна и она пригодна была полякам только вследствие дипломатического значения его гетманского титула. Народ, несмотря на отвращение к туркам, не поддавался польским прелестям: «Поляки поте­ряли надежду на захват западной Украины и думают хоть за хвост ее придержать»,— говорили в Украине. Сами дип­ломаты польские сознавались: «Правда, едва несколько ты­сяч Козаков признают власть Ханенка, но своим титулом он будет импонировать Дорошенку и татарам».— Желая, по мере возможности, водворить власть своего кандидата и предупредить появление турок, польское войско, под началь­ством великого коронного гетмана Иоанна Собеского, при­нялось осаждать города в Брацлавщине и насильно подчи­нять народ под «реймент» Ханенка.

Между тем война между Турцией и Польшей вспыхнула с новой силой. Сейм не утвердил заключенного королем Бу­чацкого договора, но, несмотря на все усилия поляков и на блестящие военные дарования гетмана коронного, Собеско- го, нанесшего туркам решительное поражение при Хотине, им не удалось отнять раз уже уступленное Подолие. Турки энергически отстаивали свою добычу р готовились силой вы­нудить у поляков признание Бучацкого трактата. Самойло­вич сообразил, с какой выгодой можно воспользоваться вре­менем борьбы, отвлекавшей силы обоих противников, для того, чтобы сделать попытку, с целью освобождения запад­ной Украины от обеих воюющих сторон. В первых числах 1674 года он, с разрешения царя, переправился через Днепр, в сопровождении русских воевод: князя Григория Григорь­евича Ромодановского и Петра Шкуратова, с значительными русскими и козацкими силами. Народ и козаки на правой стороне Днепра встретили Самойловича с полным сочувст­вием: все города отворяли перед ним ворота, целые полки козацкие переходили на его сторону, народ принимал его как избавителя от польского и татарского ига. Но Доро­шенко был недоволен тем, что подготовленная им развязка обращается в пользу Самойловича, которому приходилось пожинать лишь готовые плоды. Не будучи в состоянии по­жертвовать личным самолюбием, он чувствовал, что обстоя­тельства захватили его врасплох и растерялся. То старался он принять пассивную, выжидательную роль, то пытался от­тянуть дело, устрашая Самойловича вооруженным отпором. Но ни то ни другое не удавалось: народный порыв усиливал с каждым днем количество приверженцев Самойловича, а старшина и войско козацкое, отправленное против него До­рошенком, перешло на его сторону, следуя примеру генера­льного судьи Якова Улезка и корсунского полковника Михайла Соловья. Наконец, татары, двинувшиеся против Самойловича, были разбиты козаками; вскоре Дорошенко был оставлен всеми,— он заперся в Чигрине со своими наем­ными сердюцкими полками. Чувствуя превосходство своего положения, Самойлович решился узаконить свой успех: в Переяславль созваны были на раду все старшины козацкие, и Самойлович предложил им выбрать нового гетмана, обще­го для обеих сторон Днепра; приглашен был наравне с дру­гими и Дорошенко, но он не явился, утверждая, что если ра­ду отсрочат на полгода, то он готов будет сложить на ней гетманскую власть и подчиниться ее выбору; между тем он известил Алексея Михайловича о своей готовности подчини­ться России, если будет признан гетманом обеих сторон Днепра. Но предложение его опоздало, рада не была отсро­чена. На.нее явился и Михаил Ханенко, которому наскучила жалкая роль, какую приходилось играть в качестве подстав­ного польского гетмана. Услышав о подчинении всей Украи­ны Самойловичу, он оставил польский лагерь, под тем пред­логом, что он намерен расположиться в киевском Полесьи, оставшемся во власти поляков, и оттуда не допускать Доро­шенка идти на помощь туркам. Он действительно отправил­ся в Полесье, но козаки, сопровождавшие его, ограбили на

дороге польских шляхтичей, переправились через Днепр и явились на раду в Переяславль, где Ханенко сложил полу­ченную от поляков булаву.

На переяславльской раде Самойлович единогласно про­возглашен был, несмотря на притворное нежелание, гетма­ном обоих берегов Днепра: но для того, чтобы быть им ь са­мом деле, недостаточно было желания народа и избрания рады,— нужно было отстоять западный берег от турок, а для этого у Самойловича недоставало ни энергии, ни пред­приимчивости. Ни воззвания правобережных городов, разоря­емых турками за признание Самойловича, ни рвение войска, ни энергия нескольких второстепенных вождей (Мурашка, Лизогуба), храбро бросавшихся вперед против турок, не могли завлечь малодушного и эгоистически рассчетливого гетмана. Правда, в 1676 году ему удалось, наконец, прину­дить Дорошенка к отречению от гетманства и, таким обра­зом, овладеть Чигрином, но тем и ограничились его подвиги. Столкновения с турками Самойлович избегал тщательно: он дозволял туркам беспрепятственно разорять полки и города, признавшие его власть, и даже в 1678 году, когда сильная турецкая армия осадила в Чигрине гарнизон великороссий­ский и козацкий, оставленный им в этом городе, он, вместе с князем Ромодановским, переправился через Днепр во гла­ве многочисленного великорусского и козацкого войска; но оба предводители ограничились ролью зрителей: на глазах у них жители и гарнизон Чигрина отбивались от турок в про­должение целых 5-ти недель, пал воевода Ржевский, управ­лявший защитой, наконец, город был взят и разрушен тур­ками. Дождавшись этой развязки, Самойлович и Ромода­новский переправились обратно за Днепр, предоставив в до­бычу туркам все Поднепровье от Чигрина до Киева, которое и было ими истреблено огнем и мечем.

Между тем, оставленная Самойловичем на произвол су­дьбы, западная Украина представляет в течение 10 лет са­мую плачевную картину,— она служит поприщем борьбы ту­рок и поляков, отнимающих друг у друга область, жители которой равно враждебны обеим воюющим державам. Еже­годно являются попеременно то турецкие, то польские ар­мии, требуя от жителей покорности во имя какого-нибудь подставного гетмана; как те, так и другие, встречая сопро­тивление со стороны жителей, водворяют свое господство опустошением края. В течение этого злосчастного времени, известного в народных преданиях под именем «Руины», край все более и более превращается в пустыню. Перевес в борь­бе остается по большей части на стороне турок, которые ве­дут расправу с жителями по своим обычаям; они выжигают все города и села, разрушают все церкви и монастыри, за­гоняют в плен население целых областей, с других сбирают дань детьми, тысячи невольников увозят для продажи на невольничьих рынках и т. п. Местности, избегавшие ярости турецкой, подвергаются почти той же участи со стороны поляков.

Обе державы стараются действовать, основываясь, яко­бы, на праве владения страной, истекающем из признания своего господства над народонаселением края; вследствие того, они подставляют, каждая из своей руки, гетманов, в покор­ность которым стараются привести жителей. Но власть этих гетманов до того призрачна, что, наконец, сами покровители их считают лишним прикрываться формальностью, никому не нужной и никого не обманывающей. Так, турки, после от­речения Дорошенка, выставляют преемником ему Юрия Хмельницкого (в монашестве Гедеона), отысканного ими среди пленников, в одном из Константинопольских монасты­рей, и отправляют его в 1677 году в Украину, при сильном турецком и татарском войске, с титулом гетмана козацкого и князя русского; но в послушании Козаков у этого гетмана почти вовсе не оказалось и он был принужден завоевывать свои полки посредством татарских отрядов. Вскоре неспо­собность, Жестокость и нравственное ничтожество этого «русского князя» заставило турецкое правительство отоз­вать его. В 1681 году он был отправлен под турецким конво­ем в Константинополь и на дороге умер или, по другим ска­заниям, был удавлен сопровождавшими его турками. Преем­ником ему назначен в Константинополе молдавский госпо­дарь Александр Дука. Насколько звание гетмана было ничтожно в глазах турецкого правительства, видно уже из того обстоятельства, что Александр Дука, получивший в 1681 году от султана фирман на Молдавское господарство, получил вместе с тем, вследствие поднесенного им денежно­го подарка, в виде прибавки к господарскому сану, и власть над всей областью, лежащей между Днестром и Днепром, даже без обязательства платить дань Порте, а только под условием доставлять из нее, если удастся собрать в ней лю­дей, возможное количество вспомогательного войска. Дука отправил своего наместника в Немиров, для управления от его имени страной и для избрания ему гетманской резиден­ций, но оказалось, что страна была до того пуста, что госпо­дарю пришлось построить дворец в одном из сел на берегу Буга, уцелевших случайно от разорения,— все города были необитаемы. После двухлетнего, совершенно номинального гетманства, Дука был захвачен в плен одним из польских от­рядов, отправившихся грабить Молдавию, во время венско­го похода короля Собеского. На место его прислан Портой в гетманы некто Яней Драгинич, но об этом гетмане едва упоминают южнорусские летописи: «из каких.он людей и ка­кие его воинские дела были?— неизвестно»,— говорит один летописец; другой упоминает о нем, как о человеке смирном, не хлопотавшем ни о каких политических делах и преданном страсти к горячим напиткам.— Вскоре исчез и этот призрач­ный гетман; по одним сведениям он умер от пьянства, по другим оставил добровольно гетманство, в котором ему не­чего было делать и переселился на жительство в Яссы. Пос­ле этого турецкое правительство сочло лишним назначать ему преемников. На самую страну, обращенную в пустыню, оно смотрело как на область, обладание которой приходи­лось добывать слишком дорогой ценой, и потому оно стара­лось только опустошить ее до того, чтобы и для противников она не составила ценной добычи.

В то же время польское правительство в борьбе с турка­ми противопоставляло, по крайней мере в начале ее, своих козацких гетманов турецким; польские козацкие гетманы были так же бессильны, так же чужды народу, так же лишены всякого действительного значения, как и турецкие. После добровольного отречения первого из них, Михаила Ханенка, у поляков не было в первое время под рукой другой лично­сти из Козаков, которая бы пользовалась хотя бы малейшей долей известности. Вскоре личность такая представилась и польское правительство с радостью предложило ей гетман­ство. Во время временного успеха польского оружия, в 1675 году, король Собеский овладел на время Брацлавщи- ной; начальство над жившими в этой местности козаками сохранял еще один из старых козацких вождей, сподвижни­ков Хмельницкого, подольский полковник Евстафий Го­голь; не имея ни силы, ни побуждения сопротивляться поля­кам, которые приходили лишь сменить турок, Гоголь сдал им города, оставшиеся еще в его власти, и немедленно получил от короля гетманский титул ^,. Впрочем и господство поляков в Брацлавщине, и гетманство Гоголя были непродолжитель­ны. Поляки разрушили полковой город Брацлав, жители ко-

^, В промежутке времени между отречением Ханенка и назначением Гоголя некоторые малороссийские летописцы полагают, что гетманом на­значен был от польского правительства кошевой Сирко; но так как Сирко не оставлял в это время Запорожья и выбор Гоголя состоялся при его жизни, то вероятно гетманство приписывалось ему по ошибке, вследствие известного современникам уважения, которое оказывал Сирку Собеский, а также вследствие выгодных для поляков походов, предпринимаемых в то время Сирком из Запорожья на крымцев; польские современные писатели и источники о гетманстве Сирка вовсе не упоминают.

TQporo отказались признать польское господство. В следую­щем году поляки должны были очистить Украину, вследст­вие нового турецкого похода. Остатки подольского козацко- го полка, вместе со своим полковником, попавшим недавно в гетманы, тоже принуждены были бежать из своих жилищ. Так как число этих Козаков было весьма незначительно, то поляки назначили им для квартир дымерское староство, ле­жавшее в польском Полесьи, и Речь Посполитая обязалась отпускать им жалованье, провиант и сукно из королевской казны. Но козакам, изгнанным из их жилищ, не было повода оставаться в польской службе; не имея возможности удер­жать за собой территорию бывшего своего полка, они пред­почитали лучше перейти на левую сторону Днепра, чем оста­ваться польскими наемниками, и потому, немедленно после прихода в Дымер, большая их часть отправилась за Днепр и передалась Самойловичу. Вскоре за тем, 5 генваря 1679 года, скончался Гоголь, и'после его смерти польское правительство сочло лишним назначить нового гетмана. Ничтожное количество Козаков, оставшихся в Дымере, по­полнилось всяким сбродом: бездомной шляхтой, беглыми слугами и крестьянами. Милиция эта зачислена была в со­став наемных войск Речи Посполитой, получала жалованье из земских сборов Киевского воеводства, и сохранила только имя Козаков. Из постановления сеймика Киевского воевод­ства 1682 года мы узнаем, что количество их было ничтожно, так как годичного жалования им отпускалось только. IOOO злотых, что они состояли под командой полковников: Мирона и шляхтича Урбановича, и что они находились в распоряжении шляхтичей Киевского воеводства и, по пору­чению сеймика, должны были, в качестве экзекуции, побуж­дать шляхтичей воеводства к правильному взносу постанов­ленных сеймиком земских сборов. Впрочем, существование этой милиции беспокоило шляхтичей, населявших Полесье, почему они и отправили депутацию от сеймика к гетману ко­ронному с просьбой, чтобы он сменил полковника Мирона, ради предосторожности, предоставив его должность какому- нибудь благонамеренному шляхтичу, или поручился за него воеводству. Действительно, этот отряд козацкий, хотя и не представлял серьезной опасности для шляхтичей киевского Полесья, но причинял им значительное беспокойство тем, что кодаки нанимались, более или менее значительными партия­ми, для участия в заездах, которыми угощали беспрестанно, по установившемуся обычаю, друг друга шляхтичи, и, таким образом, усиливали внутреннюю шляхетскую безурядицу^[CLXXXVIII].

Это ничтожное, полушляхетское ополчение составляло единственный след, оставшийся в западной Украине от 16 козацких полков, существовавших в ней при начале вос­стания Хмельницкого. В таком же отношении исчезало и «посполитое» народонаселение края. Во время истребитель­ных турецких и польских набегов, все жители, спасшиеся от смерти и плена, бежали на левый берег Днепра. Единствен­ная выгода, которую Самойлович решился извлекать из признания себя гетманом «обеих сторон Днепра», единствен­ная помощь, которую он осмеливался оказывать жителям правого берега, состояла.в том, что он поощрял их переселе­ние на левый берег и спомоществовал ему всеми мерами. Са­мойлович ускорял и вызывал это переселение как письмами к старшине и к городам западной Украины, так и инструкци­ями, которые он давал своим подчиненным; так, объявляя в своем письме к каневскому полковнику, Пушкаренку, о не­возможности подать ему помошь против татар, он советует ему переселить всех жителей полка в Переяславль и прину­дить к переселению даже тех из них, которые пожелали бы остаться, «абы жоны ваши и дети, с худобами рухомыми, в безпечнейшой зоставали целости и суменья ваши, присягою на верность Царскому Величеству обовязанные, не были на­рушены». Действительно, народонаселение западной Украи­ны, преследуемое турками и поляками, искало спасения жиз­ни и имущества и успокоения совести, беспрестанно перебе­гая в восточную Украину. Движение это принимает особенно значительные размеры с 1674 года. В конце этого года, ког­да турки, раздраженные подчинением края Самойловичу, двинулись в Украину с целью принудить народ к покорности Дорошенку, многие жители полков Уманского и Брацлавско­го, а также жители многолюдной и сильно раздражившей турок своим сопротивлением Лысянки, переселились за Днепр и заняли степи по речке Орели, прилегавшие к Пол­тавскому полку. В 1675 году, когда, в свою очередь, поляки, оттеснив турок, двигались на Украину, переселение приняло еще большие размеры. Корсунский полковник Кандыба пе­решел за Днепр с целым козацким полком и со многими пос­политыми его жителями, за ним последовали жители Мощен и многие из обывателей черкасских. Они рассеялись по раз­ным полкам восточной Украины. Поляки захватили одни опустевшие города и сожгли их. После сдачи Дорошенка в 1676 году, последовало новое переселение: «также и людей со всей старшиной премножественное число за Днепр пере- зывали и на пустых землях поселили», говорит летопись. В следующем году выселение усилилось потому, что грозила новая беда: многочисленная турецкая армия осаждала Чи­гирин, и, в случае падения этого города, угрожала всему краю страшным разорением. Далее, окончательное, почти поголовное, переселение последовало в 1678 г. вследствие падения Чигирина и последовавшего за ним опустошитель­ного набега турок и татар, распространившегося почти до самого Киева. Каневский полковник Пушкаренко, не желая признавать турецкого господства, перевел большую часть жителей своего полка, с их семействами и имуществом, в Переяславль. Канев был взят и сожжен турками; оставав­шиеся в нем жители затворились в монастыре и погибли в пламени; весьма немногие только были приведены насильно к присяге Юрию Хмельницкому. Жители других городов или, последовавши примеру каневцев, выселились за Днепр, или временно покорились; но вскоре потом, пользуясь появлени­ем на правом берегу Днепра молодого Семена Самойловича, последовали за ним за Днепр. Таким образом, окончательно опустели города и их округи: Чигирин, Черкассы, Канев, Корсунь, Мошны, Драбовка, Жаботин, Ржищев и т. д.

Таким образом, вследствие борьбы турок с поляками и вследствие системы переселений, развитой Самойловичем, исчезли и козаки и посполитое народонаселение в западной Украине. Край представлял пустыню, в буквальном смысле этого слова. Вот красноречивые свидетельства о запустении этого края двух очевидцев, видевших его, впрочем, лет 20 спустя после «Руины», когда уже обратная колонизация начала мало-помалу водворяться и несколько оживлять не­которые его области. Тем не менее общий вид края представ­лял еще следующую картину: «И поидохом (из Паволочи в Немиров) в степь глубокую; и бысть нам сие путное шествие печально и уныливо, бя ше бо видети ни града, ни села; аще бо и быша прежде сего грады красны и нарочиты селы виде­нием — по ныне точию пусто место и не изселяемо, не бе ви­дети человека. Пустыня велия и зверей множество: козы ди- кие и волцы, лоси, медведи. Ныне же все развоевано да ра­зорено от крымцев. А земля зело угодна и хлебородна и овощу всякого много; сады, что дикий лес: яблоки, орехи воложские, сливы, дули,— да все пустыня; не дадут собаки татары населиться; только населятся селы, а они, собаки, пришед, и разорят; а всех людей в полон поберут. Не погре­шу эту землю назвать златою, понеже всего много на ней ро­дится. И идохом тою пустынею пять дней, ничтоже видехом от человека». А вот впечатления, не менее характеристиче­ские, другого путешественника: «И проходя тогобочную, иже от Корсуня и Белой Церкви, Малороссийскую Украину, по- тим на Волынь и... далей странствуя, видех многие грады и замки безлюдние и пустые; валы, негдысь трудами людскими аки холмы и горы высыпанние, и тилко зверем диким прибе­жищем и водворением сущии. Муры зась, ако то: в Чолган- ском, в Константинове, в Бердичеве, в Збараже, в Сокалю, що тилко на шляху нам в походе войсковом лучилися, видех едни малолюдние, другие и весьма пустие, разваление, к земле прилинувшие, заплеснялие, непотребным билием за- рослие, и тилко, гнездящихся в себе, змиев и разных гадов и червей содержащие. Поглянувши паки, видех пространние, тогобочние, Украино-Малороссийские поля и розлеглие до­лины, лесы и обширные садове, и красние дубравы, реки, ставы и езера — запустелие, мхом, тростием, и непотребною лядиною зарослие. В не всуе поляки, жалеючи утраты Укра­ины оноя тогобочния, раем света полского в своих универса­лах ея нарицаху и провозглашаху; понеже оная, пред вой­ною Хмельницкого, бысть аки вторая земля обетованная, ме­дом и млеком кипящая. Видех же к тому на разних там местцах много костей человеческих, сухих и нагих, тилько небо — покров себе имущих, и рекох во уме: «кто суть сия?» Тех всех еже рех, пустых и мертвых, насмотревшися, побо- лех сердцем и душею, яко красная и всякими благами преж­де изобиловавшая земля и отчизна наша Украина малорос­сийская, в область пустыне Богом оставлена и населницы ея, славние предки наши, безвестни явишася».

Турки и поляки, обратив таким образом в пустыню цвету­щую некогда и многолюдную область, перестали дорожить господством над ею, те и другие готовы были отказаться от этой спорной, никому из них не дававшейся и никому уже теперь не пригодной пустыни, под условием, чтобы она не досталась противникам. Оба враждебные государства пере­носят театр военных действий далее на запад и желают то­лько обеспечить нейтральность опустевшей страны. Поручи­ться же за эту нейтральность могла одна только Россия, и к поруке ее прибегают обе враждующие стороны. Они заявля­ют желание, чтобы спорный край остался навсегда пустым и незаселенным. Так, в договоре, заключенном между Рос­сией и Турцией в Бахчисарае в 1681 году, между прочим сказано было: «А Киев город и с принадлежащими его изс- тари пределами и городками и разоренные городки: Василь­ков, Триполье, Стайки — киевская старая граница — под его Царской державой быти; и от Киева до Запорог, по обе стороны Днепра, городов и городков не делать». Еще опре- делительнее выразились на этот счет польские послы, заклю­чавшие с Россией московский договор в 1686 году, обеспечи­вая за Польшей права на господство над узкой, северной полосой Украины (в которой, впрочем, поляки были в состо­янии указать только 3 заселенные местности), на протяже­нии почти 200 верст: Белую Церковь, Паволочь и Немиров; об остальном' крае польские послы говорят следующее в 7 статье договора: «А что у нас, Его Королевского Величе­ства великих и полномочных послов и Их Царского Величе­ства ближних бояр и думных людей, между нами зашла трудность о тех разоренных городах и местах, которые от местечка Стаек, вниз Днепра по реку Тясмину суть, именно: Ржищев, Трехтемиров, Канев, Люшны, Сокольня, Черкасы, Боровица, Бужин, Воронков, Крылов и Чигирин, о которых с нами Его Королевского Величества великими и полномоч­ными послы Их Царского Величества ближние бояре и дум­ные люди говорили и домагались, чтобы им бысть в держа­нии и владении Великих Государей, Их Царского Величест­ва, вечно вниз Днепра, идучи рубежем от местечка Стаек по реку Тясмину. Мы... согласно ту статью таким образом уго­ворили и положили: что те места оставатись имеют пусты, как ныне суть;... а покамест достаточный о том договор и постановление не учинится, те места имеют быть пусты. А к нарушению сего вечного миру то в затруднение и омедление не иметь; и для того нынешнего вечного миру никогда не на­рушать и впредь к нарушению не причинять». Четырнадцать лет спустя, в 1700 году, «достаточное постановление не было еще учинено» и, вследствие требования русского правитель­ства, польский гетман должен был напоминать шляхте о том, чтобы она не заводила слобод на землях «в тех местах, которые в силу трактата оставлены и назначены быть неза­селенными, доколе не последует дальнейшее в том решение».

Таким образом, фактическое запустение края было приз­нано дипломатическим путем, и западной Украине следовало оставаться навсегда страной пустынной, незаселенной и ни­кому не принадлежащей за неимением ни достаточного ос­нования, ни сил для ее захвата у боровшихся за нее сопер­ников. Но могла ли надолго оставаться в том искусственном запустении богатая и плодородная страна? Мог ли изгнан­ный из нее народ забыть свои прежние жилища и расстаться с мыслью о возможности возврата, перестать считать свое изгнание временным бедствием? События ответили на эти вопросы отрицательно. Желание же-народонаселения воз­вратиться в западную Украину было тем настойчивее, что, переселившись на левый берег Днепра, оно находилось дале­ко не в благоденствующем состоянии.

Для того, чтобы оценить положение, в каком очутились в восточной Украине переселенцы, перешедшие в нее с пра­вого берега Днепра, необходимо взглянуть на зарождавшие­ся в ней сословные отношения, вытекавшие как из личного положения ее жителей, так и из распределения поземельной собственности. Отношения эти наглядно рисуют ту низкую степень гражданского развития, на которой находилась Ма­лороссия в XVII и XVIII столетиях и вследствие которой народонаселение ее не было в состоянии собственными сила­ми ни избавиться от польского господства, ни устроить свой внутренний быт и выработать согласные с ожиданиями свое­го народа юридические и общественные отношения.— Одно из самых сильных побуждений, подвигавших народ южно- русский к восстаниям против Польши, было желание изба­виться от панского гнета, от безусловного закрепления сель­ского народонаселения шляхтичами, вытекавшего из начал, выработанных польской общественной- жизнью. Все козац- кие восстания, поднимавшиеся в конце XVI и в первой поло­вине XVII столетий, не имели успеха, потому что добивались исключительно, в более или менее широких размерах, сохра­нения прав козацких, оставляя в стороне интересы крепост­ного сословия, т. е. интересы всей массы народа. Успех в бо­рьбе последовал только тогда, когда козачество, проиграв окончательно свое дело, принуждено было обратиться, как к крайнему средству, к призыву крестьян к оружию. Универ­сал Хмельницкого и характер поднятой им борьбы обещали народу распространить козацкие права на все южнорусское посгтольство и изгнать панов навсегда из Украины.

Надежда на исполнение обещанного вызвала из народа такие силы, противостоять которым, несмотря на крайние со своей стороны усилия, не могли польские шляхтичи. Но пос­ле разгрома поляков народ увидел из статей Зборовского и Белоцерковского договоров, что он служит только орудием козакам для достижения и расширения их сословных преи­муществ. Доверие народа к козакам стало исчезать, поспо- льство охладело к борьбе и начало выселяться в русские пределы, в так называемые слободские полки. Начиная с этого времени, все надежды народа обращаются к России. «Поспольство и чернь козацкая» поддерживают только тех гетманов, которые остаются верны Москве и не терпят тех начальников, которые пытаются сблизиться с Польшей, даже на самых выгодных политических условиях... Причины, вы­зывавшие это безусловное отвращение, лежали как в религи­озных побуждениях, так и во вражде, развившейся вследст­вие вековой борьбы с Польшей; но большое значение притом имело инстинктивное чувство народа, по которому он созна,- вал, что козацкая старшина стремится к образованию из своей среды нового шляхетства, по образу и подобию поль­ского, и полагал, что образование этого шляхетства конечно ускорится при союзе с Польшей и замедлится, а может быть и не состоится, при покровительстве России. Этим только на­родным чувством можно объяснить то всеобщее негодова­ние, которое выказалось во всей массе народа при обнародо­вании пунктов Гадяцкого договора, несмотря на то, что в них свобода вероисповедания и изгнание польских панов из Украины были вполне гарантированы; но, вместе с тем, ясна была попытка козацкой старшины заменить польское шля­хетство туземным, а народ не выносил мысли о шляхетстве ни под каким его видом.

Между тем стремление козачества к образованию из себя класса крупных землевладельцев и к подчинению себе, вслед за тем, посполитого народонаселения и черни козанкой, т. е. к созданию того же шляхетства, от которого народ отбивал­ся и бежал из Речи Посполитой, стало все сильнее и сильнее проявляться в общественном устройстве восточной Украины или «Гетманщины». Начиная с Хмельницкого, все гетманы подтверждают права на владение селами тем шляхтичам, которые стали на сторону Козаков во время борьбы их с По­льшей, и раздают другие села козацким старшинам за вой­сковые заслуги. Вначале это водворение помещичьего клас­са представляется в виде редких исключений и оно проходит тем более незаметно, что народ мог легко его избегнуть. Во­обще до половины XVII столетия левый берег Днепра был заселен весьма слабо; вследствие того первые переселенцы, явившиеся при Хмельницком и при ближайших его преемни­ках с правого берега, застали обширные пространства земли незаселенной и никому не принадлежащей, и завладели ими по праву первоначального занятия, известного под именем «займанщины». Но вскоре, при постоянном приливе новых поселенцев, запас пустопорожних земель истощился и новым пришельцам пришлось селиться на землях, занятых уже их предшественниками, с которыми необходимо было войти В сделки и приобрести право поселения на известных услови­ях. Между тем землевладельцы, особенно крупные, в число которых вошли козацкие старшины, занявшие или получив­шие от гетманов значительные участки земли, в виду много­численного народонаселения, искавшего места для поседе­ния, стали пользоваться своим положением для развития новых помещичьих отношений. C одной стороны, они стреми­лись подчинить себе и привести в повиновение населявших отписанные им гетманами села крестьян, которые, после Хмельницкого, считались, в силу народного взгляда, свобод­ными мелкими землевладельцами; с другой стороны, они старались обратить в крестьян Козаков, пользуясь неточно­стью разграничения обоих сословий; но так как и то и другое сопряжено было с известными трудностями и вызывало соп­ротивление со стороны народа, то землевладельцы прибегли к уловке. Они стали теснить крестьян и Козаков в своих се­лах для того, чтобы заставить их покинуть свою землю и выйти из села, а потом, заручившись гетманскими универса­лами, признававшими собственностью помещика всякий, опустевший после ухода владельца, участок земли, они сели­ли на этих землях, в качестве слобожан или подсуседков, но­вых переселенцев. Те и другие находили в слободах приют и временную свободу на известный срок, определенный усло­виями, заключенными с землевладельцами, но после окон­чания этого срока становились тяглыми людьми последних, удерживая однако за собой право выхода из села. Желая точнее определить свои отношения к тяглым людям, козац- кие старшины-землевладельцы нередко доказывали свои права, прибегая к Литовскому статуту и отыскивая в нем юридические в свою пользу основания, т. е., опираясь на ту юридическую норму, против которой именно и боролся народ продолжительными восстаниями против Польши.

Стеснительное положение народа усиливалось постепен­но при всех преемниках Хмельницкого; но оно стало особен­но тягостно при Самойловиче, когда, вследствие «Руины» и призыва гетмана, все остававшееся еше в западной Украи­не народонаселение перешло на левый берег Днепра. За ис­ключением уманцев, занявших последние займанщины на реке Орели, все остальные переселенцы должны были разме­ститься в местностях уже заселенных. Таким образом, увели­чилось количество людей, искавших приюта, и должны были ухудшиться условия, на которых можно было получить оный. Вследствие конкуренции слобожан понизились как условия, на которых предлагались слободы, так и условия быта раньше уже поселившихся в них людей. По личному характеру Самойлович нисколько не был расположен к попе­чению об облегчении участи посполитых. Современники изображают его человеком гордым, самовластным, любив­шим копить богатства и приобретать их путем неправым; посредством злоупотребления власти, окруженным любим­цами И родными, которых злоупотреблениям, роскоши И CBO-, еволию он потворствовал. При переселении правобережных полков он старался только удовлетворить козацкую полко­вую старшину, которой влияние и значение на радах были ему необходимы. Кое-как еще заботился он о том, чтобы, хо­тя на время, пристроить рядовых Козаков, то размещая их на прокормление в левобережных полках, то принимая их к себе на службу за жалованье. На посполитых же людей Са­мойлович смотрел как на рабочую силу, необходимую для поддержания шляхетского сословия. «А здырства вшеляки- ми способами вымышляли, так сам гетман, яко и сынове его, зостаючи полковниками, аренды, стацие великие, затяговал людей кормлением — барзо на людей трудность великая бы­ла от великих вымыслов—не мог (гетман) насытитися скарбами». Продолжая распределять села между козацкой старшиной, Самойлович, гораздо чаще чем его предшествен­ники, упоминает в универсалах своих о том, что державцам, кроме земли и угодий, должно принадлежать и «послушен­ство» тяглых людей, а это «послушенство» во время Самой­ловича начинает принимать довольно определенные формы: оно состояло в праве помещика требовать крестьянина на работу: «до правованя гребли, до воженя дров, до кошеня и прятаня сена и до инших своих потреб»; сверх того, кре­стьяне должны были платить «державне» довольно значи­тельный денежный чинш, отдавать «осепщину», т. е. часть ежегодно собираемого хлеба, соразмерную с количеством рабочего скота, доставлять десятину от скота, баранов и до­машних птиц и, наконец, приносить дань от всевозможных плодов, ягод и т. п. C другой стороны, Самойлович старает­ся, подобно своим предшественникам, точно отграничить Ко­заков от посполитых и, таким образом, преградить крестья­нам путь к освобождению от зависимости их от державцев посредством перехода в козацкое сословие; с этой целью гет­манские универсалы запрещали полковой старшине вносить в козацкие полковые «компуты» (списки) мещан и тяглых людей; таким образом, приписка посполитых в козацкие пол­ки если совсем не прекратилась, то была крайне затруднена, и положение народа с каждым днем становилось стеснитель­нее. Конечно, равномерно с стеснениями, росло и неудоволь­ствие народа, вспыхнувшее, наконец, после падения Самойло­вича 1686 г., в крестьянском восстании, о котором упомина­ют все почти южнорусские летописцы. «Чернь—, козаки и мужики, панов своих, а паче арендаторов грабовали, а не­которых и мучили»; «своеволя по городах началася розти­рати»; «в некоих местах обывателям и помещикам делают озорничество и убийство»; «не тилко арендаторов, але и ин- ших людей и крамарев невинных безумне брали и имение их между себе розшарповали, а некоторых и самих в смерть за­бивали и разные збытки и мордерства над ними выполняли». Восстание это вскоре было подавлено преемником Самойло­вича — Мазепою; но причины, вызвавшие его, остались в полной силе. Напрасно русское правительство, обратив, вследствие этого волнения, внимание на положение посполи­тых людей в Малороссии, требовало от гетмана облегчения их участи. Мазепа отвечал уклончиво: он ссылался на старо­давние обычаи, на права помещиков, подтвержденные мо­наршими и гетманскими грамотами, и обещал облегчить по возможности участь народа. На деле же положение крестьян не только не улучшилось, но, напротив того, постепенно ухудшалось. Ропот в народе продолжался. «Гетман,— гово­рили недовольные,— пороздавал старшине маетности, а старшина, поделившись нашею братьею, позаписывала себе и детям своим в вечность, и только что в плуги не запряга­ют, а уже как хотят, так и Поворачивают, точно невольника­ми своими». «Пристанем к Петрику, побьем старшину, арен­даторов и сделаем по прежнему, чтоб все было козачество, а панов бы не было».

При столь стеснительном положении посполитых людей в гетманщине, при существовании довольно возбужденного с их стороны неудовольствия, при тесноте народонаселения, желание возврата на прежнее место жительства — в запад­ную Украину — было весьма естественно; обратный переход народонаселения должен был случиться при первой возмож­ности, при первой, сколько-нибудь прочной, гарантии, спо­койствия. Возможность эта вскоре представилась и народ охотно ею воспользовался.

Первая попытка обратной колонизации западной Украи­ны принадлежит Александру Дуке. Получивши эту богатую область, господарь понял все выгоды, какие можно было из­влечь из нее, если бы удалось ее заселить; потому он и ста­рался дать народу гарантии спокойствия и самоуправления. Дука объявил всеобщее право слободы во всей Украине и восстановление козацких полков в прежнем их виде, в слу­чае, если народ пожелает возвратиться на родину. В доказа­тельство искренности своих обещаний он назначил полков­ников и отправил их в безлюдную степь; полковники посели­лись в хуторах и стали созывать народ на слободы,— пере­селенцы действительно быстро появлялись: они шли из Волыни, из Покутья, из Молдавии, но, особенно, с левого бе­рега Днепра. Но вскоре эта зарождавшаяся колонизация встретила энергическое сопротивление со стороны Самойло­вича и была им уничтожена в зародыше. По его повелению учреждена была стража вдоль днепровского берега, с при­казанием не допускать переправы через реку, а когда эта ме­ра оказалась не вполне действительной, то гетман прибегнул к более строгим: семейства переселенцев были арестованы и отправлены в тюрьмы и, наконец, отряд Козаков отправил­ся на правый берег, сжег все строющиеея седа и перегнал Обратно через Днепр селившийся в Них народ. Вскоре, вследствие падения Дуки, сама мысль о колонизации была оставлена.

Таким образом, не имея возможности населиться осед­лым людом, западная Украина делается притоном бездом­ных, беглых, удалых бродяг; в ней повторяется явление, дав­шее за два столетия назад начало Запорожской Сечи:—об­разуются из всевозможного зброда вооруженные, кочующие в степи отряды удальцев, и начинают промышлять беспре­станной войной с турками и татарами. Вот свидетельство о них летописца: «В тот час, яко з малороссийских, тако и з запорожских отважных юнаков многие, собравши себе охот­ников Козаков и поделавшися ватагами, сиречь полковника­ми, без всякого указу, своею охотою, ради защищения от на­падения бесурманского християн и границ обороняючи, по диких Степах кормячися от диких зверей мясом и криючися, татарские загоны, с Полщи и з России з людьми набранны­ми, в Крым и в БелоГрадщину в неволю провоженными, раз­бивали и, користей — з коньми и оружием — татарских до­ставши, употребляли; християн же мужеска полу и женска з их детьми в земли и отчества свои свободно отпущали и провождали. На которых широких и пустых степах тых же от усердия всему християнству без найму служащих Козаков с удивлением надлежит ход розсуждати; понеже на тых диких и широки^ степах не имеется ни единой стези, ни следу, яко на море. Обаче, тие, вышеписанные ватаги, добре знающи проходы, якибы по широких известных путех, з великим опа­сением, дабы не были где от татар изследованны, не имеющи себе через несколько Месяцев огня, и единажды в сутки зело Скудной пищи — толокна и сухарей толченных вкушаючи и коням ржати не дающи, акибы дикие звери криючися по тер­нам и комышам, из великим опасением, пути своя — разно разездяся, гублящи, хождаху; познаваху же на тых диких и широких степах себе путь — в день по солнцу и кражах высоких земных, в нощи же — по звездах, ветрах и речках; и тако, татар высмотревши и нечаянно нападши, малым лю­дом великие их купы разбиваху, и, отпустивши християн в их отечество свободно, самих турков и татар в Москву, а йных в Польшу,—к королю, отвозяху». Отряды этой вольни­цы в случае временной остановки борьбы с неверными не прочь были отправиться для разбоя и грабежа в соседние за­селенные области, в Молдавию или в киевское Полесье. Вследствие жалоб шляхтичей польскому правительству, при­ходилось иногда отправлять значительное число хоругвей для очистки Полесья «от загнездившихся там гультяев, про­мышляющих разбоем и грабежем».

Но так как очистка степи была очень трудна, а польское правительство, вследствие беспрестанной войны с турками и расстройства своих финансов и администрации, нуждалось постоянно в войске, то оно и решилось воспользоваться гото­вой, вооруженной вольницей для своих военных целей. В 1683 году король Иоанн Собеский, человек, обладавший несомненным военным талантом, но весьма плохой политик и администратор, предпринял поход для освобождения осажденной турками Вены. Все время своего правления Со­беский предан был одной мысли — войне с неверными; все другие государственные интересы и обязанности он считал второстепенными акцессориями, годными только для достав­ления средств для этой войны. Еще в звании региментария, а потом гетмана, Собеский долго воевал в Украине, знал и высоко ценил военные качества Козаков; по его мнению, они одни умели состязаться в партизанской войне с татарами, знали татарские военные хитрости, не затруднялись «добыть языка» и т. п. Потому, отправляясь в поход под Вену, он ре­шился, во что бы то ни стало, составить себе вспомогатель­ный козацкий отряд; с этой целью он отправил в Украину опытных офицеров: Булыгу, Дружкевича, Менжинского, с поручением’ вербовать Козаков и с обещанием большого для них жалованья; универсалы королевские, приглашавшие Ко­заков на службу к королю, листы, выданные разным лицам на право формировать козацкие полки, публиковались на Волыни, в Прлесьи, проникали даже на левый берег Днепра; предложения были сделаны и степным удальцам. Но вербов­ка шла медленно: паны в русских областях, принадлежав­ших Польше, не пускали своих крестьян в козацкие полки; в восточной Украине гетман Самойлович, под опасением строгих наказаний и конфискации имущества, запретил ко­закам поступать в польскую службу; он сменил полковника Стягайла, собиравшегося отправиться в поход, несмотря на гетманское запрещение, и старался нравственно подорвать в общественном мнении польскую вербовку, напоминая на­роду в своем универсале вековую вражду к полякам и справедливые ее причины. C большим трудом удалось Мен­жинскому и Булыге собрать небольшое количество Козаков, но и те к походу опоздали. Они встретили королевский ла­герь уже на обратном пути и, приняв участие во второй пар- канской битве, отправлены были для вспомоществования польским войскам в осаде Унгвара; но долго затянувшаяся осада и ненастное время года надоели им, они побросали свои полки и отправились врассыпную восвояси. Большая часть их погибла в Карпатах от холода, недостатка и меча венгерских отрядов Текелия.

Что же касается кочевой вольницы, то ее не удалось агентам Собеского ни под каким видом склонить к участию в походе регулярного войска. Чтобы извлечь из нее какую бы то ни было пользу для своего предприятия, Собеский признал ее козацким войском, поручил над нею начальство скрывавшемуся среди нее беглому люблинскому шляхтичу Куницкому и, наделив его громким титулом гетмана и обе­щанием жалованья, указал Молдавию и буджацкие степи, из которых татары ушли в турецкий лагерь под Вену, как страны, где удобно можно было найти поживу и, вместе с тем, разорением их в тылу турецкого войска, возбудить для последнего серьезные опасения и беспокойство. Действите­льно, Куницкий стал деятельно приготовляться к походу: собравши свою вольницу и усилившись прибытием несколь­ких тысяч людей, бежавших к нему из-за Днепра, несмотря на меры, принятые Самойловичем, он формировал полки, назначил полковников и, наконец, в ноябре 1683 г. двинулся в поход, во главе 8000 войска. Он переправился в Рашкове через Днепр, разбил несколько мелких татарских отрядов, увеличил свои силы вербовкой молдаван, сжег Тягин (Бен­деры) и отправился грабить оставленные без защиты села Буджацкой орды, сопровождая свой поход страшными ист­реблениями и жестокостями. Добравшись до Дуная, он уз­нал у Килии, что в тылу его появилась орда, возвращавшая­ся из турецкого лагеря под Веной. Куницкий стал поспешно отступать вверх по течению Прута, но татары нагнали его. При появлении их, Куницкий бросил таборы и бежал с не­многочисленным отрядом конницы к Днестру, молдаване ос­тавили Козаков и разбежались; покинутая предводителем пехота отбивалась известное время; незначительная только часть ее переползла через Прут, по едва установившемуся льду, и пришла в Могилев, оставив лагерь со всей добычей в руках татар, которые изрубили всех покинутых в таборе Козаков. Желая успокоить оставшихся, Куницкий потребо­вал от польского правительства присылки в Немиров жало­ванья для своего войска и стал переформировывать полки и распределять им квартиры; но популярность его была уже потеряна; козаки составили в начале 1684 г. в Могилеве ра­ду, потребовали на суд Куницкого и, упрекая его в неудаче, потере добычи и постыдном бегстве из стана, казнили смертью; вместо него провозглашен был гетманом козак, пе­ребежавший из левого берега Днепра,— Могила.

Новый этот гетман не отличался, по мнению современ­ников, особенными способностями. Самойлович называл его «дурным», Мазепа писал о нем: «оний глупец не тилько пьяный, але и тверезий розуму не мает», и потом, рас­суждая о желании Собеского возродить козачество в запад­ной Украине посредством этого подставного гетмана, он при­бавляет: «тот глупец, хватившися там титулу такого, якого николи не есть годен, своим злым поводом многих людей 3 войска Их Царского Пресветлого Величества Запорожского в згубное имя завел и далей заводит., однак сим король, Его милость, порозумевши далей, же тот радца ни на що не сда- сіся, и овшем, прикладом инших таковых, на сторону ся ухи- лит, преч его от того титулу отставити рачит». Действитель­но, факты оправдали мнение Мазепы о непригодности Моги­лы. Принявши гетманство, он поселился в Немирове и отту­да пытался вести партизанскую войну с турецкими гарнизо­нами, расположенными в подольских городах; но, на первых же порах, попал в засаду, устроенную турками в Студенице, потерял весь отряд и едва с 30 всадниками убежал в Неми- ров; здесь его ждала новая беда: козаки, раздраженные неу­дачей, стали роптать, что поляки заманили их к себе на службу, обещая большое жалованье, а между тем на деле дают ничтожное; они обвинили гетмана в участии в этом об­мане и стали по местечку «за шию его Могиленка волочи­ти». Злосчастный гетман едва убежал к польскому гарнизо­ну в замок; тогда козаки составили раду и порешили оставить польскую службу и принести повинную Самойловичу. Они были приняты, прощены последним и переведены на левый берег Днепра. Напрасно в том же году король Собеский пы­тался заманить к себе новых перебежчиков с левого берега, обещая в универсале щедрое жалованье и раздачу сукон, и указывая на религиозную обязанность бороться с неверны­ми. Самойлович торжествовал,— повторяя запрещение идти в польскую службу; он указывал на гибель и неудачи, по­стигшие ослушников, поддавшихся на польские прелести; он указывал на плачевную участь ополчений Булыги, Куницко- го и Могилы и на несостоятельность громких обещаний по­льского правительства.— Могила продолжал пребывать в Немирове с ничтожным отрядом вольницы, с которым он то сопутствовал польским войскам в походах их против турок, то содержал гарнизон в выстроенной Собеским крепости Св. Троицы. Силы его не превышали 2000 человек. Неизве­стно, какая развязка последовала грустной его роли, но в последний раз имя его упоминается в 1686 г.; с этого време­ни современные свидетельства умалчивают о нем и место его занимают личности с гораздо более серьезным значением.

Однако, несмотря на эти неудачные попытки, Собеский упорно преследовал мысль о восстановлении зависимого от Речи Посполитой козацкого войска, необходимого, по его мнению, для успешного ведения войны с Турцией. Зная хо­рошо стремления вообще южнорусского народа и представи­телей его, Козаков, в особенности, он понимал, что сколько- нибудь серьезно нельзя рассчитывать ни на кочевую вольни­цу, ни на вербовку шляхтичами козацких полков; он созна­вал, что единственная возможность восстановления козаче- ства в западной Украине представилась бы только в таком случае, если бы ему удалось переманить обратно в запусте­лую страну покинувший ее народ; народ же мог возвратить­ся не иначе, как при существовании достаточной гарантии для своей веры, достаточного ручательства в том, что им не овладеют вновь паны и что козацкие права, личная свобода и поземельная собственность будут распространены на всех жителей края, без различия сословий и без всяких числен­ных и территориальных ограничений. Выполнение этой зада­чи было для Собеского сопряжено с неимоверными трудно­стями и неудобствами: колонизация, если бы даже она пош­ла успешно, требовала значительного времени, а козацкое войско ему нужно было немедленно; трудно было ожидать, чтобы шляхта позволила королю восстановить сословие и усилить народность, с которыми она выдержала почти веко­вую упорную борьбу на жизнь и на смерть; наконец, сам на­род не доверял положительно полякам, и невозможно почти было придумать достаточную гарантию для того, чтобы пре­одолеть его недоверие,— плод продолжительного горького опыта. Несмотря однако на эти трудности, королю удалось хоть отчасти выполнить свою задачу. В 1684 г. он издал уни­версал, которым уступил козакам для поселения земли, уже предназначенные к вечному запустению и только по имени числившиеся за Речью Посполитой. Он отдавал козакам пространство между Тясмином, Тыкичем и границами киев­ского Полесья, бывшие полки: Чигиринский, Каневский, Корсунский, Черкасский, Уманский, Кальницкий и Белоцер­ковский. При этом он рассчитывал устранить сопротивление сейма надеждой, в случае образования козацкой милиции, на облегчение налогов, требуемых для войны с турками, ко­торыми шляхта сильно тяготилась, и указанием на то обсто­ятельство, что приобретена будет значительная военная по­мощь совершенно даром,— ибо уступка номинальной собст­венности не могла же считаться пожертвованием. Притом границы территории, уступленной козакам, не были точно определены в универсале, и потому, покончив турецкую вой­ну, шляхте всегда оставалась возможность сократить эти границы по своему усмотрению. Далее, время издания уни­версала было выбрано весьма удачно: победа, одержанная под Веной, сильно польстила религиозному чувству и народ­ной гордости шляхтичей, и они были, более чем когда-либо, склонны к уступкам в пользу короля; с этой стороны расчет не обманул Собеского, шляхта не только не всполошилась, но, на ближайшем сейме, подтвердила его распоряжение. Вот статья из постановлений сейма 1685 года, относящаяся к козакам: «Так как войско Запорожское своими услугами доказало в,двух последних походах искреннюю свою вер­ность к Нам и к Речи Посполитой, так как оно при том обе­щает сохранять и впредь непоколебимо рвение к рыцарским подвигам, правоверное негодование к врагам креста Господ­ня и врожденную верость (?) к нам и Речи Посполитой; то мы принимаем в отеческое наше попечение всех Козаков,— Низовых и Украинных, тех, которые уже находятся на дей­ствительной службе, под начальством гетмана Могилы, рав­но как и тех, которые пожелали бы впредь признать этого гетмана и поселиться в Украине. Мы подтверждаем все пра­ва, вольности и привилегии, пожалованные им нашими пред­шественниками и, в доказательство Нашего к ним благорас­положения, Мы назначаем комиссаров, для распределения и обеспечения заселения в Украине Наших земель, для На­шей же пользы».

Не так легко было пересилить недоверие народа к поль­скому правительству; весь успех дела в этом отношении за­висел от личных качеств и от характера действий тех лиц, которые приняли бы на себя инициативу колонизации. Оче­видно было, что шляхтичам нельзя было поручать дела;— их приемы все бы сразу испортили. Нужно было назначить пол­ковниками людей из народа или из Козаков. Конечно, можно было рассчитывать, что найдутся люди способные и попу­лярные;— но истинно и продолжительно популярными они могли быть только в таком случае, если бы были всецело преданы интересам своего народа, а при соблюдении этого условия рождались вопросы: захотят ли они, в случае успе­ха колонизации, сделать свой народ слепым и покорным ору­дием в руках польского правительства? Какие будут послед­ствия для шляхетской республики при новом столкновении двух неоспоримо враждебных элементов? На этот раз поль­ское правительство, занятое насущной потребностью, не по­думало о разрешении этих вопросов. Оно искало лишь энер­гических колонизаторов, посредством которых рассчитывало усилить свои военные средства, и личности такие вскоре представились.

Между тем первое известие о королевском универсале сильно возбудило надежды народонаселения в той части края, где держались еще шляхтичи, т. е. на Волыни и в Полесьи; между посполитыми людьми обнаружилось вол­нение, которое, если и ручалось за успех развития колониза- ции, то, с другой стороны, представляло несомненные приз­наки того понимания народом значения козачества, которое далеко не совпадало с рассчетами польского правительства. Едва распространилась молва о новом королевском распо­ряжении насчет Козаков, как один из полковников козац- ких — Мирон, начальствовавший Дымерским полком и пос­тупивший под «реймент» Могилы с почетным титулом на­казного гетмана, распустил молву через агентов, отправлен­ных им по селам, что король возвратил козакам Украину до реки Случи, как было при Хмельницком, что крестьяне дол­жны считаться козаками и отказать в повиновении своим па­нам. C трудом польскому региментарю удалось противодей­ствовать этой молве,— он издал приказ: хватать агентов Мирона и сажать на кол, а королю отправил представление о невыгодных последствиях его универсала. Несмотря одна­ко на эти меры, в отдельных местностях настроение народа проявлялось несомненными заявлениями. Так, в Овруче бур­мистр, Герасько Москаленко, при выходе из церкви в день Рождества Христова, заявил публично народу: «Вскоре прийдет время, когда я заменю в городе место и короля и гетмана и старосты. Для нас ведь истреблять и топить ляхов дело не новое; а близок час, когда нам прийдется это дока­зать на деле и, усмотревши благоприятное время, очистить от панов окрестности нашего города». Ожидая обещанного времени, овруцкие мещане явно заявляли свою ненависть к шляхте. «Известно целому миру,— жаловались дворяне Ред- чичи, в особенности же обывателям воеводства Киевского и города Овруча,— какие обиды мещане овруцкие причиняют шляхте; они ежедневно наносят нам кривды, притеснения, позор, брань, ругательства и издеваются над нашей дворян­ской честью». Более нетерпеливые из мещан разоряли леса и борти шляхтичей, отбирали у них при встрече оружие, ло­шадей и деньги, самих шляхтичей били, сажали в городскую тюрьму и грозили смертью в случае, если они осмелятся жа­ловаться в суд. В местечке Народичах мещане наносили по­бои всем попадавшимся под руку панам. Вот в каких пла­чевных выражениях описывают свои обиды помещики, жив­шие в окрестностях Народич: «Они безпрестанно нападают на помещиков, дворян, заслуженных в войске и в Речи Пос­политой, и, без всякого с их стороны повода, невинных лю­дей палками, как снопы хлеба, молотят, бьют, истязают, убивают; топорами, пиками, лопатами, косами и всякими иными орудиями, которых и не перечесть, постоянно каждо­го шляхтича, лишь бы им подвернулся, угощают, убивают или до того сильно бьют, что приходится полумертвые шля­хетские особы отвозить домой на возах или в корытах! кровь же их, невинно пролитую, ручьями почти текущую, собаки и другие пьют животные». На такой «палочный банкет, под густую березовую и дубовую руку», попадались крупные по­мещики: Трипольские, Глембоцкий, Якубовский и т. д. Такое же настроение прорывалось и в селах: в Дымерском старо- стве крестьяне побили и прогнали управляющего, приехав­шего с королевским универсалом требовать от них повинове­ния старосте; в селе Боровом крестьяне побили проезжего шляхтича и его прислугу, причем изъявляли желание: «Если бы Бог помог из целого нашего края всех панов ляхов вы­гнать» и т. д. Однако волнение крестьян и мещан было преж­девременно, оно не могло привести ни к какому серьезному результату до того времени, пока самая обширная часть тер­ритории не была заселена и пока в ней не образовалось ядро козачества. Чтобы дать возможный исход волнению, успоко­ить встревоженную шляхту и вместе с тем пополнить, по воз­можности, козацкое войско, впредь до его настоящего разви­тия, король решился усилить вербовку козацких полков в Полесьи. В 1684 году многие полесские шляхтичи получают* королевские «приповедные листы» на право вербовки на ко­ролевское жалованье козацких полков; они принимают в них всех охотников без разбору: Козаков из-за Днепра, беглых крестьян, мещан, околичных шляхтичей: они уговаривают помещичьих крестьян и слуг поступать в свои полки, а ино­гда принуждают их к этому насильно; но преобладающий элемент в этих полках составляют служилые, бездомные шляхтичи, по крайней мере в числе полковой старшины и сотников попадаются, в большинстве случаев, шляхетские фамилии, как, например: Нараевский, Струсь, Высоцкий, Демблевский, Жубр и т. д. «Новозатяжные» полки, сформи­рованные шляхтичами, располагаются на квартирах в киев­ском Полесьи, но полковники их не считают для себя выгод­ным употребить набранное ими за королевские деньги вой­ско для участия в военных походах. Очутившись во главе относительно значительных ополчений, они предпочитают воспользоваться ими для преследования своих личных це­лей. Одни употребляют свои силы для того, чтобы ограбить своих соседей помещиков и увеличить таким образом собст­венные средства, другие для того, чтобы отомстить личные оскорбления *или удовлетворить чувству давно накипевшей личной ненависти и мести, третьи, наконец, для того, чтобы овладеть имениями, подлежащими с их стороны иску, или чтобы принудить противников к юридическим в свою пользу уступкам. Шляхтичи — полковники оставались при этом глухи к увещаниям как гетмана, так и специально назначен­ного для управления ими региментаря Дружкевича. Ha- прасно как тот, так и другой отдавали приказания полковни­кам козацким: щадить имущество соседей, прекратить гра­бежи и насилия и отправляться в поход,— универсалы их ос­тавались без последствий, а власть была бессильна для того, чтобы заставить их исполнить свои требования. Один из этих полковников, Крищтоф Лончинский, занялся исключи­тельно грабежом соседей, с целью поживы. «Пан полковник Лончинский, жаловались его соседи, сделался полковником не ради защиты Речи Посполитой и не для службы королев­ской, но исключительно ради своих домашних, хозяйских вы­год, для угнетения родовитой шляхты Киевского воеводства и для опустошения их имений». Он ограбил Народицкую во­лость, принадлежавшую дворянину Ивану Потоцкому, и на­сильно принуждал его крестьян и слуг поступать в свой полк; разорил имение доминиканского Чернобыльского мо­настыря, выжимая у крестьян деньги и провиянт страшными истязаниями, собирал контрибуцию из имений дворянина Сурина и, наконец, ворвался в богатую Чернобыльскую во­лость, принадлежавшую князю Павлу Сапеге; напрасно управлявший этой волостью, шляхтич Юревич-Скорульский, предложил Лончинскому провиант в качестве выкупа. Лон­чинский провиант взял, но тем не менее ограбил всю во­лость; козаки его стреляли в крестьян, насиловали женщин, отнимали у крестьян все имущество и т. д. Впоследствии Лончинский, узнавши о смерти бывшего также полковника козацкого Максимилиана Булыги, под предлогом якобы следовавшего ему от Булыги долга ворвался в его имения: Бронки и Клинец и совершенно ограбил их, потом, вломив­шись насильно в женский православный монастырь, бывший в Клинце, в котором искала убежища вдова Булыги, он ог­рабил как все имущество последней, так и монастырское и церковное, и отправился разорять другие шляхетские име­ния, лежавшие в окрестности. Наконец, шляхтичи решились от него избавиться; под начальством одного из ограбленных, шляхтича Яблонского, они напали на Лончинского, располо­жившегося на ночлеге в селе Кобылине, и после кровавой схватки рассеяли его отряд, самого Лончинского взяли в плен и, в свою очередь, захватили всю награбленную им до­бычу. Яблонский доставил под стражей своего пленника к коронному гетману в лагерь и успел выхлопотать, чтобы он был казнен смертью, по приговору военного суда. Подобно Лончинскому промышляли грабежом набиравшие козацкие от­ряды дворяне: скарбник черниговский Иван Котарский, сын его Яков, шляхтич Лаврентий Ловицкий и т. д. Между ними особенно отличается полковник Даниил Федорович: за год своего полковничества он успел окончательно разорить гра­бежами, взиманием контрибуции и истязанием крестьян, во­лости: Хабенскую, Народицкую, имения езуитской Овруцкой коллегии, имение Михаила Ельца и многие другие, а по исте­чении года он распустил свой полк и, приняв титул ротмист­ра его королевской милости, за награбленную добычу взял в арендное владение обширную Иванковскую волость.

Но представителем этих шляхтичей, набиравших козацкйе полки, может служить Карл Тышкевич. Еще до того времени он славился буйством, сутяжничеством, наклонностью к на­силиям и заездам; гродские суды и Люблинский трибунал приговаривали его неоднократно к «банициям и инфамиям», т. е. к лишению чести и покровительства закона. Тышкевич не обращал на это внимания и продолжал буйствовать в ок­рестности, но, в 1681 году, получив «приповедный королев­ский лист» на вербовку козацкого полка, он получил воз­можность развернуться в более широких размерах и приве­сти в ужас всех своих соседей, особенно же тех, с которыми прежде ему случалось бороться судебным порядком. Жало­бы на насилия Тышкевича посыпались десятками. «Пан Тыш­кевич — жаловались его соседи — получил приповедный лист на полк козацкий не столько ради службы королевской и Речи Посполитой, сколько ради угнетения и позора шляхетского сословия, ради истребления домов и маетностей шляхетских и присвоения себе, жене и дому своему различных имений и выгод... желая вознаградить убытки, понесенные им вслед­ствие прежде совершенных им беззаконий, по приговорам Люблинского трибунала». Вот в каких словах обиженные шляхтичи описывают далее образ его действий: «Пылая жаждою мести к своим соседям, шляхтичам заслуженным в Речи Посполитой и ее войске, за полученные некогда про­тив него приговоры инфамии от трибуналов: Коронного и Литовского и от разных городов, вследствие наездов, захва­та чужих имений и других совершенных им беззаконий, Тышкевич, руководясь исключительно своеволием и местию, не обращая никакого внимания ни на инфамии, ни на зако­ны, как гражданские, так и военные, разместил свой навер­бованный отряд в шляхетских имениях... люди его, своеволь­ные и дерзкие, занимая квартиры, опустошают села, сбира­ют деньги под видом квартирных и подводных, крестьян бьют, на домы шляхетские наезжают и грабят их, шляхтичей рублят, вламываются в крестьянские коморы, на публичных дорогах выпрягают лошади и волы, лучшие берут в свою по­льзу, остальные отгоняют за несколько миль, разбивают проезжих, возы, как шляхетские, так и купеческие, без раз­бору, грабят и расхищают... села по-неприятельски жгут и опустошают; в пьяном виде за шляхтичами по полям гоня­ются, стреляют в них, бьют, мучат, вяжут... крестьяне дол­жны бежать из сел, шляхтичи, постоянно опасаясь за жизнь, ищут убежища один у другого, разоряются, теряют кресть­ян, пребывают в хаосе, худшем нежели во время междуцар­ствия или во время первой козацкой войны. Подданные на­чинают помышлять о бунте, видя такое своеволие Козаков, не подчиненных никакой дисциплине, в число которых при­нимают всякого преступника и дают ему возможность прес­ледовать тех, которым он желает мстить».

Но главным образом приходилось отвечать тем лицам, у которых были тяжбы или вообще враждебные отношения C Тышкевичем. Так, например, незадолго до своего полковни- чества, Тышкевич принужден был, по приговору трибунала, возвратить дворянину Криницкому захваченное им село Ba- ровичи. Набравши полк, он немедленно отправился в это се­ло, расположил в нем значительную его часть и взыманием контрибуции, подвод, грабежом и т. п. разорил оное оконча­тельно. Далее, вспомнив продолжительный процесс, бывший у него с дворянами Харлинскими и Любовицкими за право владения местечком Бышевым, он дважды отправлял отря­ды своего полка разорить имение своих противников — Ха­бенскую волость, а впоследствии вломался насильно в Бы- шевский замок, овладел имением и разграбил имущество прежних владельцев. Вслед за тем, Тышкевич ограбил и ра­зорил имения дворян: Якубовского, Скипора, Антония По­тоцкого, Поецкого и Рончковского, находившихся к нему в более или менее враждебных отношениях; нападения на их села сопровождались истязаниями крестьян, грабежем их имущества, насилием над женщинами, побоями, наносимы­ми владельцам, и т. п. После истечения года, Тышкевич рас­пустил свой полк и спокойно, до смерти, пользовался наг­рабленной добычей, проживая в своих селах: Королевке и Христиановке и в захваченном им Бышеве.

Таким образом, шляхтичи оказались непригодными для формирования даже временных козацких полков. Убедив­шись в этом на опыте, король, после истечения года, прекра­тил выдачу каждому из них жалованья и, таким образом, принудил распустить полки. Региментарю Дружкевичу, за которым оставлено было главное начальство над всеми ко- зацкими полками, приказано было впредь выдавать припо- ведные листы не шляхтичам, а козакам. Действительно, с начала 1686 года появляется целый ряд новых полковников, начальствующих над новоизбранными козацкими полками. Полки эти более отвечают своему назначению, так как они принимают действительно участие в военных походах, но внутреннее благоустройство края не выигрывает от переме­ны полковников. Новые полковники, по большей части уда­льцы, представители козацкой вольницы, поставляют своей целью поживиться, пожить весело и добыть средства для ку­тежа, не разбирая, каким путем они будут приобретены: наймом в военную службу, грабежом, насилием и т. п. Ко­нечно, в числе новых полковников встречаются и личности более серьезные, стремящиеся к достижению известного на­родного политического идеала и к обращению в пользу наро­да временно стесненного положения польского правительст­ва; но такие личности, по крайней мере вначале, составляют значительное меньшинство, и усилия их, требующие извест­ного времени и предварительного труда, не обнаружатся сразу. Личности эти: Палий, Самусь, Искра и Абазин, вна­чале или.вовсе не выдаются, или занимают второстепенные места. Они избирают, по преимуществу, местом формирова­ния своих полков степные пространства, уступленные коза­кам в силу королевского универсала, стараются в них обжи­ться, вызвать колонизацию, образовать настоящие козацкие поселения. Потому вначале рисуются на первом плане уда­льцы, вроде Апостола Щуровского, Яремы Гладкого, Васи­лия Искрицкого и т.п.— Последние избегают поселения в степи, в которой, на первых порах, приходилось бороться со всякими неудобствами жизни и лишениями; они бросаются на заселенные местности, где, посредством грабежа и буйст­ва, можно было пожить вволю и потешить разгульный нрав вольницы. Притом, само польское правительство, вследствие расстройства своих финансов, подало повод к грабежам и бесчинствам новоизбранных козацких полков: нуждаясь в денежных средствах, правительство решилось, вместо выда­чи козакам жалованья, удовлетворять их сбором из земских средств Киевского воеводства, а за недостатком админист­ративной власти, им самим поручило взымание сборов. Вследствие этого, волости были росписаны по количеству полков и каждый полковник получил в своем районе право сбора так называемого борошна. Под названием борошна козаки имели право требовать с жителей: выдачи денег на жалованье, снабжения Козаков провиантом на время похо­да, прокормления их в течение зимы и, наконец, доставки орудий, нужных для лагерной жизни: возов с лошадьми и упряжью, топоров, кос, боченков, лопат и т. д. Так как гра­ницы, до которых могло простираться требование борошна, не были точно определены, то козаки, кроме тягостного на­лога денежного и натурального, требовали еще различных прибавок, смотря по прихоти, и расширяли требования про­довольствия до неимоверных пределов: они то заставляли давать себе, сверх борошна,— порох, свинец, табак, соль; деготь и т. η., то требовали, для продовольствия, неимовер­ное количество напитков, свежей говядины, рыбы и т. п. В случае невозможности или сопротивления в удовлетворении их, они расточали жителям, без различия сословий, побои, насилия, грабежи и т. п. Таким образом толпы козацкой во­льницы опустошали киевское Полесье почти 10 лет.

Так, в конце 1685 года, полковник Макуха стал сбирать провиант в местечке Городнице. Один из самых удалых и беззастенчивых героев этой вольницы, полковник Павел Апостол-Щуровский, разорил сбором борошна в том же го­ду, 1685, имения дворянина Ельца; потом он перешел за сбо­ром в волость Брагинскую и продолжал кормиться в Киев­ском воеводстве до 1692 года. В подобное отношение к краю и к его жителям становится и православный шляхтич Васи­лий Искрицкий, тесть миргородского полковника Апостола, владевший значительными поместьями в окрестностях Кие­ва. В 1689 году он, как лицо доверенное, отправлен был ко­ролем в Украину для составления козацкого полка и наблю­дения за поведением других полковников; но вместо того, Искрицкий стал, под предлогом борошна, разорять волости не хуже других своих товарищей^[CLXXXIX].

В числе своевольных козацких полковников отличается особенным буйством некто Ярема Гладкий. В 1690 году он служил у гетмана Самойловича, в качестве «охотницкого» полковника; оставив эту службу, он перешел в Запорожье, а потом, в исходе 1691 г., предложил свои услуги польскому правительству. Набрав козацкий полк, он расположился, наравне с другими, в киевском Полесьи и занялся сбором борошна; под предлогом этой контрибуции он окончательно обирал крестьян: деньги, скот, хлеб,— даже одежда кресть­ян, поступали в собственность Козаков Яремы. Сами кресть­яне подвергались побоям и истязаниям, жен их насилова­ли^[CXC]. Полк Яремы приобрел до того грозную репутацию, что при появлении его помещики и крестьяне старались с оружи­ем в руках отразить Козаков. Так, сотники этого полка при­нуждены были брать приступом местечко Хойники, в кото­ром намерены были занять квартиры и собирать борошно.

Кроме насилий и грабежей, сопровождавших сбор борош­на, козацкая вольница и ее предводители страшно тяготели над краем необузданным буйством, неуважением всякого за­кона и ничем не ограниченным стремлением к дракам, наси­лиям и безурядице, вызываемым минутной прихотью или же­ланием потешиться; количество жалоб по этому поводу пре­вышает численностью даже количество жалоб на грабежи, совершенные козацкими полками. Вот несколько примеров: полковник Апостол-Щуровский, квартируя в местечке Брагине, встретил на улице шляхтича Ловицкого, которого наруж­ность ему не понравилась; он тотчас принялся его бить, не говоря ни слова, и потом приказал козакам отколотить его палками и посадить под стражу; только на другой день, вспомнив о случившемся, полковник приказал выпустить Ловицкого. Тот же Щуровский, встретивши на свадьбе шлях­тича Котарского, побил его без всякого повода. Далее, узнав, что шляхтич Чеховский доносил гетману о его бесчинствах, он приказал козакам ловить его по дорогам и потом дваж­ды отправлял своих сотников в дом Котарского; козаки, не заставши хозяина, били и разгоняли прислугу, стреляли хо­лостыми зарядами в его жену, обещали, поймавши мужа, убить на месте палками и т. д. Полковник Искрицкий, квар­тируя в местечке Демидове, выгнал из замка шляхтича Ско- рупского, управлявшего имением, занял замок в качестве квартиры, приказал прекратить добывание железной руды и потом, уходя из Демидова, разрушил тот же замок. Потом, соединившись с полковником Яремою, они напали на местеч­ко Народичи, во время отправлявшейся в нем ярмарки, за­хватили все съестные припасы, объявили, что всем, собрав­шимся на ярмарку, намерены отрезать бороды и вырвать ноздри; когда же вследствие этой угрозы народ разбежался, они обратились к местным евреям и мещанам и принудили их дать выкуп в предотвращение исполнения ее.

Беспорядки, причиняемые наемными козацкими полками, усиливались еще и от нрава самой шляхты, не уступавшей козацкой вольнице в своеволии, наклонности к буйству и к насилиям. Присутствие в крае козацких милиций представ­ляло беспокойным шляхтичам возможность приобретать, по найму, готовую силу для заездов на дома и имущества сосе­дей. В соответствующих актах мы находим многочисленные следы как готовности Козаков предлагать, по найму, свои услуги для заездов, так и желания шляхтичей пользоваться этими услугами^[CXCI].

Таким образом, сформированные королем козацкие пол­ки хотя и доставляли известное количество войска во время военных походов, но в то же время, в промежутках между походами, они приводили в состояние полной анархии те местности, в которых им приходилось проводить зиму или сбирать жалованье и провиант. Шляхтичи Киевского вое­водства, терпевшие более всего от безурядицы, причиняемой козаками, засыпали беспрестанно жалобами на них короля, коронных гетманов, трибунальский и гродские суды. Жало­бы подавались личные — от имени обиженных, и собирате­льные— от шляхты всего воеводства или от имени повето­вых и судебных урядников; так, в 1687 году гродские судо­вые урядники Киевского воеводства заявили протест о том, что они не могут, по причине козацких разбоев, ни проехать свободно в свои гроды, ни поручиться за безопасность су­дебных заседаний, и потому находятся в необходимости от­строчить судебные рочки. В 1692 году поданы были две кол­лективные жалобы от имени всех дворян Киевского воевод­ства: одна — на насилия, причиняемые полковником Искриц- ким, другая — на региментаря Дружкевича о том, что он, вместо того, чтобы употребить Козаков для оберегания гра­ниц Речи Посполитой, разместил их в имениях дворян Киев­ского воеводства, где дозволяет им грабить и разорять шля­хетские имущества, так что, по словам просителей, «на всем пространстве, от реки Ирпеня до реки Славечны и Случи, происходит постоянное опустошение и разорение, истязания и убийства людей, заезды на домы шляхетские, грабеж всего имущества; так что никто не может считать ни себя безо­пасным, ни имущество свое обеспеченным. Такая же точно жалоба, от имени всех дворян Киевского воеводства, была подана в 1696 году на региментаря Вильгу, сменившего Дружкевича, но, подобно ему, не бывшего в состоянии пре­дотвратить беспорядков, проистекавших как из способа устройства козацких ополчений, так и из нрава людей, во­шедших в состав этой милиции.

Польское правительство находилось в невозможности удовлетворить требованиям шляхтичей. Для того, чтобы прекратить буйства Козаков, необходимо было начать с того, чтобы отнять у них право на сбор борошна; между тем у правительства денег для жалованья не было, следовательно, сбор борошна должен был продолжаться; при малейшей же попытке, со стороны региментарей или гетманов, клонившей­ся к уменьшению или ограничению этого сбора, козаки объ­являли, что, недополучив того, что следовало по их расчету, они не пойдут в поход. Ввиду временного успокоения шля­хетских жалоб, правительство прибегало к двум средствам: первое состояло в том, что коронный гетман или региментарь отправлял строгое предписание козакам о том, чтобы они не требовали провианта с шляхетских имений и чтобы очистили ту или другую волость; предписания эти оставались всегда неисполненными, но правительство считало, что изданием их оно, по крайней мере, формальную сторону ответственности слагает с себя в глазах шляхты. Другое средство, к которо­му прибегали реже, состояло в смене региментаря, т. е. глав­ного начальника козацких ополчений. Станислав Дружке- вич, кастелян любачевский и потом холмский, назначенный региментарем еще во время венского похода, в 1683 году, держался на этой должности до 1692 года; в этом году, вследствие неудачного похода за Днестр, а также, вероятно, вследствие вышеприведенной жалобы на него шляхты Киев­ского воеводства, он был смещен; вместо него во главе Коза­ков появляется, с начала 1693 года, волынский шляхтич Ба­льцер Вильга, исправлявший эту должность еще во время отлучек в походы Дружкевича. Он продолжает занимать ее до 1696 года и, подобно Дружкевичу, не находит возможно­сти удержать Козаков от буйства и грабежей, а, напротив того, в силу обстоятельств нередко находится в необходи­мости уступать их требованиям. Так, вынужденный козака­ми, он должен был сменить полковника Манька, задобрен­ного помещиками и удерживавшего свой полк от сбора конт­рибуции, и утвердить вместо него избранного козаками полковника Кривоносенка, а также распределить козакам волости для взымания провианта. Даже в случае искреннего желания прекратить грабежи Козаков, он вызывал их из во­лостей не иначе, как под предлогом военного похода. Впро­чем и сам региментарь не прочь был поживиться и в свою собственную пользу, если представлялась для этого возмож­ность: так он, во время переходов войска, ограбил имения дворян: Ельца, Сурина и т. д. В 1696 году на него подана была такая же жалоба от дворян Киевского воеводства, как некогда на Дружкевича. Дворяне упрекали Вильгу в том, что он вовсе не удерживает Козаков от насилий, что даже не живет при войске и, в случае принесения ему жалобы на его подчиненных, не подвергает их никакому взысканию.

Между тем как в Полесии наемные козацкие полки про­изводили все эти беспорядки, в самой Украине, среди степи, происходила деятельная колонизация, имевшая в виду вос­становить население опустевшей страны, дать этому населе­нию козацкое устройство и потом, усилившись, отказаться от зависимости от Польши, примкнув к восточной половине Малороссии и став вместе с нею под покровительство рус­ского правительства. Эту задачу, составлявшую цель посто­янных желаний всей народной массы, стали преследовать некоторые из нанятых польским правительством полковни­ков. Они поняли, что из универсала королевского, уступав­шего козакам обширные степи, можно извлечь для народа серьезные выгоды, и воспользовались этой уступкой; между тем, как их товарищи накинулись из-за поживы на населен­ное Полесье, они старались водвориться в степи, где могли рассчитывать на тем большую безопасность своей попытки, что шляхтичи, страдавшие от буйства и грабежей других ко- зацких полков, не только не думали им препятствовать в ко­лонизации, но, напротив того, очень рады были избавиться этим путем хотя от части грабившей их вольницы. В числе полковников, водворившихся в уступленной королем степи, особенно выдвигаются: Искра, Самусь, Абазин и Палий. За­харий Искра и Самусь (Самуил) Иванович (фамилия его неизвестна) принимали участие, в качестве охотников, в по­ходе Собеского под Вену; вероятно, во время этого похода они обратили на себя внимание короля, потому что немед­ленно после возврата они получили «приповедные листы» на формирование козацких полков; набравши их, они располо­жились в пустыне: Самусь — в Богуславе, Искра — в Kopcy- не, и начали заселять округи этих городов; в отличие от дру­гих наемных полковников, они, желая ясно обозначить зем­ский характер, который они старались сообщить козачеству, стали называться, вместо охотницких,— полковниками Бо­гуславским и Корсунским. Они принимали участие в походах Собеского на турок и тем обеспечивали за собой владение занятыми ими землями. Так, Искра в походах короля в Молдавию в 1686 и 1687 годах был ранен и потом получил в вознаграждение в потомственное владение землю в городе Житомире. Впоследствии даже, в 1701 г., когда польское правительство желало уже уничтожить Козаков, оно нашло необходимым задобрить Искру и предложило нобилитиро- вать его, вместе с сыновьями: Иваном, Климунтом и Григо­рием; нобилитация эта, впрочем, не состоялась, как вслед­ствие протеста дворян,Киевского воеводства, так и вследст­вие равнодушия к ней самого Искры. Еще более действи­тельной оказалась для короля помощь, оказанная ему во время походов Самусем, который весьма счастливо отражал врывавшиеся в Украину татарские загоны, отнимал у них пленников и беспокоил движения турок в Подолии; король прислал ему в награду титул наказного козацкого гетмана и знаки этой должности: булаву, знамя и т. д., а также приг­ласил его поселиться в Виннице или в Немирове и принять начальство над всеми козацкими полками. C полной досто­верностью нельзя указать времени признания Самуся гетма­ном, но, вероятно, это случилось в 1693 году. В 1692 реги- ментарь Дружкевич, в отчете своем королю, называет его полковником и предостерегает, что полк Самуся заселен и многолюден и, потому, обнаруживает наклонность к бунту^[CXCII]. В 1694 году он уже, совместно с региментарем Вильгою и с титулом наказного гетмана, начальствует над всеми козац­кими полками, а в 1696 является независимым их начальни­ком; по крайней мере гетман коронный передает через него свои распоряжения, относящиеся к козацким полкам. Наря­ду с Самусем, в опустевшей Брацлавщине появляется, око­ло 1690 года, полковник «подольский» Абазин, который дея­тельно развивает козацкую колонизацию в области бывших при Хмельницком козацких полков: Брацлавского и Каль- ницкого. Региментарь Дружкевич, предостерегавший короля в 1692 г. о многолюдстве и наклонности к бунту этого полка, наравне с Самусевым, извещает, что новые козацкие поселе­ния беспрестанно строятся в окрестностях Немирова, Винни­цы, Илинец и Брацлавля. Абазин деятельно отражал напа­дения татар на свой полк и состоял в тесной связи с Саму- сем и Пал нем; посредством последнего, он вошел в сноше­ния с гетманом Мазепою, которому передавал известия о движениях турок и крымской орды. Еще далее на запад от поселений Абазина, до самого Днепра, простирались попыт­ки новой козацкой колонизации: туда переходили молдовс­кие выходцы и образовали козацкие отряды под разными именами рот, сотень и т. д.

Но человеком самым деятельным в деле восстановления козачества, понимавшим вполне народные стремления и умевшим прокладывать для них путь среди трудных обстоя­тельств этого времени, является белоцерковский полковник Семен Иванович Палий. Как последний представитель давно зародившейся и сознанной народом политической и общест­венной цели, как человек, стремившийся к ней энергичнее и искреннее, чем все другие козацкие предводители, Палий стал любимым народным героем: множество дум и преданий сохранились о нем до сих пор в народной памяти. Народные легенды окружили имя своего героя мистическим величием, наделили его сверхъестественными качествами и поставили в число любимейших народу богатырей¹; но, тем не менее, среди мистической обстановки народных сказаний, историче­ский характер деятельности Палия сохраняется вполне и яс­но просвечивает сквозь иносказательную, аллегорическую форму преданий. Вот, например, рассказ о рождении Палия, которым народная фантазия характеризуют значение его, как восстановителя в западной Украине давно уже умерше­го козачества. Отправился поселянин пахать поле, плуг его задел в почве какой-то предмет; присмотревшись, поселянин увидел в борозде огромную мертвую голову: «это, должно

быть, голова какого-нибудь славного рыцаря» подумал кре­стьянин и унес ее домой, с намерением отслужить по неизве­стному богатырю панахиду и предать голову погребению. Возвратившись домой, он положил голову на скамью и усел­ся ужинать с семьей. После ужина жена, посмотрев на го­лову, сказала: «Должно быть на своем веку голова эта пере­ела много хлеба».— «Будет она еще есть» ответила сама го­лова. Испуганный крестьянин сжег голову, но дочь его отведала по ошибке, вместо соли, оставшуюся от нее известь и сделалась беременной. Узнав о случившемся, пан отнял и уничтожил перегорелые кости, но он не мог предотвратить рождения богатыря, чудесно зачатого, вследствие случайно­го столкновения черного народа с умершим, но не лишенным надежды на продолжение своей жизни, козацким преданием. Богатырь этот и был «добрый козак»— Семен Палий. Далее, в рассказе о первоначальной жизни Палия, народные сказа­ния представляют его человеком, предназначенным свыше для борьбы со всевозможными проявлениями нечистой силы; вот несколько вариантов народного рассказа, в котором пре­дание старается объяснить, каким образом его герой полу­чил свое название. Отправившись в Запорожье, Семен не мог добиться надлежащей чести у Козаков, потому что, не будучи в состоянии указать на своіг род, он не имел фами­лии; эта аристократическая разборчивость запорожцев раз­дражила его, он «зпалыв атаманский куринь» и получил фа­милию Палия. По словам другого предания, Семен встретил на берегу реки, на скале сидящего и кривляющегося чорта, он выстрелил, и «нечистый» разлился пламенем и горящей смолой. C того времени и стали звать Семена — «Палием, бо вин чорта зпалыв». Бывший при этом кошевой сказал ему: иди в Украину и истребляй «всяку нехристь», я вижу, что ты человек угодный Богу. И действительно, прибавляет преда­ние, Палий сделался грозен ляхам и орде, и один он мог смирить измейника Мазепу¹. Таким образом народное преда­ние, усматривая в Палие человека, предназначенного для борьбы с нечистой силой, указывает вместе с тем и ее пред­ставителей по народному взгляду.

О действительном происхождении и родственных связях Палия осталось мало сведений; все летописцы согласны в том, что Палий был родом из г. Борзны, что оттуда отпра­вился в Запорожье, а потом перешел в королевскую службу, и что, женившись в Хвастове, он там поселился и стал изве­стен как один из самых храбрых козацких вождей. По сло­вам прошения, поданного на Высочайшее имя Румянцеву в 1775 г. священником Иоанном Гурковским, производившим свой род от брата Палия, настоящая фамилия последнего была Гурко; он был родом из города Батурина, где у него был общий с братом дом. Палий было прозвище, данное ему по запорожскому обычаю, в Сечи. По письмам и красивому почерку Палия можно заключать, что он получил хорошее для того времени воспитание, вероятно в Киевской коллегии. Долгое время он оставался на родине, считаясь в компуте Нежинского полка. В селе Пуховке остались неясные преда­ния о его удали в молодости и об опасностях, которым он подвергался во время внутренних смут в Малороссии. Нахо­дясь еще на родине, Палий был женат и, вероятно, овдовев­ши, отправился в Запорожье. По крайней мере осталось до­стоверное сведение, что в 1677 году он отдал замуж дочь свою, Парасковью, за Антония Тайского, бывшего впослед­ствии полковником белоцерковским и киевским^[CXCIII]. Из Запо­рожья, во время Венского похода или немедленно после не­го, Палий перешел в королевскую службу. Здесь, поселив­шись в Хвастове, он женился вторично на сестре некоего Саввы, бывшего долго потом ревностным его сотрудником. Из остальных родственников Палия упоминаются только: его пасынок — Семашко и племянник Чеснок. Вот все сведе­ния о первоначальной биографии и о семейных отношениях Палия. Известия о первоначальных его действиях, после по­ступления в польскую службу, не менее скудны; имя его упо­минается в первый раз только в 1688 году в качестве козац- кого полковника, но до этого времени все источники о нем умалчивают; между тем именно в промежуток времени с 1683 по 1688 г. и положены им были первые основания проч­ной колонизации и восстановления козачества в юго-запад­ной Украине. В 1688 году Палий обращается в первый раз в Москву с просьбой принять его «со всеми войсковыми и жилыми Хвастовскими людьми под свою державу» и встре­чает решительный отказ со стороны русского правительства. Из этого свидетельства ясно, что район, в котором поселил­ся Палий, успел уже превратиться из голой степи в засе­ленную страну, а вслед за тем последовавшее первое его столкновение с польскими властями свидетельствует о том, что характер поселений, несмотря на доставляемые ими военные выгоды, возбуждал сильное беспокойство в шля­хетском обществе.

Вследствие уступки Украины козакам по универсалу 1684 г., Палий решился занять со своим полком, навербо­ванным «из запорожских Козаков, из городовых гуляков и из всякой сволочи», территорию бывшего козацкого Белоцер­ковского полка. Выбор этот представлял довольно выгодные условия: местность прилегала с одной стороны к Киеву и да­вала возможность удобно сноситься как с Россией, посред­ством воевод, живших в Киеве, так и с гетманом малорос­сийским; с другой стороны она граничила с заселенным и на­ходившимся во владении шляхты киевским Полесьем и, таким образом, представляла возможность, в случае успеш­ного приобретения сил, отбить от поляков всю эту область. Но поселение в Белоцерковском полку представляло и неко­торое неудобство,— на территории его находилась довольно значительная крепость, занятая польским гарнизоном. Пос­ле запустения западной Украины поляки удержали за собой только две крепости в обезлюдевшей стране: Немиров и Бе­лую Церковь; последнюю поляки считали весьма важным для себя стратегическим пунктом, они ее не сдали туркам, вопреки статьям Бучацкого договора, потом защищали ее усердно от покушений Дорошенка и татар и, несмотря на скудность своих военных средств, содержали в ней достаточ­ный гарнизон и опытных комендантов. Близость этой крепо­сти, конечно, была неудобна для целей Палия; но он рассчи­тывал, что, раньше или позже, именно по причине близкого соседства, ему представится случай овладеть крепостью, без чего, конечно, нельзя было думать о прочном осуществлении его планов. Покамест же, так как в виду крепости не прихо­дилось селиться, Палий избрал местом своего пребывания другой пункт, не менее важный для поляков, хотя и в ином отношении, именно, совершенно тогда опустевший город Хвастов. Насколько Белой Церковью дорожили поляки в во­енном отношении, настолько важен был для них Хвастов в отношении религиозном. C этой местностью католическая иерархия Речи Посполитой привыкла издавна соединять все свои надежды на пропаганду латинства в Киевской епархии, пока остававшейся, почти в буквальном смысле, ≪in partibus». Еще в половине XVI века Хвастов был приобретен киевскими бискупами от Макаревичей; с того времени они прилагали всевозможные усилия для того, чтобы сделать свое владение рассадником деятельной католической пропа­ганды. В 1612 году бискуп Радошевский основал в Хвастове езуитскую коллегию. Патеры немедленно обзавелись чудо­творной иконой и проповедники их с усердием принялись об­ращать православных в католичество; вскоре они составили целый католический приход из совращенных ими хвасТов­ских мещан. Несколько раньше еще бискуп Верещинский ос­новал в Хвастове польскую типографию, в которой печата­лись богословские и политические трактаты, долженствовав­шие литературным путем поддерживать усилия езуитов Пропаганда эта прекратилась только во время Хмельницко­го; но киевские бискупы далеки были от того, чтобы отказа­ться от раз начатого дела. В 1689 году Андрей Хризостом Залуский доносил в римскую конгрегацию, что хотя он на деле может распоряжаться едва в 1/20 части своей епархии, так как все остальное или отошло к России, или захвачено Палием, засевшим в Хвастове, но, тем не менее, он имеет на­дежду возвратить потерянное и пока не оставляет беспре­станно отправлять, несмотря на большие опасности, монахов миссионеров «для обращения схизматикой и укрепления в вере католиков». Очевидно ксендзы выжидали только пер­вой удобной минуты для того, чтобы опять сделать Хвастов центром своей пропаганды. Вероятно, желание предупредить их возвращение в Украину и составило одну из более важ­ных побудительных причин при выборе Палием центрально­го места для своей колонизации. Поселившись в Хвастове. Палий начал заботиться о заселении края, он объявил право слободы, гарантируя поселенцам козацкие права; все люди, селившиеся в Хвастовщине, зачислялись в козацкий полк, считавшийся на службе у короля и Речи Посполитой;—та­ким образом они получали законное существование и вос- становляли козачество в народном смысле слова. Палий, как это ясно показывают дальнейшие его действия, рассчитывал быстро усилить и свои силы и свою популярность этим пу­тем; тогда, пользуясь нейтральностью своей почвы, он рас­полагал признать покровительство России; приобретенная им известность и любовь народа должны были соединить для этой цели всю, выроставшую в пределах Речи Посполи­той, новую козаччину. Наконец, заручившись покровительст­вом России, можно было рассчитывать на возможность изг­нать всю шляхту из Юго-Западного края и присоединить его к козачеству, по крайней мере до границы, сделавшейся, со времени Хмельницкого, заветным пределом козачества в на­родном убеждении, т. е. до реки Случи.— Достижение этой цели, истекавшей из задушевных убеждений народа, Палий преследует неуклонно в течение двадцати последующих лет, которые и составляют последний эпизод существования ко­зачества на правой стороне Днепра.

Первые попытки Палия идут довольно успешно; пересе­ленцы появляются в Украину отовсюду: к нему приходили и запорожцы, и молдаване, искавшие спокойствия вне сроей родины, служившей в то время театром продолжи­тельной турецко-польской войны; в Украину переселялись и крестьяне из Подолии, занятой турками, и русины из Черво- ной Руси, уже три столетия испытывавшей господство шлях­ты; «на Подгории, в окрестностях Санока и Перемышля, почти целые села оставались пусты», замечает польский сов­ременный писатель. В Хвастовщину бежали от панов кресть­яне из Волыни и Полесья, даже забегали польские хлопы. Но самое значительное количество переселенцев как в Хва­стовщину, так и в полки Самуся и Искры, являлось с левого берега Днепра. Мазепа жаловался, что правобережные ко- зацкие полковники, вопреки договорам, позаводили слобо­ды: в Мошнах, Драбовке, Корсуне, Богуславле, «что их осадчики переманивают и подговаривают народ с левой стороны Днепра; *устеречь же беглецов трудно, потому что нельзя по всему Днепру расставить караулов», что к Палию перешло много Козаков от переяславской стороны.

Причины стремления народа переходить с левого берега на правый лежали в том незавидном положении посполитых людей в Малороссии, которое было указано выше. После па­дения Самойловича положение народа не только не попра­вилось, но, вследствие личных воззрений нового гетмана, значительно ухудшилось.

Мазепа был человек для своего времени очень образо­ванный, но он получил свое образование в Польше. В душе бывшего королевского пажа и придворного сложились проч­но известные государственные и общественные идеалы, пер­вообразом которых была шляхетская Речь Посполитая. Ма­зепа стал в резкую противоположность с исторически выра­ботавшимися стремлениями массы своего народа. Народ этот, стремившийся к равноправности, ненавидевший панст­ва, искавший гарантии от шляхетства и шляхетских пополз­новений козацкой старшины под державою русских царей, поражал его своими мужицкими инстинктами. Недостаток шляхетства, ненависть к нему, он приписывал не историче­ской судьбе народа, начала этих явлений он не искал в пле­менных, отличительных чертах народности,— он видел в них результат грубости, невежества, недостаток цивилизации. Достигнув гетманской булавы, Мазепа решился всеми сила­ми восполнить этот недостаток; все его усилия направляют­ся на то, чтобы создать в Малороссии шляхетское сословие и поставить к этому сословию поспольство и чернь козацкую в отношения подобные тем, какие существовали в Польше между шляхтой и посольством: он приглашает к себе на службу польских шляхтичей и составляет из них почетный отряд, называемый «гетманскими дворянами». «Начальные люди теперь в войске малороссийском все поляки,— писал киевский воевода, князь Борятинский,— при Обидовском, племяннике Мазепы, нет ни одного слуги козака... Гетман держит у себя в милости и призрении только полки охотниц­кие, компанейский и сердюцкие, надеясь на их верность, и в этих полках нет ни одного человека природного козака,— все поляки». Чтобы положить начало родовой аристократии в Малороссии, он создал новый класс, отличенный почетом и преимуществами,— бунчуковых товарищей, куда попадали сыновья козацких старшин, по указанию гетмана; они, вме­сте с выделившимися еще прежде из массы козачества знат­ными и войсковыми товарищами, составили первый зародыш наследственного дворянства в Малороссии. Развивая дво­рянство, Мазепа старался подчинить ему не только посполи­тых крестьян, но и простых Козаков. Он поощрял старшин приписывать Козаков в число своих тяглых людей и отни­мать у них земли. «У Козаков,— пишет князь Борятинский,— жалоба великая на гетмана, полковников и сотников, что для искоренения старых Козаков прежние их вольности все отняли, обратили их к себе в подданство; земли все по себе разобрали: из которого села прежде выходило в службу Ко­заков по полтораста, теперь выходит только человек по пяти или по шести»; и наоборот, в отношении к посполитым лю­дям, Мазепа, вместе с окружавшей его старшиной, строго наблюдал, чтобы тяглые люди не выходили из своего сосло­вия, посредством приписки, в козацкие сотни. Рассылались гетманские универсалы, в которых было сказано: «пилне упоминаем и приказуєм, абы нигде ново козаки с тяглых лю­дей не уписовалися в реестр козацкий». Наконец, при Мазе­пе, в первый раз после Хмельницкого, появляется в Мало­россии «панщина» (барщина) в виде прибавления к дани и чиншам, которые крестьяне вносили в пользу державцев.

Вследствие такого образа действий, конечно, вся масса народа относилась вполне неприязненно к гетману и к стар­шине, разделявшей его стремления: «Прошлого лета,— пи­шет князь Борятинский,— Киевского полка козаки полков­ника своего, Мокиевского, за его к ним налоги, чуть не уби­ли. Гетман в походе стоял полками порознь, опасаясь от Козаков бунту; а если б все полки были в одном месте, то у Козаков было совершенное намерение старшину всю по­бить». Гетман сам сознавал эту нерасположенность к нему народа и не считал себя никогда довольно безопасным; ок­руженный наемными полками, компанейскими и сердюцки­ми, он, для большей безопасности, выпросил в Москве полк стрельцов для охраны своей личности. Это шаткое положе­ние гетмана и ненависть к нему народа были до того очевид­ны,. что при первом взгляде бросались в глаза. Так, путеше­ственник, проезжавший только вскользь по Малороссии, за­мечает: «Только он (Батуринский замок) крепок стрельцами московскими: на карауле все они стоят; тут целый полк стре­льцов живет, Анненков полк с Арбату. И гетман он есть стрельцами-то и крепок, а то бы его хохлы давно уходили, да стрельцов боятся: да он их и жалует: беспрестанно им корм, а без них не ступить».

Насколько нелюбим был народом Мазепа, настолько на­родное сочувствие лежало к Палию; по мнению черни, Па­лий один понимал ее нужды, ее стремления, он один достоин был наследовать эпитет «козацкого батька», некогда данный Хмельницкому. Мазепа сильно беспокоился возраставшей с каждым днем популярностью своего соперника. «Палий ме­жи военными людьми мает честь и многие ходят за его пово­дом... будучи здешним родимцем, в такую уже межи товари­ством увойшол значность... что от него малороссийским по­рядкам учинится помешка... многих он людей отселя к себе потягнет и в предбудучое время тут заведет межи народ сму­щение»,— писал Мазепа к царям. До него доходили слухи, что козаки поговаривают: «Дадим Палию гетманство, вру­чим ему все клейноды; Палий знает как украинских панов прибрать к рукам».— Мазепа ясно чувствовал, что популяр­ность Палия не только роняет его личную гордость, не толь­ко возбуждает в нем чувство зависти,— он видел, что попу­лярность эта была основана на принципах, диаметрально противоположных политическим и общественным взглядам гетмана. Чтобы достичь осуществления этих взглядов, необ­ходимо было Мазепе или подчинить себе, или сломить Па­лия. Таким образом, между ними, как между представителя­ми двух противоположных принципов, должен был развить­ся необходимый антагонизм и окончиться решительной борь­бой; борьба эта возникла действительно, несмотря даже на внешние обстоятельства, заставлявшие постоянно Палия ис­кать опоры и подчиняться власти Мазепы. Сущность этой борьбы народ сознавал, может быть, яснее, чем оба против­ника, и около нее вращаются все народные сказания, героем которых является Палий. В сказаниях этих, так же отчетли­во как и в свидетельствах современников, представлен демо­кратический и народный характер деятельности Палия, как мотив борьбы его с Мазепой. Вот слова народного рассказа: «Мазепа за то погубил Палия, что его называли козацьким батьком и что все его сильно любили. Палий был искренно предан народу: он защищал его от панов и от всех, кто же­лал его обидеть». В народной думе Мазепа так говорит ко­ролю шведскому:

Бо у Семена Палия хоч и не велике вийско охотнее, ти- лько одна сотня;

А буде нашу тысячу гнаты и рубаты,

Буде нам, великим панам, великий страх завдавати!

При таком взгляде народа на Палия, как на представите­ля преимущественно крестьянских интересов, как на против­ника панства, воплотившегося в Мазепе, колонизация, пред­принятая им, подвигалась очень успешно. Впоследствии, когда поляки стали уже теснить Палия, а русское правите­льство, не решаясь принять его под свою державу, советова­ло ему удалиться в Запорожье, Палий отвечал, что он пред­почитает остаться в Хвастове, несмотря на грозившую ему от поляков опасность: «Жаль мне,— говорил он,— расстать­ся с этим местом, не только потому, что там много домо- стройства моего, пространные поля хлебом насеяны, но и по­тому, что я взял это место пустое и населил... Церкви Божии украшенные устроил, чего непригоже покинуть»*. «Людей у него,— доносил Мазепа,— тех, которые при нем обретаются, яко военные, так и жилые, яковых в местечку Хвастове на три тысячи хат поселилося; а надто и город тот желает он при себе удержати, который за его поводом велми горазд есть укреплений». Священник Лукьянов, проезжая чрез Хва- стов, Мироновку, Паволочь, встречает по дороге многочис­ленное оседлое народонаселение и большое изобилие про­дуктов, составляющее резкий контраст с пустынею, лежав­шею за чертою Палиевых поселений. «Хвастов,— говорит он,— городина хорошая, красовито стоит на горе; острог де- реванный круг жилия всего; вал земляной, по виду не кре­пок добре, да сидельцами крепок».

Чтобы доставить возможность спокойного развития своей колонизации, Палий, в первые годы своего поселения, избе­гал всякого столкновения с поляками; за все время, с 1683 по 1688 год, на него не последовала ни одна жалоба со стороны шляхтичей и властей польских;^ напротив того, он исполнял в точности условия, н£ которых получил право по­селения в степи, т. е. ревностно воевал с турками и татара­ми, о чем свидетельствуют все польские и русские современ-

¹ По преданию, в Хвастове существовало при Палие 17 церквей православных, в том числе одна греческая и одна армянская. В Воскресен­ской Хвастовской церкви, находящейся на месте построенной Палием, хра­нится евангелие с надписью 1722 г. и триод с надписью 1685 г. До сих пор еще видны в Хвастове следы усадьбы Палия, вблизи того места, где нахо­дится теперь волостное правление, и валы, окружавшие замок, внутри кото­рых помещается теперь кладбище. В селе В. Снитинке, за 5 вер. от Хвасто- ва, есть также валы, оставшиеся от укреплений, в части села, называемой «Палиивщина».— Это, вероятно, место нахождения Палиевых пасек. ные писатели. Война с татарами не только обеспечивала Па­лия от польских притязаний, она была необходима для доставления безопасности новым поселениям и для упроче­ния доверия народа к Палию; народ мог вполне положиться только на такого вождя, который представлял бы неоспори­мые доказательства военных способностей и храбрости. В борьбе с татарами Палий действительно упрочил свою по­пулярность: все его походы были счастливы: он, то разбивал захваченные в степи отряды турок и татар, то опустошал по­селения Буджацкой и Белогородской орд и жег предместья турецких крепостей: Очакова, Аккермана, Кизикермана, Бендер, то с успехом отражал набеги крымцев на Хвастов. Ему даже посчастливилось захватить в плен одного из крымских султанов, которого он заставил заплатить боль­шой выкуп. Народ с гордостью повторял подвиги Палия и вполне полагался на военные способности своего вождя. Турки считали его самым грозным из врагов своих и прихо­дили в трепет от его имени. «Мы бы вас с радостью и до Ки­ева проводили,— говорили турки, конвоировавшие в степи караван русских купцов,— да мы боимся Палия вашего; он нас не выпустит вон от себя, тут де нас побьет. У нас про не­го страшно грозная слава, да мы никого так не боимся, что его; нам де и самим зело хочется его посмотреть образа, ка­ков де он?»

В 1688 году произошло первое столкновение Палия с по­ляками. Последние узнали, что Палий посылал к Мазепе с просьбой бить челом царям о принятии его под царскую дер­жаву и о причислении Белоцерковского полка к Гетманщи­не. Хотя Палию и отказано было в его просьбе, но поляки, встревоженные этим намерением, решились подавить опас­ность в зародыше. Палий был схвачен в Немирове, посажен в тюрьму и отправлен в лагерь гетмана коронного, осаждав­шего в то время Каменец. Между тем ксендзы, посланные Киевским католическим епископом, явились в Хвастов, объ­явили, что город возвращается во власть епископа и потре­бовали обращения построенной Палием церкви в униатс­кую. Вероятно ксендзы появились в сопровождении дово­льно сильного польского отряда, потому что козаки, хотя и отстояли церковь, но не осмелились их выгнать из города; зато отряды Палиевых Козаков двинулись в Полесье и стали грабить имения польских панов, в которых до 1688 они вовсе не появлялись. Сотники Тышко и Андрущенко, с 500 Коза­ков, ограбили имения дворянина Ельца, потом, вытесненные из них польскими хоругвями и принужденные удалиться за реку Тетерев, они в декабре заняли местечко Иванков, арен­дное владение шляхтича Федоровича, бывшего прежде ко- зацким полковником, ограбили оное и несколько раз пыта­лись приступом взять замок. Они удалились только тогда, когда получили выкуп за сохранение замка и церквей, быв­ших в местечке, вероятно уже обращенных в унию. Польские хоругви спешили занять соседние езуитские имения, чтобы защитить их от Палиевых Козаков. Между тем сам Палий, всю зиму просидев в плену, успел весной 1689 года убежать с помощью Козаков, и, явившись в Хвастов, начал расправу с ксендзов: он приказал последним немедленно удалиться из города, а когда они отказались исполнить требование, то бы­ли схвачены и, по приказанию рады, казнены. C этого време­ни Палий чувствует, что ему далее не ужиться с поляками, и начинает действовать явно; с одной стороны, он становит­ся в открыто враждебные отношения к шляхте и к польскому правительству: выбивает шляхтичей из имений, заступается за их крестьян, делает заезды на дворы, не повинуется ни коронному гетману, ни региментарям, и отражает оружием польские войска, отправленные для его усмирения; с другой стороны, он сближается с Мазепою и, при его посредничест­ве, настойчиво добивается принятия своего полка под цар­скую державу; встречая постоянный отказ, он старается все­возможными средствами пересилить его и, наконец, лишив­шись всякой надежды, полагается исключительно на свои силы и решается с ними отбиваться от поляков и выжидать удобного случая для соединения с Гетманщиной.

Так, возвратившись из плена, Палий обратился опять, через посредничество Мазепы, к русскому правительству с просьбой — принять его под свою державу; но ему вторично отказали. Из Москвы ответили, что не желают нарушать до­говора, заключенного с Польшей; но что если Палий желает перейти на русскую сторону, то должен вместе с полком сво­им отправиться сначала в Запорожье, как на территорию нейтральную, и оттуда уже переходить в Гетманщину. Реше­ние это было для него неисполнимо,— он не хлопотал о пере­воде полка в значении вооруженной милиции, а хотел подчи­нить России полк в смысле территории, населенной козака­ми; переходом в Запорожье цель эта не только не достига­лась, но, напротив того, пришлось бы пожертвовать колони­зацией, заведенной с большими усилиями. Не показывая вида, что сущность этого ответа ему понятна, Палий решил­ся действовать так, чтобы помимо официального отказа по­ставить русское правительство перед необходимостью при­нять его фактически. Для этого лучшим средством он счи­тал: набиваться на совместную с русскими войсками войну с татарами; если услуги его будут приняты, то он станет необходимо, в качестве полковника, под начальством гетма­на левой стороны Днепра, после окончания похода ему, на­равне с другими полковниками, выдано будет в награду цар­ское жалованье, по местоположению своему он примет роль сторожевого поста против турок, будет беспрестанно переда­вать вести гетману, указывать удобное время для дальней­ших походов, служить в них путеводителем и т. п. Таким об­разом, его полк фактически будет составлять часть козацко- го войска; русское и польское правительства свыкнутся с этой мыслью, и официальное присоединение к России после­дует уже не с характером отторжения области от Польши, а будет только подтверждением существующего факта. Так, после возврата из плена, Палий ежегодно предлагает Мазепе совместные походы на татар, после каждого похода предлагает принять его под русскую державу и, получив от­каз, возобновляет в следующем году свой маневр. Со своей стороны, Мазепа сильно хлопочет о принятии Палия под свой реймент, имея при этом в виду как расширение подвла­стной ему территории, так и прекращение развития невыгод­ных для него общественных начал: потому он поддается так­тике Палия, устраивает общие походы и беспрестанным пос­редничеством старается склонить правительство к удовлет­ворению желаний белоцерковского полковника. Так, в, июне 1690-го года Палий предложил Мазепе совершить совместно поход против турецкого города Кизикермена и, в случае уда­чи, опустошить татарские кочевья между устьями Буга и Днепра.— Мазепа сейчас отрядил полки Переяславский и Дубенский, и два охочие полка, приказал им перейти чрез Днепр и, только в таком случае, если Палий соединится с ними, отправиться в поход. Предприятие осуществилось, Па­лий соединился с левобережными полками над рекой Тясь- мином; окрестности Кизикермена были опустошены, татары разбиты и все участники похода получили жалованье и сук­но из царской казны. Вслед за тем, в 1691, Палий возобно­вил свои предложения о подчинении России, извещая, что он с поляками стал уже в явно враждебные отношения и что, если его не примут в России, то он будет принужден подчи­ниться хану. Мазепа представлял, что последнее весьма опасно, что хан, без сомнения, примет Палия, запорожцы последуют его примеру и, таким образом, татары чрезмерно усилятся во вред России. Он предлагал принять Палия, ого­ворившись перед поляками, что он по происхождению рус­ский подданный, и, потом, перевести его полковником в Пе­реяславль; но из Москвы был получен прежний ответ, хотя и поручено Мазепе отклонить Палия тайно, подарками от царского имени, от подчинения Крыму. Обнадеженный этим, в 1692 г. Палий опять предпринимает совместно с полками Мазепы поход,— Очаков был сожжен и разграблен и только дождливое время года заставило Козаков отказаться от по­хода на Бендеры. Палий опять получил царское жалованье и зимой того же года известил Мазепу, что поляки собира­ются в поход против него, что он, как «тонучий бритвы хо­лится хана», если Мазепа на выручку ему не пришлет вой­ска. Последний обратился в Москву, представлял, что Па­лий находится в крайности, советовал его принять; но получил тот же неизменный ответ: пригласить Палия, в слу­чае крайности, удалиться в Запорожье, военной же помощи против поляков не подавать ему ни под каким видом. В тече­ние следующего, 1693 года, Палий, как бы желая постоянно ставить на вид свою зависимость от Мазепы, извещал его о движениях татарских и польских войск, ездил даже к гетма­ну, желая посредством сообщаемых известий вселить подоз­рение русскому правительству насчет якобы существовавше­го тайного намерения поляков объявить войну России и, наконец, осенью предпринял поход против татар вместе с полками Переяславским и одним из охотницких. Козаки опустошили окрестности Бендер, встретили в степи, на реке Кодыме, белогородскую орду, вышедшую для грабежа окре­стностей Киева и потом повернувшую назад вследствие то­го, что татары приметили в степи след Козаков, направив­шихся в их землю; в двухдневной сече, благодаря храбрости и стойкости Козаков Палия, превосходные силы татар были разбиты. Палию посланы были от имени царей богатые по­дарки и жалованье для его полка, с поручением Мазепе вру­чить их тайно по назначению; но тайны именно не желал Палий; он немедленно разгласил о полученной присылке и для того, чтобы сделать более явными свой сношения с рус­ским правительством и тем поставить его в невозможность долее отказываться от его приема, он торжественно проез­жал по Киеву с распущенными знаменами, присланными ему в подарок из Москвы, и всенародно объявлял об их получе­нии. В конце декабря того же года Палий доносил Мазепе, что поляки с большими силами напали на него, что он не в состоянии от них отбиться и просит, если невозможно ни принять его под свой реймент, ни подать ему помощи, позво­лить ему, по крайней мере, переселиться в Васильков и в Триполье, лежавшие на правой стороне Днепра, но уже в русских пределах. Но и это предложение, подобно всем пре­дыдущим, было отвергнуто безусловно русским правительст­вом. Наконец упорство Палия стало истощаться. В начале 1694 года он предпринял последний поход сообща с левобе­режными полками. Они сожгли Кизикермен и Очаков, опу­стошили татарские кочевья Буджацкой орды и разбили та­тар в нескольких удачных стычках. Палий последний раз об­ратился к Мазепе,— он ему еще раз предложил, от имени всех жителей Хвастовщины, просьбу о переселении в Васит льков и Триполье или о помощи против поляков; получивши отрицательный ответ, он потерял надежду на возможность успеха в своем намерении и решился действовать иным пу­тем, выжидая более благоприятного времени.

Пока велись эти безуспешные сношения с Россией, Па­лий с 1689 года стал в решительно враждебные отношения к польской шляхте и к польскому правительству. C этого времени отряды его полка появляются в Полесьи и на Волы­ни и стараются или выжить шляхту из имений или, по край­ней мере» причинить ей по мере возможности более вреда и убытков. Козаки его грабят по преимуществу панские дворы, изгоняют или бьют панских урядников и стараются заста­вить крестьян выселиться из панских сел и перейти в Хвас- товщину^[CXCIV]. Не ограничиваясь разрушением шляхетских сел и нападениями на их дворы, козаки Палия вмешивались пос­тоянно в междуусобные ссоры шляхтичей, помогали, по най­му, то одной, то другой стороне, увеличивали таким образом беспорядок и бессилие шляхетской среды и нередко кончали дело тем, что оставляли за собою и приписывали к своему полку село, спорное между двумя шляхтичами. Так, зимой в 1689 году, в Хвастов явились дворяне Бржевский и Xap- ленский и жаловались наказному полковнику Палиевого полка на бывшего полковника козацкой вольницы, Карла Тышкевича, о том, что он насильно захватил спорное име­ние — Бышев и оставляет в своем владении; они обещали, в случае, если им оказана будет помощь, подчиниться Палию и объявить крестьянам бышевского имения слободу, т. е. ос­вободить их от всяких повинностей и предоставить им право безвозмездного землевладения; на этих 'условиях они полу­чили шжощь. В самый день Рождества Христова в Бышев явились слуги Харленского и Бржевского, в сопровождении сотни Козаков. Сотник Зеленский нес полковничий перначь, в знак предоставленного ему полковником права на занятие Бышева. Крестьянам объявили перемену владельца й предо­ставленную им слободу. Они, конечно, приняли известие C радостью и отворили козакам ворота замка. «Неудивитель­но, жаловались Тышкевичи, что они поддались на обещание слободы и признание власти (Палия); к этому каждый хлоп склонен по своей природе, которая его обыкновенно подстре­кает к бунту против панов, особенно в той местности, близ­кой к Киеву и находящейся в соседстве с козаками, которые постоянно возбуждают крестьян к неповиновению и, на деле, гораздо более всякого дедича, владеют его имениями». В Бышевском замке все имущество Тышкевича и его друзей, хранившееся в нем, как в безопасном месте, было отдано на разграбление козакам. Между тем в Бышев приехала Тыш- кевичева, вероятно желая принять меры для спасения своего имущества, но озлобленные крестьяне, подстрекаемые новьь ми владельцами, напали на ее квартиру, прибили ее до по­лусмерти. Она обязана была спасением жизни только за­ступничеству Козаков, которые вытянули ее из толпы, поло­жили на маленькие сани и выпроводили из местечка. Вслед за ней приехал в Бышев сам Тышкевич, ездивший к гетману с жалобой на Палия; лишь только он явился, как подвергся участи, постигшей его жену. Крестьяне и козаки напали на его квартиру, разграбили все вещи, гнались за Тышкевичем и стреляли по нем. Он спас жизнь только тем, что успел скры­ться в квартиру казацкого сотника, и потом был отпущен в Хвастов. Бышев остался во владении Козаков и был при­числен к их полку. За оставшиеся от крестьян земли долго еще боролись противники, но, наконец, в 1694 г., Тышкевич умер, а жена его была немедленно изгнана из Бышева ко- зацким сотником, Федором Слепым¹. ^[CXCV]

Поводом к самым частым столкновениям Палия co^ шлях­тичами служило его заступничество за крестьян. Каждый беглый крестьянин был уверен, что он найдет в Хвастовщине безопасное убежище и потом, поступив в число Козаков, ра­ньше или позже будет в состоянии, с помощью товарищей, свести счеты с бывшим паном или с его соседями помещика­ми. Примеры нападений Палиевых Козаков на панов, по ука­занию беглых крестьян, встречаются довольно часто¹.

Но самой характеристической чертой отношений Палия к шляхте было постоянное присутствие политического нап­равления,— постоянное стремление изгнать шляхту на про­странстве всей территории от Днестра и Случи до Днепра и наделить всех жителей козацкими правами, заменив кре­постные повинности крестьян военной или денежной повин­ностью в пользу козацкого войска. Направление это пони­мал вполне народ: «За Вислу ляхів треба прогнаты, щобы их тут и нога не постала»,— говорили крестьяне, участвовав­шие в наездах Козаков на панские дворы. На левой стороне Днепра носилась молва, что Палий уже успел достигнуть этой цели; вот в каких словах летописец записал эту народ­ную молву: «Утишивши же заднеприя и поосажовавши мно­гие грады людьми, осел был (Палий) яко удельный пан, вой­ска свои охотние по Полесю даже до литовской границы разстановляючи, десятины с пасек, индукты и всякие прихо­ды со всего заднеприя, даже до Днестра и Случи, на себе от- бираючи». Поляки понимали также это направление Палия и оно их беспокоило не менее сношений его с Россией: «Па­лий организирует около Хвастова удельную область,— доно­сил королю региментарь Дружкевич,— он укрепляет город­ки, людей отовсюду собирает и заявляет претензию на весь край до Случи». Другой поляк, современник, писал несколь­ко лет спустя: «Помирившись с турками, Речь Посполитая уже не нуждалась в услугах Палия, а при і им для нас было несколько опасно держать в соседстве этого хлопа, который не только никогда не хотел повиноваться гетманским прика­заниям, но и сбирал доход с имений разных панов в окрест­ности Хвастова, распределял в них квартиры для своих Ко­заков и только знатным панам позволял пользоваться час­тичкой доходов». Последняя черта была подмечена верно; стремясь сознательно к определенной цели, Палий сознавал, что он не имеет достаточных сил для того, чтобы выдержать борьбу со всей Речью Посполитой, что случилось бы, если бы он захотел выгнать всю шляхту из Полесья и Волыни за один раз. Потому, зная разрозненность, мелкий эгоизм, от­сутствие всякого гражданского сознания современной ему шляхты, он предпочитал, впредь, пока соберется с силами, выживать ее по частям, или пользуясь шляхетскими же муждуусобиями, или отнимая у шляхты имения поодиночке; причем на него могли поступать только личные жалобы. Зная притом, какое значение успели уже в то время приоб­рести в Речи Посполитой магнаты, он задобривал последних в полной уверенности, что помимо их влияния правительство не обратит внимания на жалобы мелкой шляхты. Вследствие такого рассчета он дозволял магнатам пользоваться части­цей дохода из захваченных им от них имений, и, при каждом удобном случае, старался обращением и приемами снискать их личную дружбу. Так, например, минский воевода, Зави- ша, описывает в следующих выражениях свою встречу с Па- лием, когда он, по дороге из Киева в Бердичев, проезжал че­рез Хвастов: «За пол мили от города меня встретил полков­ник Палий с знаменами, при звуке труб и котлов; он ввел меня в город в сопровождении многочисленного конвоя, при­нял и угостил щедро. Мы расстались, обменявшись подарка­ми». C Любомирскими Палий жил до того дружно, что впо­следствии войну его с поляками многие шляхтичи приписы­вали влиянию этой магнацкой семьи. Притом он находился в переписке с гетманом литовским, Сапегою, с Франциском Замойским и т. д.

А между тем, опираясь на личные дружелюбные сноше­ния с некоторыми магнатами, Палий мог бесцеремонно за­хватывать имения шляхтичей, пользуясь каждым удобным случаем: так, он завладел селом Мотовиловкой, лежащим на границе русских владений, и обратил ее в козацкую сотню; владелец, Аксак, должен был бежать на Волынь; так, шу­рин его, Савва, завладел именйями дворянина Федора Ель­ца и принудил последнего удалиться из них; так, располо­живши Козаков своих в Иванковской волости, он разрешил крестьянам не давать ни чиншей, ни хлеба владельцу, не ис­полнить в его пользу никаких повинностей и т. д., а сам ог­раничился взиманием с них медовой дани. В местечка: На­волочь и Котельню, владелец вовсе и не являлся после заня­тия их Палием и отказался от всякого дохода из этих име­ний. Из Радомысля, Унина, Кухаров и других имений львов­ского униатского митрополита, Палий изгнал арендаторов, приказал крестьянам отдавать чинши себе, а арендатора Рудницкого, не пожелавшего уезжать из имения, он прину­дил платить подать за право жительства. Наконец, он за­ставлял даже тех шляхтичей, которые бежали на Волынь, уплачивать себе дань; с этой целью он задерживал первые попавшиеся шляхетские возы с товаром, взыскивал с них выкуп, следовавший, по его рассчету, с беглого шляхтича и, взамен, отдавал владельцу росписку на право получения суммы от того лица, от которого он претендовал на дань.

Вытесняя шляхтичей из имений, козаки Палия старались вместе с тем, мало помалу, вытеснить и шляхетский юриди­ческий строй из края и заменить его судом козацкой рады. Потому они особенно издевались над шляхетскими судебны­ми чиновниками и препятствовали им исполнять их должно­сти. Так, например, когда судья киевский, Ремигиян Сурин, отправился в село Кухары для исполнения какого-то судеб­ного приговора, то, на обратном пути, сотник Палиевого полка, Цвиль, устроил засаду и поймал судью: козаки нанес­ли чувствительные побои как самому Сурину, так и сопро­вождавшим его шляхтичам, слугам и возному, приговари­вая: «Быйте ляхив, быйте! нехай не йиздять на суды,— наш тут козацкий суд». Они ограбили весь обоз Сурина, уничто­жили все бывшие с ним бумаги и, посадивши его обратно в коляску, осыпая ругательствами, отвезли несколько миль на­зад и бросили в лесу. Обыкновенно же, при заезде на шля­хетский двор, козаки сжигали попадавшиеся им под руки до­кументы и вообще юридические бумаги.

Вследствие такого образа действий, польское правитель­ство должно было, наконец, обратить внимание на Палия, несмотря даже на бессвязность и беспорядок своих админи­стративных приемов. Бесчисленные жалобы шляхты были бы, может быть, оставлены без внимания; но, с одной сторо­ны, расширение территории, в которой господствовал Палий, как посредством колонизации, так и посредством захвата шляхетских сел, ясно высказываемое Палием намерение до­стигнуть Случи и Днестра как границ своего полка, с дру­гой стороны, не скрываемые им сношения с русским прави­тельством и с Мазепою и явное желание подчиниться Рос­сии — грозили шляхте и правительству осуществлением в Западной Украине плана Хмельницкого, задержанного в сво­ем развитии Андрусовским договором. Гетманские универса­лы, отправляемые к Палию с требованием — то удалиться из известной местности, то вовсе выйти из Полесья и оставить в покое шляхту и ее имения, не обращали на себя даже его внимания; Палий, поддерживаемый несколькими другими козацкими полковниками, считал лишним повиноваться ко­ронному гетману. Нужно было принять меры более решите­льные. C 1691 г. польские войска предпринимают действите­льно целый ряд военных экспедиций, с целью рассеять полк Палия и очистить Хвастовщину, поляки усилили гарнизон Белоцерковской крепости и стали частыми вылазками трево­жить козацкие поселения, нередко подходя с юга под самый Хвастов; с другой стороны, польские региментари почти еже­годно собирали, бывшие у них под рукой, польские хоругви и козацкие полки наемной вольницы и старались вытеснить Палиевых Козаков из Полесья, обложить Хвастов с севера, или захватить самого Палия в степи, во время его походов против татар. Благодаря своей предприимчивости, прозорли­вости, военному искусству, связям с польскими панами и особенно популярности между козаками и народом, Палий успевал, в продолжение 10 лет, расстраивать все планы по­ляков или отражать их нападения. Неприятельские действия начались в 1691 году: Палий возвращался из похода против турок под Аккерман; региментарь Дружкевич решился вос­пользоваться этим обстоятельством: под Паволочью отряд польского войска и козацкий полк Апостола-Щуровского преградили ему путь. Палий намеревался уже силой проло­жить себе домой дорогу, но дело не дошло на этот раз до сражения. Козаки Апостола взбунтовались, убили своего полковника и перешли к Палию, польские хоругви отступи­ли. Возвратившись домой, Палий решился отмстить Друж- кевичу, но для этого нужно было ему, в свою очередь, за­стигнуть противника в степи; потому он отправил к регимен- тарю, не подавая вида, что он приписывал Случившееся враждебное столкновение его инициативе, дружелюбное пи­сьмо, в котором требовал жалованья для своих Козаков,— за совершенный поход, и вызывался в следующем году отп­равиться на войну под командою Дружкевича. Региментарь обрадовался такому обороту дела; желая загладить воспо­минание о своей неудачной попытке, он отправил Палию сукно, на довольно значительную сумму, и пригласил его к совместному походу. Действительно, весной 1692 г., Палий явился в лагерь региментаря, стоявший на переправе через Днестр у города Сороки; Дружкевич предложил Палию ос­тавить 600 человек из своего полка в Сороке в качестве гар­низона, а с остальными переправиться на турецкую сторону. Палий согласился; три сотни его полка переправились вме­сте с региментарем, остальные, с полковником, должны были следовать немедленно. Но лишь только войско региментаря, состоявшее в значительной части из наемных козацких пол­ков, находившихся под начальством наказного гетмана Гришка, переправилось через Днестр, козаки Палиевы во­шли в сношение с козаками Гришка; те и другие взбунтова­лись, захватили судна, служившие для переправы, перешли назад к Палию и пустили судна по течению реки. Гонец Па­лия известил Белогородскую орду, что на ее стороне нахо­дится региментарь с незначительным отрядом войска, с ко­торым татарам весьма легко будет справиться. Сам же Па­лий, с передавшимися ему козаками, оставил Сороки и уда­лился в степь. C большим трудом удалось региментарю бежать обратно за Днестр до прихода татар, но при переп­раве через Буг его ожидал Палий; остававшиеся еще у реги­ментаря козаки передались Палию, который притом овладел польским обозом и пушками. Сам Дружкевич едва спасся бегством с несколькими польскими хоругвями. В том же году польское правительство признало Дружкевича неспособным управлять козаками и сменило его. Гетман коронный прика­зал польским хоругвям разместиться на зимние квартиры в киевском Полесьи, между Овручем и Дымером, вытеснить из них Козаков и готовиться весною в поход на Хвастов. Но по­ход этот не состоялся. Палиевы козаки не допустили поль­ских хоругвей занять назначенные им квартиры, и жолнеры, пробовавшие ворваться в них насильно, были отражены ору­жием и должны были удалиться с значительным уроном. Так, например, четыре польские хоругви, хотевшие занять квартиры в Овручском старостве, были отражены Палиевы- ми сотниками: Уласом, Левком, Михайлом Дариенком и Гавриилом Великим, при содействии околичной шляхты.

В следующем году (1693) гетман коронный решился за­благовременно подготовить более значительные силы для то­го, чтобы сразу покончить с Палием. Новому региментарю, Бальцеру Вильге, поручено было управлять походом и неп­ременно овладеть Хвастовым. Вильга расположил главную квартиру свою в Чернобыле на Припяти, он усилил гарнизон Белой Церкви, рассчитывая на важное значение этой крепо­сти в предстоящем походе, и собрал в Полесьи значительное количество войска. У него было в распоряжении до 50 поль­ских хоругвей разного наименования: волоских, панцырских, гусарских, также несколько наемных полков козацких, под начальством Василия Искрицкого, Яремы Гладкого, Килия- на и т. д. На Волыни расположился бывший региментарь Дружкевич с резервом; притом гетман обещал прислать Вильге артиллерию и отряд немецкой пехоты. Еще в октябре Палия известили тайно полковник Ярема Гладкий и какой- то православный игумен из Полесья, что поляки собирают против него значительные силы; в ноябре известия стали приходить все более и более частые и определенные. Желая разведать положение дела, Палий отправил посланцев к ко­ронному гетману, под предлогом отсылки ему пленных татар. Гетман не скрывал своего намерения: «Палий не слушает моих приказаний, сказал он козакам, без моего ведома хо­дит на татар, а от этого для Речи Посполитой нет никакой выгоды. Он надеется на покровительство России и Мазепы, но я знаю наверно, что его Россия не примет, а заднепров- ские полковники пишут, что они все его ненавидят и щадить не будут. Советую вам, если хочете впредь получать коро­левское жалованье, изберите другого полковника,— у вас, Козаков, не новость старших переменять».— Палий увидел, что приближается критическая минута борьбы. Он собирал все свои силы и искал везде помощи, он посылал письмо за письмом к Мазепе, то с просьбой подать помощь, то с пред­ложением обеспечить ему, в случае крайности, право отступ­ления в русские пределы; встречая постоянный отказ с этой стороны, он пробовал войти в сношения даже с ханом, но времени недоставало для того, чтобы можно было надеяться на своевременную татарскую помощь, даже в случае согла­сия хана на присылку войска. Палий должен был ограничи­ться собственными силами; он расположил своих Козаков в Полесьи, желая оберегать отнятые им от шляхтичей волости. В Хвастове оставалось у него только 2000 человек; но на подмогу ему являлись, несмотря на запрет Мазепы, козаки с левого берега, также приходили ежедневно толпы крестьян из Полесья. В ноябре Мазепа доносил царям, что, приметив значительное скопление польских войск, «поспольство с раз­ных местечек и сел, от того войска полского, якое на Семена Палия наступает, взявши боязнь, туда ж, в Хвастов, позбе- гало, з якими людьми он, Семен Палий, певно в бою против наступаючого польского войска отвэжне подержится, и мо­же о сем часе зачался в них бой». Между тем, в начале но­ября, а потом в начале декабря, присланы были от коронно­го гетмана в Хвастов грозные универсалы, адресованные, помимо полковника, к козакам и поспольству полка, «состо­явшего под командою полковника Палия, бунтовщика про­тив его Королевской Милости и моих приказаний». Козаков гетман упрекал в неповиновении прежним его приказаниям, в бунте и измене, и заключал универсал следующими слова­ми: «Упомянутый Палий, равно всяк, хто его держится,— за с;вои великие буйства, преступления и ослушания, подлежит наказанию, за бунт назначенному. Ныне сим моим универса­лом предупреждаю вас, чтобы вы, лишь только сей универ­сал прийдет в которую либо из ваших сотень, от помянутого Палия, не ожидая прочих сотень, немедленно отставали, не держались бы его и не слушали, а присоединялись бы со своими сотнями к полкам верным и послушным Его Коро­левской Милости и Речи Посполитой. Если так поступите, то уверяю вас, что без замедления и обмана, наравне с другими покорными, получите платье, жалованье и довольствие свое; а если и после сего будете упорствовать и при том бунтов­щике оставаться, или же ему станете помогать,— в таком случае решился я истреблять вас, поступая с вами, как с врагами Его Королевской Милости и Речи Посполитой. И так ведайте об этом и соображайте, что для вас лучше». К поспольству города Хвастова гетман говорил следующее: «И уже вы и сами о том можете знать, что Палий, полков­ник, явный бунтовщик, непокорный Его Королевской Мило­сти и моим приказаниям, а потому, кто его держится и слу­шает, тот такой же как и он бунтовщик. И так как это без острастки и должного наказания остаться не может, то пре­достерегаю вас и сим универсалом моим уведомляю, чтобы вы его не держались, ни в чем ему не помогали и не слушали его; напротив того, если нужно будет, чтобы вы его, как бун­товщика, из города выдали; в противном случае, если этого не сделаете, я приказал вас огнем и мечем наказывать и ист­реблять, как врагов Его Королевской Милости и Речи Пос­политой. Если же требуемое исполните, то о милости Коро­левской и внимании к вам заверяю». Но угрозам и надеж­дам польского гетмана не суждено было сбыться. Пока региментарь Вильга обдумывал в Чернобыле свой план, под­жидал артиллерии и немецкой пехоты, своевольные польские хоругви и козацкие наемные полки Искрицкого и Яремы, не дожидаясь его, бросились на Палиевы сотни, расположен­ные в польских волостях. 29 декабря «в день избиения Иро­дом младенцев» поляки на них напали одновременно в трех местностях: из волостей Демидовской и Бородянской пали евцы были изгнаны с уроном, но в Радомысле шурин Палия, Савва, успел выдержать натиск поляков; вскоре на выручку ему пришел из Коростышева козацкий наемный полк Килияна, передавшийся на его сторону, и они, в свою очередь, оттес­нили поляков; Вильга, узнавши о случившемся, двинулся в помощь своим из Чернобыля с остальными хоругвями, но он опоздал и счел более благоразумным удержаться от военных действий. Он расположил свои хоругви в Полесьи и решился ожидать весны; но весной значительная часть польского войска должна была отправиться в поход против турок, и

Вильга удовлетворился только тем, что в феврале 1694 г. предпринял совершенно бесплодную рекогносцировку до границ местности, занимаемой Палием, и опять отложил де­ло до следующей весны, ограбив при случае несколько шля­хетских сел и дворов

Отразив это нападение, более грозное, чем существенно опасное, Палий решился отомстить наемным козацким пол­кам за их участие в польском походе. Он повелел своим сот­никам Козаков Яремы и Искрицкого, захватив на кварти­рах, бить и грабить, поймавши, «перед собою, как невольни­ков, гнать в Хвастов». Особенно он был озлоблен на началь­ников: захваченный его козаками в плен один из наказных полковников был приговорен к смерти и помилован только по просьбе, случившегося в то время в Хвастове, посланца Мазепы, Романа Проценка. Искрицкий до того был напуган удачею и угрозами Палия, что просил коронного гетмана выхлопотать ему в трибунале отсрочку по его тяжебным де­лам, так как он не смеет удалиться от своего полка, из опа­сения Палиевых Козаков; потом же, проехавши в Польшу, он не возвращался более; полк его частью перешел к Палию, частью рассеялся; после 1694 г. о нем более не упоминается. Несколько долее просуществовал полк Яремы Гладкого; но в 1696 г. и этот полковник попался в плен к Палию и по его приговору был казнен. После его смерти в польской службе остается один только наемный козацкий полк, под начальст­вом молдаванина Тимофея Кутыского-Барабаша: но полков­ник этот старается примкнуть к Палию; он защищает заня­тые им села от польских хоругвей, вытесняет шляхтичей из имений, в случае сопротивления сажает их под стражу и смеется над их жалобами и угрозами. «Не боюсь я ни коро­ля, ни гетмана,— отвечал он на угрозы арестованного им шляхтича Ставецкого,— мой король — царь турецкий, мой гет­ман — господарь волоский, а здесь над Барабашем нет ни­какой власти». Если же его козаки, по привычке к грабежу, разоряли крестьян, то Палиевы сотники заступались за пос­ледних и выгоняли бгірабашевцев из сел. Таким образом, столкновение с поляками не только не ослабило сил Палия, но, напротив того, усилило их, объединяя козачину под его властью и влиянием. Между тем, отразивши первый сильный натиск поляков и встречая, вместе с тем, постоянный отказ в принятии себя'Под русскую державу, Палий почувствовал необходимость, выжидая более выгодных обстоятельств, за­ключить временное перемирие с поляками. В 1694 году он обратился к гетману коронному, Яблоновскому, с упреками за несправедливое на него нападение войска региментарско- го и с предложением принять участие в походе гетмана на турок; вместе с тем он открыл сношения с панами, располо­женными лично в его пользу: с гетманом литовским, Сапе- гою, с Замойским и другими, вероятно рассчитывая на их со­действие. Действительно, Яблоновский принял благосклонно предложения Палия. В ответе своем он обещал полную ко­ролевскую милость, если Палий искренно смирится: в дока­зательство искренности он требовал, чтобы Палий принес присягу на верность королю, прислал заложников,— свою дочь и пасынка, освободил польских пленников, в обмен за пойманных поляками Козаков его полка, и приехал лично поклониться королю. Причины похода Вильги Яблоновский объяснил поведением самого Палия: «Ты, писал он, указов моих не слушал в самых важных военных обстоятельствах; в имениях панов своевольно раздавал становища непослуш­ным людям полка своего; шляхту, их подстаростов, войско­вых товарищей и многих других людей бил, убивал, мучил; доходы шляхетские побрал, людей из деревень силою сго­нял; край целый польский себе в послушание отобрал; меды мои своевольно брал; в имениях моих людей расставлял; пи­сьма, ко мне посланные, самые нужные, с разными ведомо­стями и остерегательствами, по дорогам перехватывал; лю­дей, ко мне идущих за письмами, к себе поворачивал и свои письма им давал, и кто перечтет все твои насилия, преступ­ления, убийства, дела безсудные, непослушания, слова злые. Все это понудило отправить войска в Полесие». Получивши такой ответ от Яблонского, Палий еще раз поехал к Мазепе с просьбой о принятии под Российскую державу. «Нель­зя»,— отвечал Мазепа. «Так покажу кротость перед поль­ской стороной,— сказал Палий,— и таким образом подер- жyςь еще несколько времени в Хвастове». Он действительно обменял с польским гетманом пленников, аманатов не пос­лал, но изъявил готовность присягнуть, что лично «на само­го короля (а не на тех, которые будут на меня наступать)», он не подымет руки. Являться к королю он не поехал, но отп­равился в том же году в поход против буджацких татар, и захваченных пленных послал королю, при почтительном к не­му письме, с изъявлением готовности к дальнейшим услугам. В ответ он получил от короля, гетмана коронного и Замойско- го письма, исполненные самых лестных выражений, поздрав­лений и обещаний. Гетман разрешил полку Палия занимать квартиры в Полесьи, давно уже ими на деле занятые. Задоб­ривши таким образом правительство, Палий не изменил сво­его образа действий в отношении к шляхте: напротив, он стал, в случае сопротивления, относиться к шляхтичам, как к ослушникам, не уважающим королевских приказаний и отк­рыто грозил им истреблением. Так, в 1695 году, когда поль­ские хоругви вздумали вытеснить Палиевых Козаков из занятых ими квартир на Полесьи, Палий послал к их нача­льникам письмо, в котором, между прочим, говорил: «Теперь все Полесье отдано козацкому войску и потому прошу ва­ших милостей не вытеснять моих людей из местности, заня­той ими по именному распоряжению пана краковского (гет­мана Яблоновского, кастеляна краковского); если вы причи­ните какой бы то ни было вред моим людям, то я, или прика­жу вам вознаградить оный, или распоряжусь, чтобы мои люди, за хлеб, кровью ими добытый, сразились с вами, как с иноземными врагами». Новое покушение Вильги, тянувше­го руку за шляхту, осталось без всякого успеха и повело то­лько к опустошению козаками дворов тех шляхтичей, кото­рые призывали на помощь региментаря. Таким образом, утвердившись на Полесьи, как посредством фактического занятия этой области, так и в силу признания польским пра­вительством хотя временного на нее права, Палий продол­жал вытеснять шляхту и отнимать у ней право распоряжать­ся крестьянами и раздвигал границы своего полка далеко на северо-запад, по направлению к Припяти и Случи. Таким об­разом он распоряжался здесь до 1699 года, не обращая вни­мания на универсалы коронного гетмана, старавшегося ог­раничить занимаемую козаками местность и сколько-нибудь облегчить в ней положение шляхтичей.

Но отношения, в какие стал Палий к королю и к коронно­му гетману, не могли надолго гарантировать его положения. Преобладающим элементом в Речи Посполитой была шлях­та, а против шляхты направлены были все действия Палия, представлявшего собой интересы крестьянства и козачества, уже по существу своему непримиримо враждебные шляхет- /скому строю. Очевидно было, что шляхта, господствовавшая всесильно на сеймах, воспользуется созванием первого из них и вынудит у своего правительства решительные меры про­тив Козаков. Между тем, в 1696 году умер король Собеский; преемник его, саксонский курфирст, Август II, торопился за­ключить мир с турками, который и состоялся в Карловце, в генваре 1699 года; в силу второй статьи этого договора Тур­ция обязалась возвратить Польше Подолие и Каменец и от­казаться от всяких притязаний на Украину. C окончанием продолжительной Турецкой войны миновала для польского правительства необходимость в козаках, и оно готово было выслушать жалобы шляхты и удовлетворить ее требования. Между тем, вслед за смертью Собеского, стали часто соби­раться сеймы, обыкновенно, по установленному в Речи Пос­полито^ порядку, созываемые во время междуцарствия. На всех этих сеймах представители шляхты жаловались на ко- заков и требовали их уничтожения; требование происходило не ТОЛЬКО ОТ теснимой И угрожаемой ШЛЯХТЫ киевской И ВО’ лынской; шляхетское сословие сознавало, что козачество представляет начало безусловно противоположное шляхетс­тву, и потому уже не хотело терпеть Козаков в своей Речи Посполитой. Так, например, в 1696 году в инструкции, дан­ной депутатам, отправляемым дворянами отдаленных вое­водств Познанского и Калишского на конвокационный сейм, сказано было: «Так как дошло до нашего ведома, что козаки в Брацлавском воеводстве, в тех местностях, где им назначе­ны квартиры, отнимают доходы от владельцев и старост, то поручаем депутатам нашим потребовать от Речи Посполитой смирить их притязания, по мере возможности, удобным об­разом». Кроме жалоб шляхты, могущественное в Речи Пос­политой католическое духовенство требовало уничтожения козачества. На каждом сейме Киевский бискуп представлял депутатам, что он лишился всех доходов вследствие занятия хвастовских имений козаками, и просил оказать ему помощь для возвращения утраченного. Август II, вынужденный эти­ми требованиями, обещал на коронационном сейме 1697 го­да упразднить Козаков при первой возможности. Заручив­шись обещанным содействием правительства и поддержкою, оказанною ей на сеймах другими воеводствами, киевская шляхта сделалась смелее. Весной 1699 года, узнав о заклю­чении Карловицкого трактата, шляхтичи уверились, что ко­заки не нужны более правительству и стали выгонять их из квартир. В апреле Палий разослал к дворянам Киевского воеводства открытый лист, в котором было сказано: «Изве­щают меня мои сотники и жалуются на неуважение ваших милостей, что вы изгоняете Козаков из квартир, причем мно­гим из них нанесли увечия и раны; люди эти находятся там не своевольно, но по непременному желанию короля и Речи Посполитой; им не отказано в службе, как я подробно изъ­яснял вам уже в предыдущих к вам письмах; ваши милости вчинаите ненужные бунты и истязаете людей невинных, по­тому извольте, ваши милости, удержать свое непотребное злопамятство, ибо я, в свою очередь, всегда готов постоять за свое оскорбление и за страдание невинных людей моих, изувеченных и убитых вами; о чем, извещая вас, вторично прошу ваших милостей: воздержите непотребное свое често­любие, не тревожьте и не изгоняйте людей, заслуживших себе у Речи Посполитой право на хлеб и на квартиры, чтобы потом и сами ваши милости могли пребывать в добре».

Но вскоре у Палия отнята была возможность маскирова­ться перед шляхтой службой Речи Посполитой; в июне 1699 года собрался так называемый примирительный сейм (Pacificationis); на сейме этом издано было следующее постановление о козаках: «Так как согласно с постановлени­ем, состоявшимся во время благополучной коронации на­шей, об очищении от Козаков воеводств Киевского и Брац­лавского, козаки, находящиеся в вотчинных имениях этих воеводств, равно как и в имении киевских епископов — Хва- стове, до сего времени не удалились, несмотря на требование гетманских универсалов, пользуясь бывшими в продолжение этого времени беспорядками и длившейся еще войной с тур­ками; так они не переставали удручать постоем и насилиями шляхетские имения, охраняемые столь многочисленными сеймовыми постановлениями «О свободе земских имений от всяких повинностей», то мы, не нуждаясь более в козацкой милиции, вследствие благополучно заключенного трактата с Портой, постановляем сеймовой властью распустить и упразднить все полки, как пешие, так и конные, восстанов- ляя в полной силе закон 1646 года, называемый «О вербовке нового войска»'. На высокопревосходительного кастеляна краковского, гетмана великого коронного, возлагается сей­мом обязанность, в течение двух недель после окончания сейма, объявить приказом своим всему козацкому войску о том, что Речь Посполитая отказывает ему в дальнейшей службе и, под опасением наказаний, назначенных в том же законе 1646 года, привести в исполнение упразднение козац- кого войска». Действительно, 20 августа коронный гетман издал универсал к «наказному гетману, Самусю, полковни­кам: Семену Палию, Искре, Абазину, Барабашу и вообще ко всем всякого звания козакам», в котором, объявляя им сей­мовое постановление, гетман предписывал: не только немед­ленно очистить занимаемые ими квартиры, но и совсем разо­йтись порозно, уничтожив полки. В конце универсала гетман прибавлял угрозы: «В случае же если бы вы отказались ос­тавить полки, разойтись и очистить все имения, в которых вы занимаете квартиры, то всех таковых я прикажу истреб­лять как своевольные, непослушные купы и как врагов оте­чества. В подкрепление чего, я вместе с сим и отправляю в Украину конные хоругви и пешие регименты, из числа войск Речи Посполитой». Вслед за гетманским универсалом явились в Хвастов ксендзы, посланные Киевским бискупом, Иоанном Гомолинским, и потребовали от Палия сдачи имения.

¹ На сейме 1646 года постановлено было: распустить все наемные войске, обязать короля не нанимать впредь войска без разрешения сейма и считать врагами отечества, лишенными чести и подлежащими конфиска­ции имуществ, все лица, принимающие от короля в сентябре 1700 года, региментарь Цинский направился к Хвастову с сильным отрядом, числом более 4000 человек; у него были и кварцяные и панские хоругви,— панцырные и гусарские, была немецкая и польская пехота, была довольно сильная артиллерия. К Палию, под защиту Хвастовской крепости, сбежался народ из окрестных сел; он успел укрепить город: внизу под замком был род пригорода, обнесенный валом и па­лисадом; в этой ограде нагромождены были многочисленные съестные припасы: скирды хлеба и сена, собранные ввиду продолжительной осады. Поляки, подступивши под город, в следующую же ночь зажгли гранатами эти запасы. Козаки бросились спасать их, несколько человек погибло в пожаре. Тем однако и ограничились подвиги польского войска. О да­льнейшей судьбе осады свидетельства разногласят. Козац- кие летописцы рассказывают, что Палий отрядил ночью часть своего войска в лес и потом, на другой день, устроив вылазку, напал с двух сторон на польский лагерь и, таким образом, обратил врагов в бегство. Поляк, современник, утверждает, что Яблоновский приказал отступить войску под тем предлогом, якобы Мазепа двинул из-за Днепра І0000 Козаков в помощь Палию; не деле же отступление, по мнению шляхты, произошло вследствие того, что Палий под­купил Яблоновского, послав ему в дар несколько боченков денег. Из приведенных актов, относящихся к этому событию, видно только то, что поляки, собравшись в поход в сентябре, в половине октября уже направились в обратный путь, что они заключили с Палием перемирие, условия которого не до­шли до нас, и что они не могли расположиться в окрестности Хвастова на зимние квартиры, как утверждает Отвиновский, а должны были удалиться на зиму в Волынь и при этом ог­рабили несколько случившихся им по дороге местечек и сел. Во всяком случае, по свидетельству самих поляков, по­ход был для них неудачен: «Палий,— говорит Отвиновс­кий,— не только не возвратил Хвастова, но и вотчины раз­ных панов в целой окрестности продолжал удерживать в своей зависимости и присвоивать себе из них доходы»; «отп­равленный для усмирения Палия региментарь Цинский, во главе коронного войска, не мог его унять и нашим не уда­лось овладеть Хвастовом»,— говорит другой польский писа­тель. При этом жолнеры, возвращавшиеся из-под Хвастова, подвергались насмешкам и поруганию со стороны крестьян: так, например, одна хоругвь проходила через местечко Ла- бунь, лежавшее на границе Волыни; один из войсковых то­варищей обратился к крестьянину, стоявшему на скирде хле­ба, с вопросом о направлении дороги, но, вместо указания, крестьянин «juxta suam barbariam rusticam, inhoneste tergiversionem ostendit>; жолнеры бросились на насмеш­ника, но на выручку ему сбежались мещане и квартировав­шие в Лабуни козаки, и дело кончилось свалкой, в которой жолнеры оказались сильно избитыми.

Во всяком случае поход этот не решил спорного вопроса, решение его было только отсрочено, обе ж враждовавшие стороны оставались в прежнем положении. C одной стороны, шляхтичи требовали неотступно у короля и у коронных гет­манов приведения в исполнение постановлений сейма 1699 года; с другой стороны, Палий, сознавая, что приближа­ется минута решительной борьбы, собирал силы и искал со­юзников для окончательного приведения в исполнение свое­го плана. В 1704 году шляхта Волынского воеводства поме­стила в инструкции, данной депутатам, отправляемым на сейм, статью о неотступном требовании изгнания Палия: «Должно постановить,— сказано было в инструкции,— что­бы король не оказывал покровительства бунтовщику Палию, чтобы никто из граждан Речи Посполитой не осмеливался, под опасением наказания, находиться с ним в сношениях или оказывать ему протекцию; гетман же великий коронный должен его изгнать из границ Речи Посполитой». Еще тре­бовательнее выражались в своей инструкции шляхтичи Ки­евского воеводства; в ней предписано было послам обрати­ться прямо к гетманам с требованием изгнания непременно Палия из воеводства и, кроме того, при самом начале сейма они должны были объявить, что если Палий не будет изгнан до конца сеймовых заседаний, то киевские депутаты вос­пользуются правом «liberum veto» и уничтожат сейм. В инструкции этой поручено было депутатам подробно изло­жить на сейме положение дела и оно обрисовано было в сле­дующих выражениях: «Постановлением сейма 1699 года все войска козацкие распущены и исполнение этого постановле­ния поручено гетманам. Несмотря на это, ослушник Палий не только решению сейма не повинуется, Козаков своих рас­пустить не хочет и приказаниям гетманов не покоряется; но, напротив того, он остается во владении Хвастовом, принад­лежащем киевским епископам, имения дворян разоряет, установив себе мнимую границу по реку Тетерев, распреде­ляет в них квартиры, не только зимой, но и летом для своих Козаков, производит нападения и грабежи, так что в то вре­мя, когда мир, заключенный с Портой, стал процветать во всей Речи Посполитой, воеводство наше сделалось добычей разъяренных врагов». В начале 1702 года, король, вследст­вие требования сейма, отправил к Палию официальное пред* писание и собственноручное частное письмо; как в том, так и в другом документе он напоминал полковнику постановле­ния сейма 1699 года, предписывал ему под опасением нака­зания и просил по дружбе очистить Киевское и Брацлавское воеводства и возвратить Хвастов. Оба документа были вру­чены Палию депутатами от дворян Киевского воеводства, собравшихся на сеймик в Житомире, но Палий знал, что по­льское правительство находится в невозможности исполнить свои угрозы и потому он с презрением принял шляхетских депутатов и пригрозил им даже смертной казнью.

Действительно, дела Речи Посполитой находились в то время в весьма плохом положении: король Август накликал, без позволения сейма, войну со шведами; Карл XII во главе победоносного войска вторгнулся в пределы Речи Посполи­той и шел на Варшаву; сейм, упрекая короля в самоуправ­стве, медлил разрешением ему пособий; саксонские войска терпели поражение за поражением; между тем, многие маг­наты, недовольные королем, перешли к шведам; сеймики не­которых воеводств отказали в повиновении Августу и подчи­нились Карлу XII; верность гетманов, войска и большинства шляхтичей была сомнительна; каждый рассчитывал личные выгоды и, руководясь ими, склонялся то на ту, то на другую сторону; никто и не думал о серьезном сопротивлении шве­дам; Карл XII требовал от Речи Посполитой низложения с престола Августа II и избрания нового короля. Конечно, сре­ди такого хаотического положения, ни королю, ни сейму, ни гетманам было не до Козаков. Палий, в свою очередь, считал безурядицу, возникшую в Речи Посполитой, лучшей минутой для приведения в исполнение своих планов; теперь, легче чем когда-либо, можно было осуществить мысль об изгнании шляхту из Волыни, Подолии, Брацлавщины, о восстановле­нии в этих областях козачества и об отторжении их от Речи Посполитой. C этой целью, с 1701 года, Палий начинает группировать все, бывшие у него под рукой, силы и усилива­ет всевозможными средствами вооружение. Он теперь уси­ленно созывает в Хвастов всех, кто только желал поступить в козаки; с этой целью Палий обращается в Запорожье и встречает горячую поддержку: «По все дни примножается к ним гультяйство, особенно из Запорожья,— доносил Мазепа Головину; сотник, Палиев секретарь, будучи недавно с ним в Киеве, проговорился перед духовными особами, что Палий заодно с атаманом кошевым смышляет и во всем его слуша­ет, обо всем между собой тайно сносятся». В Хвастов соби­рались козаки и беглые крестьяне из-за Днепра, из Волыни, Полесья; туда стремились все бездомные и преследуемые су­дьбой, все беспокойные и ищущие борьбы и поля для своей удали;— эта «голудьба» кой-как местилась в Хвастове и тер­пела всякие лишения и нужды, ожидая обещанного похода на соседнюю шляхту. Вот в каких выражениях описывает современный путешественник, проезжавший через Хвастов в начале 1702 года, это созванное Палием ополчение: «По земляному валу (в Хвастове) ворота частые; а во всяких во­ротах копаны ямы, да солома наслана в ямы; там Палиев- щина лежит, человек по двадцати, по тридцати; голы, что бубны, без рубах, нагие, страшны зело; а в воротах из сел проехать нельзя ни с чем; все рвут, что собаки; дрова, соло­му, сено — с чем ни поезжай... А когда мы приехали (в Па- волочь) и стали на площади, так нас обступили, как есть около медведя, все козакй — Палиевщина; а все голудьба безпорточная; а на ином и клока рубахи нет: страшные зело, черны, что арапы и лихи, что собаки; из рук рвут. Они на нас, стоя, дивятся, а мы им и втрое, что таких уродов мы от­роду не видали; у нас на Москве и на Петровском кружале не скоро сыщешь такова хочь одного»^[CXCVI]. Кроме усиления войска, Палию необходимо было сосредоточить все козацкие силы для готовящегося предприятия и снискать соучастие других козацких полковников. C этой целью в Хвастове со­стоялось совещание ме^жду Самусем, Искрою, Палием и Абазиным. Вероятно на этом совете определено было время и образ предстоявших действий. Время всеобщего нападе­ния на смежные воеводства должно было зависеть от удале­ния из них шляхетских ополчений (так называемого поспо­литого рушения) в лагерь королевский на войну со шведами, так как воеводства Киевское и Волынское порешили стоять за Августа II и обещали ему свое содействие. Способ веде­ния войны должен был основываться преимущественно на возбуждении сочувствия к козацкому восстанию в народона­селении самого края.

На сочувствие крестьян предводители козацкие могли вполне положиться; всем известна была ненависть крепост­ных людей к панскому господству и надежды, возлагаемые ими на Козаков и, в особенности, на известного заступника за крестьянские интересы — Палия. Ежедневные побеги в Хвастовщину и прорывавшиеся по временам волнения в се­льском народонаселении ясно свидетельствовали о настрое­нии посполитых людей; в этом отношении оставалось за­ботиться разве о сосредоточенности и своевременности крестьянского движения. Но, кроме крестьян, оказалось, что и другие сословия не останутся вполне равнодушны к пред­полагаемому предприятию. В Хвастов, кроме козацких стар­шин, стали являться и представители других сословий, пред­лагая свои услуги для народного дела. Конечно, между не­довольными польским господством первое место занимает православное духовенство. В приведенных актах мы можем указать, как на пример духовного лица, на пресвитера Успенской церкви города Клеваня — Иоанна. После перехо­да нареченного Луцкого и Острожского епископа, Дионисия Жабокрицкого, в унию в 1701 году, священник этот, не же­лая следовать его примеру, отказал ему в повиновении; он поддерживал проповедями верность к православию своих прихожан, посоветовал им изгнать из города присланных епископом униатских ксендзов, был за это отлучен Жабок- рицким от церкви и потребован в епископский суд. Избегая преследования, Иоанн бежал из Клеваня и нашел приют в Хвастове; здесь он принимал участие в совещании козацких полковников и, после трехмесячного отсутствия, возвратился на родину «с инструкцией, полученной от тех, у кого он был, для подстрекания к восстанию людей в городе и княжестве (?) Клеванском». Пример этот представлял не единичное иск­лючение, и количество духовных лиц, состоявших в связи C козаками, вероятно было значительно, потому что шляхтичи заподозрили, наконец, самого Жабокрицкого (перешедшего в унию только после продолжительного сопротивления) в том, что сношения духовенства с козаками происходят с его ведома; некоторые шляхтичи уверяли, что видели у Палия письма, полученные им от Жабокрицкого. В Хвастове прини­мали также участие в совещании полковников и представи­тели мещан; два примера мы встречаем в приведенных ак­тах — это были: один из мещан города Острога, неизвест­ный по имени, и межирицкий войт Григорий Косович (сношения последнего с Палием были продолжительны, еще весной 1701 года он участвовал в нападении Палиевых Коза­ков на имение дворянки Ласковой — Билиловку). Впоследст­вии оба они были отданы под военный суд по приговору сейми­ка волынского воеводства за то, что «ездили к Палию, и с ним, равно как и с Самусем, участвовали в тайном совещании».

Наконец, в деле козацком приняли участие некоторые шляхтичи,'оставшиеся верными православию: представите­лем их был человек, резко отличавшийся в шляхетской среде замечательной стойкостью убеждений, самопожертвованием и значительным для своего времени образованием, это был волынский дворянин — подчаший венденский Даниил Брат-

ковский. На личности этой остановимся несколько подроб­нее, так как она представляет одно из редких в то время в шляхетском обществе исключений, и заслуживает особенно­го внимания по своему просвещению и искренности убежде­ний Братковский принадлежал к древнему русскому дво­рянскому роду; предки его упоминаются еще в начале XVI века в землях Перемышльской и Волынской как туземные, пра­вославные, владеющие поместьями земяне. В XVII столетии род Братковских отличался искренней преданностью правос­лавию, в противоположность большинству шляхты, перехо­дившей в это время в унию и в католичество. В 1619 году один из предков Даниила — Богдан, подписался в числе дворян, охранителей Луцкого братства. C 1675 по 1677 — другой Богдан Братковский, скарбник брацлавский, отец Даниила, был старостой того же братства и внес свой род в братский помянник. Сам Даниил получил воспитание для своего времени блестящее: Величко, доставивший о нем единственное краткое известие, говорит, что он был «человек ученый, поэт отличный, который книжку под заглавием ≪Swiat przeyrzany», рифмами польскими красно и утешно зложил». Из самого сочинения видно хорошее знакомство автора с классической литературой. Книжка эта, носящая заглавие «Мир, пересмотренный по частям», рисует наглядно как личность самого автора, так и взгляд его на современное шляхетское общество. Она состоит из множества мелких стихотворений, и с начала до конца представляет одну едкую сатиру, изображающую верную картину шляхетских нравов. Вот общее содержание этого сочинения: два поро­ка господствуют вполне в шляхетском обществе — пьянство и продажность; почет у нас, говорит Братковский, сниски­вается не наукой, не заслугами, а деньгами. Кто заплатит или угостит, тот прав в суде, тот слывет Демосфеном на сейме, тот получает староства и должности, тот везде пользуется уважением; если он горд, то имеет право презирать каждого, хотя бы умнейшего, бедняка. Остальные же только и дела­ют, что пьют, дерутся, да ищут кому бь< продать свой голос на сейме или в суде. Безнравственность растлила все шля­хетское общество — семью и государство; красноречие заме­няется скучным риторством, честность — мошенничеством, правосудие — сутяжничеством. Казну грабят сборщики по­датей. Равенство шляхетское—только фраза, покрываю­щая олигархические стремления богатых панов. «Вольности шляхетские» состоят в том, что шляхтич может чинить зло и не подчиняться даже требованиям разума. Крестьяне по­рабощены окончательно; даже, смешно сказать, боль их пан обращает для себя в статью дохода, ибо, если двум кресть­янам случиться подраться, то штраф за нанесенные побои шляхтич забирает себе. Русский элемент до того подавлен, что «если русин нуждается в чем-нибудь, то он должен при­таиться, льстить и успевает только в таком случае, если в нем русина не узнают».

Такой взгляд на шляхетское общество ставил уже Брат- ковского в неприязненное к нему отношение, но вражда его к шляхетской среде находила беспрестанную пищу в оскорб­лении его глубокого религиозного чувства: Братковский, по словам современника, был «благочестия святого непоколеби­мым ревнителем», а это благочестие подвергалось повседнев­ным оскорблениям и гонениям со стороны шляхты; потому, не удовлетворяясь сатирой, Братковский решился вступить в фактическую борьбу с окружавшим его обществом за веру, которой он был предан и по глубокому убеждению,^ по се­мейным преданиям. Первые шаги его в этой борьбе были строго легальны. Так, при посылке шляхтой Киевского и Во­лынского воеводств депутатов на сейм 1699 года, Братков­ский сумел сгруппировать в этих воеводствах православных дворян, так что они, несмотря на свою малочисленность, успели поместить в инструкциях, которыми воеводство снаб­дило депутатов, требование от сейма гарантии для свободы православного вероисповедания. Но мера эта не привела ни к какому результату. Сейм знал хорошо, насколько малочис­ленна група православных дворян, а потому не только не обратил ни малейшего внимания на пункты, относившиеся к православию в инструкциях, данных депутатам Киевского и Волынского воеводства, но, напротив того, издал несколько новых постановлений, стеснявших православие и стремив­шихся к его искоренению. Так, сеймовыми конституциями запрещено было селиться православным, наравне с евреями, в освобожденном от турков Каменце. Так, униаты только — признаны были способными занимать в городах и местечках выборные магистратские должности. Так, возобновлено бы­ло прежнее постановление, освобождавшее только униатские церкви и духовенство, в ущерб православным, от постоя и военных повинностей. Так, наконец, все Подолие было изъ­ято из ведомства Киевской православной митрополии и под­чинено Львовскому униатскому архиепископу.

Сами депутаты от дворян Киевского и Волынского вое­водств подали голоса в пользу этих постановлений, и, рас­считывая на малочисленность православной дворянской партии, оставили без внимания требования, помещенные в инструкции. Расчет их был вполне оправдан последствиями: дворяне, собравшиеся на реляционные сеймики, чтобы вы­слушать их отчет, остались равнодушны к упущению ими тех пунктов, которые относились к православию. Несмотря на это, Братковский пытался продолжать борьбу. Православ­ные дворяне обоих воеводств (числом только 54) составили общий протест, в котором требовали подвергнуть депутатов судебной ответственности за сделанное ими упущение. Но все три волынские гроды: Луцкий, Владимирский и Креме- нецкий, отказались принять в книги их протест, он был вне­сен в овручские книги только вследствие личного влияния одного из православных дворян, Ремигияна Сурина; но под натиском общественного шляхетского мнения дело не полу­чило дальнейшего хода.

Между тем, как сатирические сочинения Братковского, так и вызванная им оппозиция православных дворян, раз­дражили против него волынских шляхтичей; он должен был на время оставить Волынь и переселился во Львов. C того времени Братковский сознал все бессилие легального проте­ста православных дворян и решился искать для своего дела иной точки опоры. C этой целью он предпринял в 1700 году путешествие в Батурин к гетману Мазепе, с которым, по сло­вам Величка, он был «здавна знаемий». Но оказалось, что Мазепа не имел ни желания, ни возможности принять учас­тие в борьбе с польским шляхетским началом. Братковскому пришлось возвращаться без всякого успеха, а между тем, на обратном пути во Львов, его ждало гонение. На Волыни, в местечке Олыке, он был задержан какими-то встретившими­ся шляхтичами и посажен в тюрьму, «по причине подозрений со стороны апостатов православия святого»^[CXCVII].

Освободившись из плена, Братковский решился прибег­нуть, как к последнему средству, к Палию. В шляхетском об­ществе, вследствие военных приготовлений последнего и уси­ленных сношений козацких начальников, носились неясные слухи и опасения насчет его намерений. Уже в апреле 1701 года гетман Феликс Потоцкий разослал универсалы к сеймикам, в которых предупреждал шляхту, «что козацкий полковник, Палий, увлекаясь пылким воображением и праз­дным тщеславием, стремится поступать по следам Хмель­ницкого, зажегшего факел крестьянской войны». Намерения эти были, вероятно, небезызвестны и Братковскому и он ре­шился содействовать им. Но, зная насколько рисковно было это предприятие, он хотел прежде обеспечить свое семейст­во. C этой целью он выкупил в 1701 году из заставы, неболь­шое, принадлежавшее ему имение — часть села Свищева на Волыни, и передал оное дарственной записью двум сыновь­ям своим: Ивану и Александру и, вслед за тем, отправился к Палию. Здесь он принял деятельное участие в совещании о предполагаемых военных действиях; он обратил особое внимание на меры, долженствовавшие возбудить и подгото­вить восстание в русских воеводствах Речи Посполитой. C этой целью он составил воззвание к православным жите­лям республики, в котором красноречиво излагал все оскор­бления и насилия, испытываемые церковью от католиков и униатов, и взывал к единодушному восстанию за угнетенную веру. Располагая многочисленными связями в среде правос­лавного духовенства, шляхты и мещан, он отправился из Хвастова обратно, надеясь распространить свое воззвание и таким образом спомоществовать в сильной степени подго­товлению восстания. Действительно, многие факты впослед­ствии заявили о том, что деятельность Братковского не прошла даром. В разгаре войны мы встречаем постоянно отдельные личности из мелкой, служилой, православной шляхты, бояр, сельских урядников, которые сочувствуют и помогают козакам и нередко служат агитаторами и пропо­ведниками восстания. Так, например, встречаем жалобу на проживавшего в селе Борсуковцах боярина Мацеевского, о том, что он, разъезжая по окрестности «разными способами и хитрыми уловками, подстрекает подданных к бунту и к участию в козацком восстании». Так, дворянин Иван Опац- кий был обвинен в подстрекательстве к бунту жителей мес­течка Ямполя на Волыни и по суду было ему доказано, что он говорил в публичном месте «слова неосторожные и кресть­ян к своеволию возбуждающие». Так, войт местечка Кузьми­на, на Волыни, был арестован в городе Константинове, при нем найден был список людей, обещавших содействовать ко­закам, и сведения о подробностях готовящегося восстания. Но открытием этим шляхтичи не могли воспользоваться: уз­нав об аресте войта, осадчий Кузьмина, дворянин Криштоф Керекеша, напал на константиновский замок и насильно ос­вободил войта из ареста. Так, в Брацлавщине мы встречаем во время восстания дворянина Михаила Клитынского, заго­товляющего для Козаков боевые припасы и снабжающего их селитрой, порохом и свинцем. Кроме того, Клитынский изве­щал Козаков о движениях польских войск и был поводом по­ражения и рассеяния одной хоругви. Так, наконец, дворяне Нижинский и Верещака принимают лично участие в восста­нии; Нижинский занимает должность сотника и истребляет шляхту ревностнее других козацких начальников.

Пока таким образом подготовлялись козацкие силы, по­ляки сами подали повод к восстанию. В августе 1702 года в Богуслав, Корсунь и другие местности, занятые полками Искры и Самуся, явились польские владельцы, старосты и их управляющие с вооруженными командами и потребовали от Козаков очистить города и села или поступить в поддан­ные владельцев и старост. В ответ на это требование Ca- мусь, Искра и находившийся в то время в Богуславе пасы­нок Палия, Семашко — подали сигнал восстания. Польские хоругви, наехавшие шляхтичи и жиды-арендаторы были пе­ребиты в Богуславе, Корсуне, Лысянке и окружающих мес­течках и селах. Наказной гетман Самусь присягнул на вер­ность «царю московскому» и объявил себя состоящим под рейментом Мазепы. Крестьянам была объявлена вечная сло­бода и освобождение от панов. Самусь отправился осаждать Белую Церковь, не желая оставлять в тылу своего войска и в близком соседстве с козацкими поселениями сильной неприятельской крепости. Посад Белоцерковский был сож­жен и Самусь обложил крепость, в начале сентября он разо­слал письма к отдельным козацким отрядам, рассеянным на всем пространстве до Буга и Днестра, приглашая их прибы­вать в свой лагерь; под Белой Церковью назначен был сбор­ный пункт и для крестьян, которые взывались к оружью. Волнение между последними было действительно очень си­льно; при первом объявлении вечной слободы «огромные толпы хлопов покидали города, села, свои домы, собирались с детьми, женами, с имуществом и скотиной, иногда зажига­ли свои жилища и бесчисленными таборами стремились в козацкий лагерь». Здесь начальники отбирали людей, способ­ных к оружью, и формировали полки. В лагерь Самуся пере­бегали козаки из левого берега Днепра и молдаване из-за Днестра. Под Белую Церковь и Палий прислал в помощь Самусю 1500 Козаков; до сих пор он уверял и поляков и Ма­зепу, что восстание Самуся начато без его ведома — этим уверением он, вероятно, старался выиграть время и усыпить внимание шляхты соседних воеводств, собиравшейся между тем поголовно в поход против шведов; действительно, при первом известии о восстании Самуся и Искры шляхта оста­лась к нему довольно равнодушна. Киевский сеймик, собрав­шийся 20 августа, порешил поставить на военное положение поголовное дворянское ополчение и объявил, что оно готово выступить в поход против шведов по королевскому приказа­нию; дворяне указывали только королю и гетманам на необ­ходимость усмирения Самуся и Искры, но не считали это де­ло важным настолько, чтобы оно могло удержать их от похо­да. Участия Палия в восстании не подозревали и жалова­лись только, что он не очистил еще Хвастова и оскорбил отправленных к.нему послов от Киевского воеводства.

Между тем, силы Козаков под Белой Церковью быстро увеличивались стекавшимися к ним крестьянами; по извес­тиям, вероятно значительно преувеличенным, доходившим до поляков, они в начале октября достигли цифры 10000; Мазепа тайно снабдил Самуся порохом и свинцом, «чтобы его вовсе не отогнать от своего рейменту». Тем не менее, Бе­лоцерковская крепость не сдавалась, и поведенный Самусем приступ был отражен. Следовало предпринять правильную осаду, а это вело к замедлению, к охлаждению войска новос- формированного из крестьян; притом необходимо было вос­пользоваться на первых порах как волнением крестьян, так и' беспечностью шляхты; не следовало упускать удобного времени для того, чтобы захватить врасплох неприготовлен­ные к защите соседние воеводства и воспользоваться пер­вым замешательством дворян. Вследствие этих соображений козацкие предводители переменили план действий: Палий сам, приняв начальство над частью войска, остался под Бе­лой Церковью продолжать осаду; Самусь, с главным отря­дом, отправился к границам Волыни и Подолии; наконец, третий отряд, под начальством Семашка, направился в Брацлавщину и Побережие, откуда жители присылали к Па­лию депутацию с просьбой о принятии их под свое покрови­тельство и о присылке Козаков.

Самусь направился из Белой Церкви в начале октября в ту часть Киевского воеводства, которая еще оставалась в руках шляхты; воеводство это представляло довольно лег­кую добычу: значительная часть его, до реки Тетерева, нахо­дилась уже в руках Палия; шляхта по большей части пере­селилась на Волынь и ополчение ее было малочисленно; по отдаленности своей от центральных воеводств и от королев­ского лагеря, оно не могло рассчитывать на скорую помощь регулярного войска; притом, овладев им, козаки могли, смотря по обстоятельствам, обратиться на любое из трех других русских воеводств; они могли, обеспечившись сзади, вторгнуться или на запад в Волынь, или на юго-запад в По- долие, или на юг в Брацлавщину. При известии о движении Самуся, в Бердичев, один из пограничных с козаками горо­дов, собрались все силы, которыми могли располагать поля­ки в Киевщине; силы эти были незначительны, а безурядица и междуусобные раздоры, еще более ослабляли их; в Берди- яев пришел полковник Дамиян Рущиц, отправленный с отря­дом кварцяного войска из гетманского лагеря для собрания сведений о козаках; с Рущицом соединился староста хмель­ницкий, Яков Потоцкий, с несколькими надворными хоругвя­ми, как своими, так и киевского воеводы, Иосифа Потоцко­го; наконец, в Бердичев явилась и часть дворянского ополче­ния Киевского воеводства. Ополчение это сформировалось еще в августе и намеревалось отправиться в королевский ла­герь против шведов, но намерение это не состоялось, потому что между шляхтичами возник спор о начальстве. По уста­новившемуся обычаю, начальство над посполитым рушением должно было принадлежать старшему по должности чинов­нику из присутствующих в ополчении; но, на этот раз, за от­сутствием воеводы и кастеляна, старших, равносильных между собой, было два лица: староста житомирский, Иосиф Корчевский, и староста овруцкий — Франциск Потоцкий; мелкопоместные дворяне, составлявшие большинство опол­чения, желали вручить начальство Корчевскому; но Потоц­кий со своей партией, состоявшей по большей части из круп­ных помещиков, не хотел ему подчиниться; его приверженцы оставили общий лагерь и устроили отдельный стан на урочи­ще Пелчи, под Овручем; обе партии признавали себя исклю­чительно законным ополчением воеводства, упрекали про­тивников в неповиновении и самозванстве; обе отправляли послов с жалобами на ослушание противников к королю и к коронным гетманам. При приближении Самуся, Рущиц отп­равил приглашение шляхте — направиться в Бердичев; Кор­чевский повиновался, но Потоцкий воспользовался его ухо­дом, приговорил военным судом всех противников к наказа­ниям за ослушание своей власти и отправился в их села производить экзекуцию. Дома противников Потоцкого были ограблены, жены и родственники побиты или изувечены. По­павшие в руки Потоцкого дворяне противной партии были посажены в тюрьму. Среди польского войска, собравшегося в Бердичеве, произошел такой же спор из-за права на нача­льство: возникло недоразумение о старшинстве между пол­ковником Рущицем и старостой хмельницким Яковом По­тоцким; последний, желая перетянуть на свою сторону обще­ственное мнение, стал щедро угощать шляхту и солдат Рущица. Между тем, в самом пылу попойки, 16 октября, под Бердичев подступили козаки; пьяные жолнеры и шляхтичи были изрублены, замок взят; все поляки и евреи, жившие в городе, истреблены; вслед за тем козаки напали за городом на таборы, разогнали остававшихся в лагере шляхтичей и захватили обоз Якова Потоцкого, его казну и пушки. Потоц­кий оценивал понесенные им при этом убытки в 220000 зло­тых: он сам едва убежал в сопровождении нескольких слуг во Львов. Рущиц бежал также, спустившись по веревке че­рез окно из замка. Поляки считали свою потерю в 2000 чело­век. Немедленно после удачного дела восстали крестьяне в окрестности Бердичева и на всем пространстве между река­ми Тетеревом и Ушью; они разграбили обозы шляхтичей, бывших в ополчении, и присоединились к козакам. Таким об­разом, весь Житомирский повет Киевского воеводства до­стался козакам вследствие бердичевской победы. Шляхта, бежавшая из Бердичева, не думала о дальнейшем сопротив­лении и предалась междуусобному раздору: беглецы обви­няли овруцкого старосту, что он, разрознив силы воеводст­ва, был причиной их разгрома, Франциск Потоцкий, в свою очередь, доказывал, что они понесли должное наказание за свое самоуправление и обвинял их в государственной изме­не, так как они, не зная военного дела, пошли на врагов, напрасно раздражили их и были поводом гибели значитель­ного отряда.

Сломив, таким образом, силы Киевского воеводства, ко­заки могли из-под Бердичева вторгнуться или на Волынь или в Брацлавщину и Подолию.— Самусь остановился на втором из этих предположений, так как оказалось, что Во­лынь была хорошо приготовлена к отпору. Воеводство это было более удалено от козацких поселений и не подверга­лось их влиянию подобно Киевскому. К тому же на Волыни шляхта успела пустить гораздо более прочные корни. Кроме больших магнатов, Волынь была изобильно населена мелко­поместными и средней руки шляхтичами. По свидетельству современников шляхетское ополчение этого воеводства мог­ло выставить более 5000 вооруженных всадников. Притом, вследствие редкого в Речи Посполитой исключения, волын­ская шляхта не была в это время склонна к раздору; она преклонялась перед авторитетом любимой ею личности, воз­высившейся до звания кастеляна из круга средней же шлях­ты, которая и смотрела на него как на своего представителя. Личностью этой был волынский кастелян, Франциск Леду- ховский; пользуясь безграничной доверенностью и популяр­ностью между шляхтой, умея ловко обходить щекотливое тщеславие, и, тем не менее, смирять распущенный нрав соб­ратий, Ледуховский один мог создать действительную воен­ную силу из посполитого рушения Волынского воеводства. Он и воспользовался этим для того, чтобы охранить воевод­ство от вторжения Козаков. Еще в августе Ледуховский, на­ходившийся с частью волынского ополчения в королевском лагере под Сендомиром, получил первые сведения о восста­нии Самуся, угадал весь план действия Козаков. Он немед­ленно отправил универсал к волынским дворянам, в кото­ром, предостерегая о грозящей опасности, поставлял на вид, что восстанием этим не нужно пренебрегать, что козаки, на-. верно, выбрали время с умыслом и пожелают воспользовать­ся тем обстоятельством, что войска королевские и шляхта заняты войной с шведами, для того, чтобы расширить вос­стание до грозных для шляхты размеров. Вследствие этого он приглашал дворян вооружиться поголовно и собраться к 14 сентября у села Мятина, куда обещал и сам явиться для того, чтобы принять начальство в походе против Козаков. В назначенный срок Ледуховский действительно прибыл и стал побуждать к вооружению новыми универсалами мед­ленно собиравшуюся волынскую шляхту, попеременно, то расхваливая ее врожденное мужество, то извещая ее о похо­де Самуся из-под Белой Церкви, то устрашая восстанием крестьян и ответственностью перед военным судом. Наконец, в половине октября Ледуховский вышел в поле со своим ополчением и стал лагерем у города Заславля, зорко наблю­дая за движениями Козаков в Киевщине и помышляя о похо­де в Украину на выручку Белой Церкви. В это время случи­лось обстоятельство, обнаружившее существование более близкой опасности и заставившее Ледуховского удержаться от похода за границу воеводства и принять в его пределах более строгие меры. Один из шляхетских патрулей арестовал Даниила Братковского, пытавшегося избегнуть встречи с шляхтичами посредством переодеяния; при обыске у него нашли составленное им воззвание к народу и несколько пи­сем, доказывавших его участие в козацком восстании. Брат- ковский после допроса посажен был под стражу и ему пред­ложили собрать, по существовавшему обыкновению, инкви­зиции, т. е. показания свидетелей в свою пользу. Между тем Ледуховский, увидев серьезную опасность, грозившую шлях­те от подготовляемого систематически крестьянского восста­ния, принял меры для его предотвращения; 18 октября он учредил в лагере военный суд и поручил его членам пресле­довать всех заподозренных в сочувствии к восстанию или в упущении своих обязанностей. Суд этот принялся деятельно за подавление крестьянского заговора — заподозренные крестьяне подвергались пытке, а в случае сознания в сочув­ствии козакам были казнены смертью, четвертованы и части их развешены на больших дорогах. Меры эти действительно не дозволили вспыхнуть на Волыни общему крестьянскому восстанию, и все дело кончилось несколькими ничтожными, местными, сейчас же подавленными вспышками и поджега- ми нескольких панских дворов. C другой стороны, деятель­ность и популярность Ледуховского не допустили раздвое­ния шляхетских сил, подобно тому как это случилось в Киев­ском воеводстве, хотя попытка к этому и была сделана со стороны подкомория коронного, Юрия Любомирского, ста­равшегося собрать под свое начальство, посредством лест­ных универсалов, отдельное дворянское ополчение. Деятель­ность Ледуховского не ослабела и тогда, когда он узнал, что Самусь, минуя Волынь, направился в Брацлавщину. Желая обезопасить и впредь свое воеводство от вторжения Козаков, он пригласил волынских дворян собраться 20 ноября в Луцк на сеймик и обдумать средства для прочной защиты воевод­ства. На сеймике этом было постановлено: вооружить мили­цию против Козаков, занявших уже все Подолие и прибли­жавшихся с юга к пределам Волыни. Милицию эту должны были вооружить шляхтичи, духовенство и евреи воеводства Волынского на свой счет; каждые 30 дымов должны были до­ставить одного жолнера, непременно шляхтича или ино­странца, человека не подозрительного; если бы милиция ока­залась недостаточной, то Ледуховский обязан был опять созвать поголовное ополчение дворян. Из сеймика отправле­ны были депутаты с просьбой о помощи к гетманам и к шляхте соседних воеводств: Русского, Белзского, Люблинс­кого и земли Холмской. На том же сеймике Ледуховский по­лучил разрешение судить Даниила Братковского, несмотря на шляхетское его звание, военным судом. Впрочем, Брат- ковский ожидал этого решения спокойно; еще за неделю до заседаний сеймика он приготовился к смерти и написал за­вещание, исполненное глубокого религиозного и человечес­кого чувства, в котором он распределял движимое имущест­во между детьми, прощался с семейством, поручал его чле­нам вознаградить всех лиц, обиженных им при жизни, внести вклады в различные церкви и монастыри нд помино­вение его души, раздать милостыню бедным и т. п. Через два дня после того, как состоялось решение его участи шляхет­ским сеймиком, Братковский был подвергнут допросу в воен­ном суде; он отказался указать сообщников и был пригово­рен к пытке. Выдержав со стойкостью первую степень пытки (растягивание членов) он был уволен от следующих двух степеней (огня и раскаленного железа), по причине совер­шенной потери сил. 25 ноября в военном суде ему прочли смертный приговор, а на следующее утро этот поборник пра­вославия и русского народного начала в Юго-Западном крае, столь усиленно боровшийся за свои убеждения, «посе­ред рынку Луцкого, через ката за сем разов, мордерско зо- стал стятый»^[CXCVIII].

ч і Между тем как волынские дворяне защищали выше ука­занными мерами границы своего воеводства, Самусь, после бердичевской победы, направился в Подолие и Брацлавщи- ну. Шляхта обоих этих воеводств не могла выставить значи­тельных сил для сопротивления. Едва прошло 3 года с тех пор как Речь Посполитая получила обратно по Карловицко- му трактату эти области от Турции. Помещики только что возвратились в свои села и не успели еще обжиться: желая привлечь в опустевшие имения побольше рабочих рук, они объявляли весьма выгодные для крестьян условия слободы и потом их не сдерживали: крестьяне уходили обратно или беспрестанно переходили от одного помещика к другому. Та­ким образом, все почти крепостное население этих воеводств Находилось в полукочевом состоянии; крепостное право не могло прочно установиться и народ сохранял значительную долю самостоятельности, находя притом поддержку в козац- ких поселениях, заведенных в южной Брацлавщине Абази­ном и молдавскими выходцами, подчинившимися в послед­нее время Палию. Шляхта притом была малочисленна; пос­политое рушение Подольского воеводства в 1702 году едва превышало 400 человек. Еще слабее были силы дворян в Брацлавском воеводстве; сами шляхтичи сознавали это и, чувствуя приближавшуюся грозу со стороны Украины, иска­ли спасения в задобрений Козаков. Сеймик воеводства Брац­лавского еще в начале июля отправил посольство к Палию с изъявлением дружбы и с предложением установить мирные соседские отношения. Шляхтичи обещали Палию в случае, если он примет их предложения, ходатайствовать за него на сейме. Несмотря однако на эти уступки, еще до начала вос­стания Самуся, в Подолии и Брацлавщине обнаружилось сильное волнение между крестьянами. Уже в начале июня сеймик Подольского воеводства возложил на помещиков и их урядников обязанность следить за этим волнением и за­ключать под стражу всех в нем подозреваемых: вместе с тем, он доносил гетману, что на Подолии стали появляться отря­ды «левенцев» (гайдамак), и просил у него защиты. Волне­ние это возрастало с каждым днем, нападения на панские дворы, требования, чтобы шляхтичи подчинялись общинно­му суду громады и т. д., становились все чаще. В начале июля подольская шляхта составила новый сеймик и постано­вила вооружиться поголовно и стараться привести в порядок крестьянские дела введением однообразных, более стесните­льных для крестьян слободских условий.

Таким образом, Брацлавщина и Подолие представляли вполне подготовленную для Козаков почву. Самусь решился воспользоваться этим обстоятельством и после Бердичевско­го дела повернул в Брацлавщину. Почти у входа в эту об­ласть находилась единственная, охранявшая ее, польская крепость — Немиров. Крепостью этой поляки дорожили на­равне с Белой Церковью: они старались постоянно в догово­рах с Турцией и Россией оговорить за собой обладание Не­мировом, который они считали ключом Побужья, дававшим возможность удерживать в этой области Козаков и крестьян. Овладеть Немировом было потому для Самуся необходимо. Притом, гарнизон Немировский озлобил против себя сильно окрестных жителей; комендант следил за настроением кре­стьян во всей окрестности и, заподозрив многих из них, каз­нил смертью. В начале ноября Самусь направился к Неми- рову и соединился с Абазином, пришедшим к городу с юга. Крепость была немедленно взята при содействии мещан. Ко­мендант и два иезуита были замучены местными крестьяна­ми, мстившими им за прежние их насилия: коменданту отру­били руки, обрезали губы: иезуиту Цаполовскому содрали из бороды кожу; весь гарнизон и все шляхтичи и евреи, ис­кавшие спасения в крепости, были перебиты. После взятия Немирова козаки рассеялись по всему Подолью небольшими -отрядами, часть их отправилась в Бар; небольшой гарнизон этого города, шляхта и евреи бежали поспешно в более на­дежный замок Межибожский; козаки последовали за ними, сожгли город и обложили замок; они разбили отряд войска, отправленный против них коронным гетманом, похвалялись, что, взявши Межибож, отправятся на Каменец; отдельные отряды их действительно появлялись в окрестности этого го­рода; они даже проникали в воеводство Червоно-русское и Волынское, истребляя шляхту в окрестностях Сатанова, Злочева, Сокаля, Константинова.

Между тем, почти одновременно с падением Немирова, Палий овладел Белой Церковью. После удаления Самуся он покушался взять крепость приступом, но был отбит; тогда, показывая вид, что потерял всякую надежду на успех, он снял свои таборы и отправился обратно в Хвастов, оставив в полуразрушенном посаде сильную засаду. Хитрость эта удалась. Немедленно после ухода Палия, из замка выехал с незначительной свитой комендант Галецкий и отправился осматривать город,— козаки, бывшие в засаде, выбежали, отрезали его от крепости и стали преследовать: Галецкий бе­жал в поле и, не находя другого исхода, отправился в Хвас­тов искать убежища у Палия. Последний принял его благо­склонно, но, тем не менее, предложил ему на выбор одно из двух: или смертную казнь, или сдачу крепости, ручаясь, впрочем, за сохранение жизни гарнизону. Комендант стру­сил и написал офицерам, оставшимся в Белой Церкви, при­каз о сдаче крепости; опасаясь же ответственности перед ко­ронными гетманами за эту уступку, он испросил у Палия разрешение поселиться в Хвастове. В половине ноября кре­пость была сдана козакам; Палий въехал в нее торжествен­но шестернею, в карете, добытой, вероятно, у какого-нибудь пана. Он немедленно перенес в Белую Церковь свою ре­зиденцию и деятельно занялся починкой и усилением ук­реплений¹.

Между тем в Подольи и Брацлавщине, по Бугу и Днест­ру, появление и успехи Козаков произвели всеобщее кресть­янское восстание. В Побережья Семашко овладел 20-ю во­лостями, перебил арендаторов-евреев, изгнал шляхтичей и причислил их имения к Белоцерковскому полку. В Подолии повсеместно восставали крестьяне, мучили и убивали ксенд­зов, панов, шляхту и евреев, насиловали женщин: «бунтую- щаяся чернь и козаки, жаловалась шляхта, свирепствуют жестоко, не щадя ни дворян, ни управляющих, ни панов, всем наповал режут головы. Они овладевают городами и се­лами: одни берут приступом, другие подчиняются им добро­вольно, освобождаясь из повиновения панов, и, таким обра­зом, укрепляя и усиливая их могущество на счет наших же маетностей. Они грабят села и местечка, выбивают пасеки, наносят всякий возможный вред, а где поляка или жида поймают — убивают». Грабежи панского имущества произ­водились также повсеместно, крестьяне забирали все движи­мое, угоняли скот, отыскивали и истребляли документы и, наконец, поджигали панский двор и усадьбу. Обыкновенно большинство крестьян известной местности добровольно присоединялись к козакам, других принуждали силой обще­ственного мнения громады; согласившись между собой, кре­стьяне отправляли к начальнику ближайшего козацкого от­ряда депутатов от волости с поклоном и после того считали себя действительными членами козацкого войска. «Скажи, куда ты спрятала жида,— говорили крестьяне из местечка Зинькова, ворвавшись в дом дворянки Ходоровской,— если не скажешь, то мы опрокинем вместе с тобой твою хату. Бу­дешь знать тогда Самусевых Козаков». Во многих местнос­тях действительно посполитые люди не ограничивались осво­бождением от помещиков и подчинением своим козакам; они составляли отряды, принимали название полков, разбивали мелкие, попадавшиеся им польские отряды и отправлялись

^t Ксендз Орловский в своем сочинении: «Защита киевского епископ­ства» утверждает, что, несмотря на данное коменданту обещание. Палий обезоружил, а потом приказал перебить белоцерковский гарнизон. Но это несправедливо; у Залусского помещено письмо Мазепы к польским гетма­нам, в котором он, отклоняя от себя подозрение в участии во взятии Белой Церкви, ссылается на свидетельство «тех людей, которые, выдержав осаду, вскоре после сдачи были отпущены из крепости».

или истреблять шляхту в другие местности, или соединялись с козаками. Такие отряды сформировались из мещан и кре­стьян в окрестностях Новоконстантинова, Дунаевец, Студе- ницы, Гусятина, Стрижавки и т. д. В окрестностях Летичева полк составился из летичевских мещан, околичной шляхты, живушгй около Бара, и из крестьян соседних сел. В окрест­ностях Немирова образовал полк из крестьян некто Фе­дор Шпак. Вообще в предлагаемых актах попадается много личностей из крестьян, носящих полковничий титул. Так, мы начитываем полковников: Карнауха, Дубину, Деревянку, Скорича и т. п. Так, в Дунаевцах был свой полковник, как явствует из слов самих же Дунаевских мещан. Поймав на дороге шляхтича Сузкого, одни из них советовали: «Ведить того собаку до полковника, буде нам добрый язык!» между тем как другие кричали: «Лышить го, а утяты му щыю соба­чу!» Наконец, пленного шляхтича раздели донага и бросили в лесу, привязав к дереву.

Такому усилению крестьянских ополчений дворяне подо­льские не были в состоянии противопоставить никакого серь­езного сопротивления. Еще в сентябре подкоморий Богуш созывал шляхту для того, чтобы составить поголовное опол­чение против Козаков, но универсал его не имел никаких пос­ледствий. Дворяне ограничились отправкой посольства к ко­ронному гетману с просьбой о присылке войска и об усиле­нии каменецкого гарнизона; сам Богуш счел более безо­пасным уехать из Подолия. Потому, когда козаки появились в Брацлавщине, самым знатным из остававшихся в воевод­стве чиновников оказался подстолий летичевский Домбров­ский, который и пригласил шляхту к оружию посредством универсала. Шляхтичи съехались в конце ноября на сеймик в Каменец, обещали со временем составить ополчение, а между тем отправили послов к коронным гетманам с просьбой о по­мощи и избрали дворянина Станислава Шидловского страж­ником воеводства; ему поручено было следить за крестьянами и казнить их смертью в случае, если он приметит между ними наклонность к восстанию. Возлагая на него это поручение, сеймик не позаботился о том, откуда стражник добудет вой­ска для того, чтобы привести в исполнение меры, указанные Сеймиком. Между тем ему приходилось исполнять их во вре­мя самого разгара крестьянского восстания. Желая пока­зать, по крайней мере, вид отправления своей должности, Шидловск^й, в сопровождении нескольких приятелей и слуг, отправился в объезд; но на первых порах его встретила неу­дача. Первого же дня, когда он остановился на ночлег в се­ле Нефецовцах, местные крестьяне известили о его приезде жителей соседних деревень; толпа крестьян напала на квар- тиру стражника и он едва успел спастись бегством, оставя в добычу нападавшим свои вещи, оружие и лошадей. Через несколько дней Шидловский потребовал у мещан Копай- гродских, чтобы они ему выдали, как вора, того крестьянина, у которого оказались его лошади, но он получил отказ от осадчего, заявившего ему: «Нам теперь и вор нужен, а ваше господство уже кончается». Вслед за тем ограблен был кре­стьянами двор самого Шидловского в селе Берлинцах, чем и прекращена была дальнейшая его деятельность.

Чувствуя свое бессилие, шляхта обратилась в бегство на Волынь или в глубину Польши, за нею бежали и евреи; бег­лецы разносили преувеличенные известия о козацких силах и возбуждали панический страх; по словам их, возобнови­лись времена Хмельницкого; они рассказывали, что в Подо­лье ворвалось три отряда, каждый не менее 30000 человек; земские и городские чиновники отказывались от исполнения своих должностей и бежали также; при приближении Коза­ков крестьяне пользовались паникою шляхты и, нередко, от­делывались от пана, обращая его в бегство одним страхом; они подымали ночью шум, крик и пальбу; услышав тревогу шляхтичи бежали из домов полуодетые, оставляя на раз­грабление свои дворы и имущество. Иногда шляхта и евреи собирались для большей безопасности в таборы и отправля­лись искать убежища в более безопасные местности; из мно­гих местечек евреи выселились вовсе; так, например, бежав­ши из Любара, они, несмотря на прекращение восстания, то­лько через 3 года возвратились на родину. Ни отдаление от занятых козаками областей, ни сильные укрепления не из­бавляли от панического страха. Во Львове сбежавшиеся шляхтичи сильно трусили и ожидали с каждым днем появле­ния Козаков; в Каменце шляхтичи, поляки-мещане и жолне­ры гарнизона подозрительно смотрели на русских мещан, поговаривая, что не мешало бы перебить их в виде предосто­рожности. Последние, в свою очередь, говорили: «Сами не знаем, кого нам бояться — Козаков или поляков? Мы слы­шали, что один из начальников предлагал вырезать в городе русинов»! Всеобщий страх и безурядицу усиливали притом сами шляхтичи: пользуясь смятением и бегством своей бра­тии, многие не прочь были поживиться на счет отсутствую­щих; одни из них, узнав о бегстве соседей, переодевались ко­заками, нападали на их дворы и грабили оставленное иму­щество; другие приглашали Козаков на грабеж, служили им проводниками и потом делились добычею; иные старались перехватить беглецов и убить их в дороге, угождая побужде­нию личной мести; многие, когда восстание начинало сти­хать в известной местности или когда козаки удалялись, опустошив ее, врывались по их следам в шляхетские же дво­ры и маетности и грабили все то, что ускользнуло или что было пощажено козаками, а также захватывали по дорогам бродивших соседских крестьян и водворяли их в своих име­ниях. Иногда даже вооруженные шляхтичи отлучались от ополчения с целью ограбить беглецов. Так, шляхтичи Езер­ский и Дидковский оставили лагерь Волынского ополчения и нанялись с десятком всадников конвоировать богатых куп­цов-евреев, направлявшихся из города Полонного в общий табор беглецов; но ночью конвойные, будто сбившись с до­роги, завели их в глухой лес, прогнали от возов и ограбили богатые товары, находившиеся в еврейском обозе.

Между тем польское правительство находилось в край­нем затруднении по поводу козацкого восстания; занятое войной со шведами, оно не имело удоборасполагаемых воен­ных сил, отрывать же часть войска от главной армии, и без того малочисленной, оно не желало. Король обратил все уси­лия на то, чтобы отделаться от Козаков путем дипломатиче­ских сношений с Россией. Поручив гетманам обдумать на досуге средства для усмирения Козаков, король и его совет­ники еще в ноябре стали особенно усиленно осаждать рус­ского посланника, князя Долгорукого, представляя ему, что шведские сторонники распускают молву о том, якобы ко­заки поднялись вследствие русского влияния; что Самусь действительно присягнул на верность царю и что потому не­обходимо для успокоения шляхты, чтобы царь, в доказатель­ство искренности своего союза, принял меры для усмирения Козаков. Князь Долгорукий протестовал против подозрений, уверял канцлера, что царь запретит своим козакам помагать Самусю, обещал сделать все, что будет от него зависеть для того, чтобы помочь Речи Посполитой. Он действительно отправил два письма к Мазепе, в которых сообщал гетману распространенные шведской партией слухи и просил его при­нять все зависящие от него меры для того, чтобы их опро­вергнуть. Тем не менее заявления о влиянии России на вос­стание не прекращались со стороны вельмож польских. Сам гетман коронный, Любомирский, поддерживал их ложными донесениями королю о том, якобы Мазепа готовится перейти через Днепр во главе всего козацкого войска в помощь Ca- мусю. В половине декабря Август II обратился письмом лич­но к Петру I, сообщил ему слухи о покровительстве, якобы оказываемом Россией восставшим козакам, уверял, что он слухам вовсе не верит, но тем не менее просил царя взять на себя усмирение Самуся. В начале генваря он отправил вто­рично письмо такого же содержания. Между тем Петр I же­лал искренно успокоить поляков, содействие которых в Шведской войне было ему необходимо; 28 декабря посланы им были грамоты к Самусю и к Палию; царь напоминал обо­им свои дружелюбные отношения к Речи Посполитой, пред­лагал им прекратить военные действия, и, если они чувству­ют себя в чем-либо обиженными, бить о том челом коро­лю; а между тем, вместо того, чтобы тревожить Речь Поспо­литую, советовал им лучше обратить оружие на общих неприятелей — шведов. Когда грамоты эти были отправлены Мазепой по назначению, то в ответ Самусь объявил гетману, что война с поляками произошла по их же вине, что козаки не в состоянии выносить претерпеваемых ими от шляхты на­силий и жестокостей, и что они не могут отказаться от успешно начатой, справедливой, по их мнению, войны.

Таким образом, королю не удалось достигнуть усмирения Козаков русскими сила-ми, несмотря на крайнюю уступчи­вость в этом деле русского правительства; приходилось ог­раничиться собственными средствами, а собрать последние было нелегко. Гетман великий коронный Гиероним Любо- мирский не допускал и возможности найти достаточное ко­личество войска для усмирения Козаков, и старался выйти из затруднительного положения окольным путем. 13 ноября он доносил сенаторам, составлявшим совет королевский, что он пытался унять Самуся путем переговоров, но что путь этот ненадежен; Самусь указывает на притеснения кресть­ян шляхтичами и на попытку закрепостить Козаков, как на причины войны; и потому, по мнению Любомирского, следо­вало бы составить комиссию и поручить ей рассмотреть жа­лобы Козаков и удовлетворить справедливые их требования. Не получая ответа от сенаторов, гетман созвал в конце но­ября военный совет во Львове. На совете этом, кроме Любо­мирского и польного гетмана Сенявского, присутствовали: русский воевода Иван Яблоновский; краковский воевода Мартын Контский; кастелян виленский князь Януш Вишне­вецкий и другие. После долгих рассуждений паны порешили: что, так как войска у Речи Посполитой очень мало и оно не может оставить кампании, начатой против шведов, то необ­ходимо призвать против Козаков иноземную помощь и что за нею следует обратиться к хану, который наверно не откажет­ся прислать часть орды, если его задобрить значительным подарком. Но для подарка нужны были деньги, а так как последних у Речи Посполитой было еще менее чем солдат, 4^,b паны возложили на гетмана великого коронного обязанность достать их где бы то ни было и отправить к хану, сами же бра­лись выхлопотать на сейме признание Речью Посполитой этого долга. Любомирский передал постановление военного совета на усмотрение сенаторов, поясняя притом, что войска у Речи Посполитой действительно очень мало, что он не получает денег для прокормления и жалования и для этого количест­ва, и что потому приходится прибегнуть к татарам, как к пе­чальной, но необходимой крайности. Эти соображения гет­мана были встречены сенаторами и обществом с подозрите­льностью. При всеобщем тогда отсутствии или шаткости политических и гражданских убеждений в шляхетском об­ществе, при постоянной готовности переходить, соображаясь с внушениями личного расчета, на сторону врагов, при воз­раставшей с каждым днем силе магнатов, которые, пользу­ясь своим значением и богатством, закупали голоса шляхты на сеймах и обращали таким образом в риторическую фра­зу, лишенную действительного смысла, пресловутое шляхет­ское равенство, ввиду беспрестанных интриг, возникавших вследствие честолюбия магнатов, доводивших нередко до междоусобной войны и до призвания в помощь различными партиями иноплеменников,— подозрительность в среде шляхты была сильно развита; каждый чувствовал по себе, насколько легко он решился бы на государственную измену из-за личного интереса, и потому, при каждом случае, подоз­ревал в измене всех окружающих. Первая мысль, при появ­лении каждого нового бедствия, побуждала всякого шляхти­ча искать причины его в интересах и происках какой-нибудь собственной партии и приписывать честолюбию какого-ни­будь магната всякую общественную невзгоду. Неизвестно с какой целью, у Любомирских давно уже существовали дру­желюбные сношения с Палием. Сам Палий нередко похва­лялся, может быть, с умыслом, рассчитывая на подозритель­ность шляхты, что он возлагает большие надежды на покро­вительство и сочувствие Любомирских. Шляхта киевская и подольская, досадовавшая на небрежность, с которою пра­вительство относилось к тяжелой для дворян козацкой вой­не, подозревала, что причина мнительности правительства лежит не столько в отсутствии средств для войны, сколько в измене и покровительстве, оказываемом козакам со сторо­ны великого коронного гетмана; многие сенаторы разделяли подозрения шляхты и даже распространяли их на самого ко­роля. В записках, оставленных одним из сенаторов, автор положительно утверждает, что «козацкие восстания Самуся и Палия произошли вследствие подстрекательства короля и при содействии рода Любомирских>. Вследствие такого взгляда, сенаторы, получивши донесения гетмана, сочли их доказательством измены; они ответили ему, «что они прихо­дят в изумление и не могут понять, каким образом успели козаки развить беспрепятственно до столь обширных разме­ров предприятие, начатое почти с ничего; они не желают до­гадываться источника зла, но глубоко убеждены, что от­правка комиссии к козакам не приведет ни к какому резуль- тату и только подаст им повод возобновить дерзкие требова­ния, заявленные ими еще во время Гадяцкой комиссии. Сенаторы не согласны также и на призвание татар: эта мера нарушит договор с Турцией и укажет крымцам путь к возоб­новлению набегов. Они предписывают гетману отозвать хо­ругви, отправленные им против шведов в Великую Польшу, и направить их в Украину, обещают, что жалование будет уплачено королем; но, прибавляют они, «хорошо сделаешь, ваша милость, если откажешься от начальства в походе в пользу польского гетмана, Адама Сенявского». Сам Сеняв- ский давно набивался на этот поход. Честолюбивый, жадный к власти и деньгам, искусный в составлении интриг, Сеняв- ский был главным распространителем слухов об измене Лю- бомирского; получив в мае 1702 года должность польного гетмана, он чувствовал необходимость доказать в начале же поприща свои военные способности каким-нибудь замечате­льным подвигом. Он считал для этой цели гораздо более удобным полем войну с нестройными, плохо вооруженными толпами крестьян, чем с испытанной и победоносной швед­ской армией. Потому и хлопотал о поручении ему похода на Украину с частью коронного войска. Еще до получения на­чальства он отправился к границам Волыни, старался зая­вить свою деятельность и собрать какие-нибудь военные си­лы; он уговаривал панов вручить ему надворные хоругви и хвалился, что успеет усмирить Козаков весьма скоро. Но так как войска у него не было, то вся его деятельность ограничи­валась пока разъездами по крепостям, громкими речами и интригами против Любомирского, с целью оттянуть у него часть войска. В таком положении затянулось время до нача­ла декабря. Тогда Сенявский был назначен главнокоманду­ющим в предстоящем походе против Козаков. Он немедленно издал универсал, которым сзывал все, представленные в его распоряжение, войска в свой лагерь под Бережаны. Но вой­ско сходилось медленно и количество его оказывалось недо­статочным, потому Сенявский должен был поджидать целый месяц, пока собрался с силами; кроме хоругвей коронного войска в помощь Сенявскому отправлены были надворные хоругви тех панов, имения которых пострадали или были уг­рожаемы козацким восстанием; воевода киевский — Иосиф Потоцкий, староста хмельницкий — Яков Потоцкий, касте­лян виленский.— князь Януш Вишневецкий прислали более или менее значительные отряды; гетман польный литовский, князь Мцхаил Вишневецкий, отрядил в помощь Сецявскому часть литовскоТо войска; дворяне воеводства Волынского отдали в его распоряжение вооруженную ими милицию и обещали, в случае надобности, содействовать ему поголов­ным ополчением; наконец Любомирские, чувствовавшие не­обходимость опровергнуть подозрения о сношениях их с ко­заками, приняли горячее участие в войне. Гетман великий коронный сверх обещанных хоругвей прислал Сенявскому артиллерию коронную под начальством генерала Брандта; два другие члены этого рода: Юрий Доминик, подкоморий коронный, и Юрий, обозный коронный, собрали в Дубне все надворные хоругви свои и своих родственников, набрали на­скоро новые и отправились также в лагерь Сенявского. На­конец, в половине генваря 1703 года двинулся в поход Сеняв- ский. Ему предпослан был королевский универсал к Самусю, полковникам, старшине козацкой и всему товариществу, в котором король предлагал им прекратить военные действия, разойтись, по домам и представить мирным путем на коро­левское усмотрение свои обиды и домагательства.

Проникнувши в Подолье, Сенявский увидел, что паниче­ский страх шляхты слишком преувеличил силу козацкого восстания. Число всех Козаков не превышало 12000 человек и те были рассеяны мелкими отрядами по всей Подолии и Брацлавщине; правда, крестьяне повсеместно избили или прогнали панов и евреев, но они не были слишком многочис­ленны и не представляли вовсе вооруженной силы. Области эти только что стали заселяться после 1699 года, и крестьян­ское народонаселение было в них весьма жидко; притом кре­стьяне, избавившись от панов, возвратились по большей ча­сти на зиму по домам, считали дело поконченным и не по­мышляли о необходимости отражать новое польское наше­ствие. К тому же между предводителями отдельных козацких отрядов и полков не было никакой общности действий: они друг с другом не сносились, каждый действовал на свою ру­ку самостоятельно, легкость одержанной победы сделала их беспечными; они разошлись на зимнее время по селам на квартиры и помышляли о возобновлении военных действий только весной. Появление польского войска застало Коза­ков врасплох. Сенявскому предстояло вместо военной кам­пании совершить церемониальное шествие, едва прерывае­мое несколькими ничтожными стычками. Слабые отряды Ко­заков, попавшиеся на пути польскому войску под Константи­новом, Межибожем, Винницей, были рассеяны без труда. Самусь пытался отстоять Немиров, но силы его были слиш­ком ничтожны — он был разбит и бежал в Богуслав; козаки, оставшиеся в Немирове, очистили крепость и удалились в Брацлав. Поляки преследовали их, но козаки очистили и этот город, отступили поспешно к Ладыжину, бросив даже на дороге пушки, увезенные ими из Немирова. Иосиф По­тоцкий и Януш Вишневецкий со всей конницей последовали за ними до Ладыжина; здесь только встретили поляки серь­езное сопротивление. В Ладыжине заперся полковник Аба­зин и, вместе с отрядом, пришедшим из Немирова, успел~ собрать до 2000 людей; он вышел навстречу полякам. Завя­залась сильная сеча, но поляки были значительно многочис­леннее; Абазин был окружен и, после отчаянной защиты, по­теряв почти 3/4 своего отряда, он был взят в плен. Поляки сожгли Ладыжин и перерезали жителей Между тем Сеняв- ский отправился с пехотой в Шаргород и, остановившись ла­герем, рассылал во все стороны команды для истребления рассеянных козацких и крестьянских отрядов. Между тем козацкие предводители и крестьянские ополчения действова­ли каждый за себя и искали спасения разными путями* пол­ковник Шпак отодвинулся к Каменцу и вошел заблаговре­менно в сношения с комендантом этой крепости; в письме к нему он утверждал, что он желает остаться верным королю и Речи Посполитой и что в столкновение со шляхтой он при­шел случайно, вследствие необходимости заступиться за крестьян, слишком сильно угнетаемых панами в некоторых имениях; он был оставлен поляками в покое и удалился со своим полком за Днестр. Полковник Дубина, теснимый под- коморием коронным Любомирским, отступил также к Дне­стру, переправился через реку у Рашкова и ушел в Молда­вию; примеру его последовали многие другие мелкие отряды и целые толпы поднестрянских крестьян, к которым возвра­тились теперь паны и стали производить расследование о участии их в восстании; таким образом, по совету полковни­ка Скорича, перешли за Днестр жители целых городов и во­лостей: Калюса, Ушицы, Могилева, Лоевец, Козлова, Лята- вы, Ласковец, Ярышева, Жванца и других; многим отрядам удалось перебраться к Палию в Украину, иные окапывались в лесах и на островах реки Буга и дорого продавали жизнь полякам.

Между тем Сенявский и другие предводители польские начали суд и расправу над побежденными: Абазин был по­сажен на кол; все козаки, взятые с оружием в руках, были казнены смертью; их сажали на кол, вешали, сбрасывали с высоты на острые крюки и т. д. Жители всех городов и сел, оказавших сопротивление полякам, были перерезаны пого­ловно. По предложению Иосифа Потоцкого, воеводы киевс­кого, всем крестьянам, заподозренным в участии в восста­нии, и их семействам приказано было отрезывать левое ухо; «заклеймили их таким образом более 70000»,— говорит по­лякам современник, вероятно сильно преувеличивая цифру, чтобы придать более значения одержанной победе.— Нако­нец, окончательное расследование о личном участии кресть­ян в восстании и наказание виновных поручено было подоль­ской шляхте, которая сразу усердно принялась за дело; шляхтичи захватывали в своих селах те личности, которые им казались подозрительными, сажали их в тюрьму, истяза­ли, казнили смертью или стреляли в них при встрече. Грод- ские суды приговаривали сообща к смерти или к бесчестию целые села; наконец, на сеймике подольского воеводства, 27 марта, постановлены были общие меры наказания крестьян: все прежние слободы сокращены были до одного года и, по истечении его, крестьяне обязаны были исполнять барщину; притом в наказание за участие в восстании постановлено бы­ло конфисковать весь скот у крестьян на пространстве цело­го воеводства. Но месть шляхты вскоре нашла естественные границы в личном интересе: «паны не хотели опустошать собственные села»,— говорит Отвиновский, чтобы не лиши­ться рабочих сил; и потому многие шляхтичи старались уже в самом разгаре репрессалий выгородить своих крестьян от ответственности. Некоторые из них стали судебным поряд­ком оправдывать своих крестьян, сваливая всю вину на кре­стьян соседних имений; по словам каждого из них, только их крестьяне одни не участвовали в восстании, напротив того, противодействовали ему, помогали усмирять и расследовать участников движения; другие брали своих крестьян на пору­ки и даже, в случае ареста их соседями, насильно их осво­бождали; третие, наконец, несмотря на постановление сей­мика, открывали в своих селах продолжительные сроки сло­бод и, также вопреки постановлению сеймика, дозволяли в них селиться крестьянам, обвиненным в участии в восста­нии. Таким образом, лицный интерес шляхты брал перевес над сословным настолько, насколько сословный пересиливал в тогдашней шляхетской среде общественное благо; и на этот раз личный интерес согласен был с чувством гуманно­сти. Но совершенно иные чувства высказывала шляхта по отношению к тем крестьянам, которые бежали из сел и на чьи рабочие силы не могли рассчитывать владельцы: о поимке их и казни, а еще более о водворении беглецов на прежние места жительства шляхта хлопотала безотступно. Так, вследствие перехода значительного числа народонасе­ления в Молдавию, подольская шляхта открывает целый ряд сношений с господарем молдавским, Константином Дукою. По ее просьбе коронный гетман, Любомирский, немедленно после усмирения восстания, отправил к господарю письмо, в котором, напоминая ему данное обещание — не принимать бунтовщиков под свое покровительство, просил выдавать беглых крестьян и Козаков по требованию подольской шлях­ты, для произведения над ними суда и для примерного их наказания. Вслед за тем сеймик воеводства Подольского от­правил к господарю послов с таким же требованием; дворя­не составили при этом поименный список начальников ко- зацких и тех местностей подольских, из которых крестьяне бежали за Днестр, указывали места пребывания в Молда­вии беглецов, и просили господаря выдать всех, в списке пои­менованных, и впредь не принимать в Молдавию перебежчи­ков из Подолии. Дука ответил сеймику, что он готов удов­летворить требования шляхты, но при соблюдении известных условий: что он прикажет выдать перебежчиков только в та­ком случае, если польское правительство выдаст ему всех молдаван, скрывающихся в Речи Посполитой; что он распо­рядится о том, чтобы не допускать селиться в Молдавии по­дольским крестьянам только тогда, когда поляки перестанут вербовать молдаван в свое войско и заманивать их в Подо­лье на слободы. До исполнения же этих условий господарь обещал судить у себя всех перебежчиков, принимавших уча­стие в восстании, если шляхетские депутаты докажут спра­ведливость своих обвинений перед его судом. Немедленно после получения этого ответа дворяне подольские отправили депутацию к господарю; в инструкции депутатам поручено было представить Дуке, что в числе людей, бежавших в пре­делы Молдавии, находится гораздо более невинных, чем ви­новных и что шляхта настаивает гораздо более на возврат первых со всем их имуществом, чем на казнь вторых. Веро­ятно и это посольство не привело к желанной цели, потому что долго еще встречаем примеры бегства крестьян подоль­ских за Днестр и нападений, производимых ими оттуда на прежних своих владельцев.

Усмирение крестьянского восстания в Подолье и Брац- лавщине не составляло еще далеко окончания козацкой вой­ны. Самусь и Искра еще держались в южной Украине; Па­лий занимал Белоцерковщину и киевское Полесье до реки Уши и не только не помышлял о сдаче, но, напротив того, си­льно укреплял Белую Церковь. «У Палия ежедневно 500 лю­дей работает в Белой Церкви над укреплением фортифика­ции,— писал Потоцким их корреспондент,— он наполнил во­дою рвы не только около замка, но и около посада; он отличается предусмотрительностью и хотя гультай, хлоп и пьяница,— он расторопен и имеет надежду отстоять город». Сенявский понимал, что решительное поражение Козаков последует только тогда, когда взята будет Белая Церковь и изгнан Палий, но он не желал предпринимать этого подви­га — ему бы пришлось иметь дело с опытным вождем, хоро­шо подготовившимся к защите и обладающим довольно бла­гоустроенным войском и сильной крепостью. Между тем, легкими подвигами, совершенными им над беспечным Саму- сем и над безоружными почти и захваченными врасплох по­дольскими крестьянами,— он достиг своей цели, прославлен был шляхтичами как победитель «козацкой гидры» и укроти­тель «безбожного хлопского своеволия». Сенявский не хотел компрометировать своего успеха походом, исход которого казался ему сомнительным. Потому он доносил королю, «что в Украине все смирно и тихо; шляхте доставлена полная безопасность, потому что козаки так сильно наказаны, что впредь головы столь высоко поднять не смогут, как прежде; что польское железо подавило пожар бунта столь успешно, что и следов от него не осталось». Не обращая внимания на представления шляхты подольской и киевской, просивших: первая об оставлении части войска в воеводстве, для безо­пасности от нового вторжения Козаков; вторая — о военной помощи для возвращения своих имений, так как киевские шляхтичи изгнаны козаками на Волынь и не могут даже проникнуть в свое воеводство, Сенявский объявил дело с ко­заками совершенно поконченным и, под предлогом, что для Речи Посполитой нужнее войско в войне со шведами, чем возврат Белой Церкви, он оставил Подолье и отправился с войском во Львов, а оттуда вглубь Польши^[CXCIX]. До ухода своего, желая успокоить подольскую шляхту и приноравли­ваясь к ее интересам, и, вместе с тем, желая документально доказать полное усмирение козацкого восстания, он издал 24 февраля амнистию для принимавших участие в восстании крестьян. В амнистии этой сказано было: «Козаки усмирены оружием, а виновники и предводители понесли уже должное наказание; многие же из оставшихся в живых были захва­чены мятежом против воли и последовали вначале неохотно за возмутителями, теперь же искренне раскаиваются в бед­ствиях, причиненных ими отечеству, безоружные блуждают по лесам и воздыхают о возврате в прежние жилища... Речь Посполитая, желая положить конец их бедствиям, различая невинного от виновного и стараясь предотвратить совершен­ное истребление народа и полное запустение сел, которое об­ратилось бы ко вреду их же владельцев, обещает прощение и полное забвение преступлений всем тем, которые возвра­тятся к своим господам». Наконец, 18 марта Сенявский из­дал универсал к отрядам войска, предписывал жолнерам прекратить преследование крестьян и грабежи сел, произво­димые под предлогом усмирения козацкого восстания, так как восстание это окончательно уже усмирено и наказано.

После ухода польского войска, весь 1703 и половина 1704 года прошли в спокойствии. Козацкие полковники прек­ратили наступательное движение на поляков и ограничились устройством и укреплением областей, бывших уже у них в руках. Как Палий в Белой Церкви, так Самусь в Богуславе и Искра в Корсуне укрепляли свои города, расширяли поселе­ния. Очевидно они не отказывались от раз предвзятого на­мерения, только собирались с новыми силами. Но между тем как Самусь и Искра, потерпевшие недавно поражение, дей­ствуют несамоуверенно, отказываются от всякой инициати­вы и беспрестанно осаждают Мазепу, то просьбами о приня­тии их под свой реймент, то домагательством жалования для своих полков, Палий, значительно усилившийся взятием Белой Церкви, окончательным захватом киевского Полесья и приз­нанием своей власти в части Брацлавщины и в днестровском Побережьи, сознает, что время соединения с Россиею еще не пришло, что, напротив того, тесный союз России с Польшею против шведов составляет самый неудобный момент для предложений подобного рода, и потому он их не возобновля­ет, а старается всякие предложения об изъявлении им по­корности королю, как со стороны Польши, так и со стороны России, отклонить под всевозможными предлогами и затя­нуть время, не выпуская из рук того, что раз уже отнято бы­ло от поляков. В киевском Полесьи он продолжал распоря­жаться в шляхетских имениях и не допускал возвращаться в них владельцев; шляхтичи воеводства Киевского, потеряв всякую надежду на помощь гетманов, должны были смири­ться перед Палием. В июле 1703 года они отправили к нему депутацию и просили позволения «безопасно возвратиться в свои имения и собираться на публичные съезды для сове­тов об общественных делах, на которых обязываемся не предпринимать ничего враждебного для пана полковника». В Подолии он применил способ действия, испытанный им не­когда в Полесьи; он, не производя общего нападения, поль­зовался каждым удобным случаем, чтобы водворить свою власть в той или в другой местности по Бугу и Днестру; са­ми крестьяне, после ухода польского войска, нередко приз­навали над собокГ&ласть Палия и изгоняли польские хоруг­ви, оставленные разными панами для охраны их имений. Так, в Стрижавке жители, по совету священника, ударили в набат, напали на жолнеров и выпроводили их из местечка, отняв у них лошадей и оружие. Из Ягорлицкого староства жолнеры должны были бежать, преследуемые местными жи­телями на расстоянии 7 миль. В Хмельницком старостве крестьяне не давали свободного прохода хоругвям, били жолнеров и грабили их обозы. В Ладыжине жители при­звали на помощь из Умани 200 Палиевых Козаков и прогна­ли расположившиеся на зиму хоругви. Укрепляя, таким об­разом, медленно, но постоянно, свои силы, Палий в то же время старался создать, по мере возможности, многочислен­ное и стройное войско. К нему являлись значительные отря­ды запорожцев, зазываемые под предлогом походов на та­тар; самая голытьба принимала стройный вид и превраща­лась в правильные козацкие полки. Тот же священник Лукьянов, на которого «Палиивщина», полунагая, оборван­ная и бездомная, произвела было столь невыгодное впечатле­ние, проезжая на обратном пути, по истечении почти двух лет, восхищается многочисленностью, военной ловкостью, богатством убранства и вооружения Палиевых Козаков и рассказывает, как одно из приятных воспоминаний, о госте­приимном приеме, оказанном в Паволочи проезжим москов­ским купцам в отсутствие Палия его женою.

Между тем, поляки, не находя возможности вытеснить оружием Палия, по-прежнему возобновили, только с боль­шей силой, натиск на него посредством дипломатических сношений с Россией. Польское правительство опять обрати­лось к царю и гетману Мазепе с обычными представлениями о невозможности вести успешно войну против шведов вслед­ствие беспокойства, причиняемого козаками, и с просьбой усмирить их восстание. Петр I отвечал пйсьмом от 25 февра­ля 1703 г. королю Августу; он объяснил, что подвластные ему козаки к восстанию не причастны, что он приказал за­претить им под страхом смертной казни отправляться на правый берег Днепра; что Палий и Самусь— подданые ко­роля и царь не имеет права посылать им распоряжений, что, тем не менее, он посылал им и посылает еще увещатель­ные грамоты с советом прекратить неприятельские отноше­ния к Речи Посполитой. (Действительно, того же числа отп­равлены были Самусю и Палию новые царские увещатель­ные грамоты.) В то же время Мазепа, в свою очередь, побуждаемый как царскими приказаниями, так и отношени­ями польских властей, должен был отписываться на все сто­роны и предпринимать сношения с Палием с целью подчи­нить его полякам — задача и невозможная и нежелатель­ная, по мнению самого Мазепы. Так, 20 февраля он отвечал на пространную ноту, присланную ему польскими гетмана­ми. Он уверял их, что восстание произошло помимо ведома и воли как царя, так и его, Мазепы; что если Самусь и Па­лий и приняли титул полковников войска Его Царского Ве­личества, то они сделали это самовольно, не испросив на это ничьего согласия; что царь приказывал им уже несколько раз смириться и что добился от них обещания не возобнов- л ять нападения на Волынь и на Подолье; что Мазепа устра­шает беспрестанно обоих полковников царским гневом, но не в силах же он принудить Палия к сдаче Белой Церкви; что, наконец, он находит неудобным арестовывать, по желанию польских гетманов, имущество Палия, находящееся в Киеве. Между тем в сношениях с русским правительством Мазепа высказывался несколько яснее; ввиду шаткого положения Палия, стремящегося к России и отталкиваемого ее прави­тельством, он считал возможным воспользоваться временем для приведения в исполнение своих целей; зная и положение дел и стойкость Палия, он чувствовал, что ни Палий не захо­чет никогда добровольно покориться полякам, ни у поляков не будет, по крайней мере долго еще, достаточных сил для того, чтобы его сломить; по призыву обеих сторон русское, правительство, раньше или позже, должно будет порешить дело вмешательством, от которого оно до сих пор воздержи­валось, опасаясь, с одной стороны, нарушить необходимый для шведской войны союз с поляками, с другой стороны — резким поступком оттолкнуть от себя симпатию южнорусско­го народа и собственными руками предать Польше край, ес­тественно стремившийся к соединению с восточной полови­ной Малоросии и возлагавшей все свои надежды на русскую помощь. Но вмешательство русского правительства было не­избежно: обе стороны призывали его и оставаться долго в двусмысленном положении было невозможно. Русское пра­вительство могло, отважившись, наконец, сделать решитель­ный шаг, выбрать одно из двух: или принять Палия под свое покровительство, или изгнать его в угоду полякам; в первом случае Палий поступил бы под реймент Мазепы, но Мазепа этого не желал. Палий пользовался популярностью не толь­ко на правой стороне Днепра, он был представителем и на левой стороне недовольной Мазепой «войсковой и посполи­той черни» и мог составить непреодолимое препятствие для гетмана в преследовании его общественного, шляхетского направления. Мазепа нашел бы в новом подчиненном про­тивника, который мог сосредоточить около себя недовольную массу и разрушить все аристократические затеи гетмана, мо­жет быть свергнуть его по приговору «черной рады».— Ма­зепа, с другой стороны, не желал подчинения Польше запад­ной Украины посредством русского оружия; в таком случае наследованный им от Самойловича титул «гетмана обоих бе­регов Днепра» никогда бы не мог осуществиться на деле. Потому лучшим исходом, по его мнению, был такой образ действия, посредством которого можно бы было возбудить в русском правительстве недоверие к Палию и овладеть его территорией под видом вмешательства в дело по просьбе по- ляков; полякам же можно было не отдавать земли, отнятой у Палия, и привести их мало-помалу к формальной уступке ее России. Уже с начала 1703 года Мазепа начинает подго­товлять этот исход. В сношениях с правительством он бес­престанно обращает его внимание на невозможность заста­вить Козаков и народ западной Украины подчиниться поля­кам; вместе с тем он старается постоянно заподозрить поведение и чистоту намерений Палия, представить его лич­ность единственной помехой в удовлетворении требований поляков и вселить мысли о необходимости поручить Мазепе исполнение вмешательства России. Так, весной 1703 года гетман доносил Головину, что невозможно думать о подчи­нении Украины Польше, так как народ сильно раздражен казнями, которые поляки производили в Подолии; вместе с тем он сообщал, что Палий, недовольный отказами русского правительства, грозит подчиниться полякам и что исполне­ние этого намерения было бы крайне опасно, по поводу вли­яния примера Палия на гетманщину. Летом того же года Мазепа опять сообщил Головину, что Самусь и Искра не мо­гут подчиниться полякам, но настойчиво просят Мазепу при­нять их под свой реймент; Палий же стал к нему относиться с недоверием; он ссорится с Самусем и продолжает грозить сдачею полякам, в случае чего пример его повлечет за собою и запорожцев. Между тем, пока, он отказывается сдать Бе­лую Церковь; не найдут ли полезным в Москве принять предложение Мазепы, состоящее в том, чтобы вызвать Па­лия для свидания в Киев, задержать его там, овладеть Бе­лой Церковью, а потом объявить полякам, что эта крепость может быть им возвращена только впоследствии, после окончания шведской войны? В то же время Мазепа предла­гал и польскому правительству, не поручит ли оно ему от­нять у Палия Белую Церковь, которую иначе он им не воз­вратит ни под каким видом?

Между тем Палия, с самого начала 1703 года, также осаждали со всех сторон требования сдать Белую Церковь полякам; отговариваться ему иногда приходилось довольно трудно. На все требования России и на вопросы Мазепы он отвечал уклончиво, требовал времени, для того чтобы обду­мать, или объявлял, что, может быть, если он окончательно усомнится в возможности поступить в подданство России, то совершенно подчинится полякам; и, в таком случае, считает лишним отдавать им вперед крепость. На требования поля­ков он отвечал также условно: то успокаивал гетманов дру­желюбными письмами, то объявлял им, что он сдал уже Бе­лую Церковь Мазепе и присягнул царю, и без их ведома не может отдать крепости, то, объявлял прямо, что он не отдаст ее ни под каким видом и что они предпринимают напрасный труд, заводя речь об этом предмете; то требовал он, чтобы ему предъявили совместный указ от обоих монархов, то, на­конец, представлял, что он занял крепость из ревности о благе Речи Посполитой; так как при неудачном ходе войны на нее легко могли бы покуситься шведы. Труднее всего бы­ло объяснять Палию тогда, когда приходилось ему тракто­вать с таким лицом, которое могло представить полномочие совместно от России и от Польши; таким лицом, между про­чим, явился в начале 1703 года известный Паткуль; проез­жая через Подолье и Киев на обратном пути из Вены, куда он ездил в качестве посланника Петра I, Паткуль столкнул­ся на дороге с Сенявским, усмирявшим в то время подоль­ских крестьян; последний стал представлять ему, что поляки до того встревожены козацким восстанием, что не могут ве­сти успешно войны со шведами, и просил его, в качестве до­веренного лица русского царя, уговорить Палия к сдаче. Паткуль горячо вызвался исполнить поручение польского гетмана, хвалился, что он скоро принудит Палия к уступчи­вости, взял от Сенявского письменную доверенность для ве­дения переговоров и в сопровождении польского конвоя пое­хал в Белую Церковь. Сенявский просил его, между прочим, разведать силы Палия и известить его, насколько удобно мог бы он покуситься взять Белую Церковь приступом. Между тем на деле дипломатические утонченные приемы Паткуля оказались бессильными перед врожденной хитро­стью и изворотливостью старого козацкого полковника. Вот как описывал сам Паткуль весь ход переговоров: приехав в Белую Церковь, он предъявил Палию королевский универсал и полномочие Сенявского и объявил, что он от имени царя и короля требует от него немедленной сдачи Белой Церкви полякам. Палий понял сейчас же, что Паткуль при случае только взялся исполнить поручение поляков, но что он не имеет царской грамоты для переговоров с ним, и ответил, что он готов сдать крепость, если ему будет предъявлено на то письменное приказание от царя и от Мазепы. «В царском желании ты не должен сомневаться,— сказал Паткуль,— Белая Церковь уступлена полякам еще по договору 1686 го­да, притом, с того времени царь заключил теснейший союз с королем против шведов, так что нарушать договор он и не может желать; ты же мешаешь успешному ведению войны, отвлекаешь польские войска и упрямством своим навлека­ешь на себя гнев царя». «Напротив,— отвечал Палий,— я содействую шведской войне. Занял я Белую Церковь именно из опасения, чтобы она не досталась общим врагам — шве­дам, потому что поляки не имеют достаточных сил и не уме­ют защищать своих крепостей; в моих же руках она безопас­на».— «Если ты взял крепость только на сохранение,— ска­зал Паткуль,— то должен ее возвратить при первом требо­вании владельца. Именем царским прикрываешься не по правде; тебе хорошо известно, что царь удерживается от во­оруженного против тебя вмешательства потому только, что не желает брать на себя разбирательства внутренних дел Речи Посполитой из уважения к королю; но если ты послу­шанием не постараешься сейчас же снискать милости'коро­ля и Речи Посполитой, то царь, по их просьбе, должен будет, в силу трактатов, подать им помощь и выдать тебя на казнь, как бунтовщика». Палий, несмотря на эти доказательства, стоял на своем, требовал письменного царского приказа. Ви­дя его неуступчивость, Паткуль предложил ему заключить с поляками, по крайней мере, перемирие до окончания швед­ской войны; Палий сначала подал вид, как будто он согла­сен, но потом, посмотрев на условия, предложенные Патку- лем, он объявил, что не может о них и речи заводить, не по­советовавшись с Мазепою; Паткуль вспылил, стал кричать, что Палий бунтовщик, недостойный королевской милости, что с ним и не стоит вести переговоров, так как ему чужд страх божий; что царю он будет жаловаться и просить, что­бы он обратил все силы на Палия. Тем и кончился разговор. Паткуль с досадой передавал его в письме к Сенявскому, утверждая, что он, гнушаясь изменниками, не хочет больше иметь с Палием никаких сношений; что, притом, послед­ний — человек бездарный, не умеющий даже мыслить, днем и ночью пьяный, повинуется, вероятно, чьим-то посторонним, враждебным для короля внушениям. Впрочем, он извещал Сенявского, что войска у Палия много и потому он не сове­тует польному гетману предпринимать похода на Белую Церковь, чтобы не рисковать слабых сил Речи Посполитой в борьбе с врагом многочисленным и отчаянным; что, по его мнению, лучше уладить дело так, чтобы крестьян успокоить амнистией, а Палия предоставить царскому гневу, который Паткуль брался возбудить. Мы уже видели, что Сенявский исполнил в точности совет Паткуля; между тем, последний, пррсидев несколько дней в Белой Церкви, оказался вполне обвороженным Палием, и, может быть, не совсем бескорыст­но, совершенно переменил о нем мненир; в следующем пись­ме к Сенявскому же Паткуль ударился в противоположную крайность; он уверял, что Палий — вернейший из подданных короля, что он занял Белую Церковь только вследствие на­стойчивой просьбы коменданта, что недоразумения произош­ли только потому, что поляки относились без внимания и до­верия к представлениям Палия, с которым следовало бы об­ращаться почтительно и милостиво. «Клянусь,— писал Пат- куль,— это единственный человек, который в это время мог бы еще оживить упадшие силы Речи Посполитой».

Несмотря однако на такую изворотливость, которой ему удалось провести самого Паткуля, считавшегося умным и ловким дипломатом, по мнению современников, Палий не был в состоянии побороть обстоятельств, теснивших его со всех сторон. Силы, собранные им, были слишком ничтожны для того, чтобы действия его могли иметь сколько-нибудь не­зависимый характер; враги же его, кроме превосходства сил, имели еще на своей стороне возможность действовать по оп­ределенному плану, стремиться к ясно сознанной цели: поля­ки требовали возврата Белой Церкви и уничтожения козаче- ства; Мазепа стремился к захвату правобережной Украины под свой реймент. Между тем Палий, принять которого Рос­сия окончательно отказалась, не был в состоянии указать цели, к которой он шел; только глубокое сознание народного инстинкта и непреодолимое отвращение к полякам поддер­живало его; единственным же средством к оправданию свое­го существования в сношениях с Россией и с Польшей, с Мазепой и с Паткулем Палий находил в диалектических уловках, в хитрости, в недомолвках и в казуистике; навряд ли и в собственном сознании знал он, к чему может его дове­сти упорная защита — самому себе он мог ответить на этот вопрос неясной надеждой на перемену в будущем обстоя­тельств к лучшему или криком отчаяния: «Ни ляхам, ни ко­му иному Белой Церкви не отдам, разве меня из нее за ноги выволокут!»— писал он Мазепе, допытывавшемуся у него, на какой исход из своего положения может он надеяться? Между тем в выжидательном, загадочном положении долго невозможно было держаться. Все сильные, окружавшие его соседи находили в Палие помеху для интересов, гораздо бо­лее важных, по их мнению, и желали сбыть его с рук. В фев­рале 1704 года Палий получил новую увещательную царс­кую грамоту; тон ее был решительнее прежних: царь требовал покорности королю и сдачи полякам Белой Церкви, угро­жая, в случае отказа, исполнить свое требование силой. В том же году, 19 августа, подписан был в Нарве договор между уполномоченными русскими и польскими, в силу кото­рого участь Палия должна была окончательно решиться — он был пожертвован успешному ходу Шведской войны. В 4-й статье этого договора сказано было: «Понеже Его Королев­ское Величество и светлая Речь Посполитая, по причине ны­нешних обстоятельств, сами против непослушного своего подданного, Палия, права изобрести никак не могут, потому от Его Царского Величества, как друга, соседа и сильного союзника, в таковом деле просили вспоможения. И так, по силе оного союза, Его Царское Величество принимает то на себя, что Палий, добрым ли или худым способом, принужден будет крепости и города, взятые во время бывших недавно в Украине замешательств, возвратить и оные Его Королев­скому Величеству и Речи Посполитой без всяких претензий, как найскорее быть может, а по крайней мёре до предыду­щей кампании, отдать, обещая Палию вечное забвение, если насильно захваченные в оных замешательствах крепости добровольно отданы будут».

Впрочем, Петру I не пришлось приводить в исполнение своего обещания. Мазепа, рассчитывавший воспользоваться наследством Палия, желавший его падения, но стремивший­ся вместе с тем к обладанию заселенным им краем и не до­пускавший мысли о возвращении его полякам, предупредил заключение договора. В июле Палий находился уже в зато­чении, а Мазепа владел Белой Церковью и назначал нового на его место полковника. Еще в апреле Мазепа получил цар­ский указ, предписывавший ему выступить со всем войском в поход в польские владения против шведов и их привержен­цев. В начале мая он переправился через Днепр в Киев и призвал в свой лагерь полковников, живших на правом бе­регу Днепра, для участия в общем походе; к нему явились: Искра, Самусь, передавший Мазепе полученные некогда от короля бунчук, булаву и королевскую грамоту на гетманс­кое звание; явился и Палий, полагая, что наконец пришло время Желанного исхода из его трудного положения, что сам гетман, зазывая его в общий поход в Польшу, заявляет о принятии его, наконец, под свою власть и о воссоединении обеих половин Малороссии. Призыв Мазепы имел такое зна­чение не только в глазах одного Палия; весь народ смотрел на приход Мазепы в Белоцерковщину, как на акт принятия во владение этой области; Палий, имевший постоянные сно­шения с крестьянами в Брацлавщине и Подолии, думал, что теперь именно настало время привести в исполнение замы­сел, не удавшийся в 1702 году Самусю, что после соединения с Мазепою, козацкие силы будут в состоянии поддержать с должной силой крестьянское восстание и окончательно осво­бодить от Польши Украину до Днепра и Случи. Агенты Па­лия отправились в Брацлавщину и стали взывать народ к оружию. Вот интересный эпизод, представляющий наглядно как их образ действия, так и настроение народа, а равно и ту степень чисто личного, эгоистического отношения к делу, которым проникнуто было шляхетское общество.

Восстание началось с Немирова, значение которого для поляков уже выше было рассказано. Жители Немирова при-

нимали горячеє участие в восстании 1702 года и дорого за него поплатились. Город принадлежал киевскому воеводе, Иосифу Потоцкому, отличавшемуся особенной жестокостью при усмирении восстания; желая показать грозный пример крестьянам, Потоцкий казнил смертью несколько тысяч лю­дей, взятых им из собственных его имений: волостей Неми­ровской и Константиновской. Между прочими один из нача­льников местного восстания, Борысенко, был убит сотником надворных Козаков Потоцкого — Олексием и голова его до­ставлена воеводе как трофей. Теперь в Немиров приехал по указанию Палия брат убитого—Грицько Борысенко, зани­мавший должность сотника в Погребыщах, в полку Палие- вом; в городе он встретил убийцу брата, застрелил его не­медленно и стал проповедывать жителям, что теперь пришла настоящая пора избавиться от панов. Жители взволнова­лись, но, не доверяя вполне Борысенку, не решались первые начинать дела, пока, наконец, странный случай не сообщил им последнего толчка. В то время случайно проезжал через Немиров по своим делам подольский шляхтич — Пирха; на рынке его остановила толпа крестьян; узнав в чем дело, Пирха, как человек находчивый, сейчас же придумал сред­ство выйти из затруднительного положения и очистить себе дорогу: он вынял из подушки своего седла связку бумаг, пока­зал ее крестьянам, объявляя, что они его задержать не сме­ют, потому что он везет важные королевские приказания; он стал тут же читать и толковать мнимый универсал; король, по его словам, рассердился на панов за то, что они приста­ют к шведам и бунтуют против короля, и потому приказывает крестьянам бить их. «Вот пришли ляхи под Сеняву,— приба­вил Пирха,— они собираются истреблять вас, ступайте же сейчас, гоните их, бейте как бунтовщиков и заставьте поко­риться королю». Сказка имела полный успех. Пирха торже­ственно выехал из города, играя роль важного доверенного у короля лица, он отправился домой, вероятно, весьма дово­льный своей находчивостью. Крестьяне также обрадовались. Борысенко, значит, говорил правду; его действительно пос­лал Палий, а заодно с Палием против шляхты действует не только Мазепа, но и сам король. В Немирове ударили в на­бат, сошлись жители из соседних сел, составились козацкие сотни; сотники Борысенко, Наливайко из Кернасовки и Иван Асаул, исполняя поручение Пирхи, отправились под Сеняву; там стояла действительно польская хоругвь; немировцы на­пали на нее врасплох на рассвете, жолнеров изрубили, пора­нили и разогнали, многих захватили в плен и перевязали; взятых лошадей, оружие, значок, бубны и -пленных отправи­ли торжественно к Палию в Хвастов. Восстание стало быст- ро распространяться по Брацлавщине, начальство над ним принял бежавший в 1702 году в Молдавию полковник Шпак, у него вскоре оказалось 600 человек войска, кроме того, вез­де собирались своевольные купы, стали убивать, грабить и изгонять шляхту. В половине июля съехались на сеймик по­дольские шляхтичи и порешили поголовно ополчиться, но, не доверяя собственным силам, они просили короля усилить гарнизон каменецкой крепости, на защиту Подолья отрядить мольного гетмана и потребовать от Мазепы отозвания Шпа­ка. Хотя последнее требование и было исполнено, но волне­ние народа долго еще не могло успокоиться. В следующем году власти польские хлопотали еще о том, чтобы разгонять своевольные купы, чтобы ловить, судить, казнить и не давать укрываться составлявшему их «гультяйству».

Но крестьянского восстания Мазепа именно не желал; мечтая о присоединении западной Украины, он, может быть, рассчитывал найти в ней подкрепление в готовом уже шля­хетском сословии для проведения своего общественного иде­ала в Малороссии — по крайней мере существование такой надежды можно предполагать по тону универсалов, издан­ных им к шляхте занятых им областей и по той силе озлобле­ния, с которой он жалуется в письме к Головину на возбуж­дение Палием подобного «гультайства». Вероятно, как изве­стие, полученное Мазепой о переговорах поляков с русскими уполномоченными относительно Палия и желание опередить заключение ими условий, так и нелюбое ему крестьянское восстание заставили Мазепу ускорить развязку давно им за­думанного плана — он решился не идти в Польшу прежде чем участь Палия не будет решена. Почти 3 месяца —с на­чала мая до конца июля — посвятил Мазепа для этой цели: все это время он простоял лагерем около Хвастова: в начале у могилы Перепятыхи, потом под Паволочью и вел деятель­ную переписку с Головиным, желая доказать необходимость смены Палия. Он обвинял белоцерковского полковника в со­вершенной неспособности и в постоянном пьянстве. «Уже 4 недели, писал он 3-го июня, как в обозе при мне находится и постоянно пьян и день и ночь: ни разу я не видел его трез­вого». Далее Мазепа жаловался, что помимо его воли Па- лиево гультяйство стало разорять поляков по Днестру и Бу­гу и врываться даже в Молдавию, что он представлял пол­ковнику, что по царскому указу не следует разорять поля­ков, «но он ничего не слушает, рациями говорить с ним трудно, ничего не понимает, потому что ум его помрачен пов­седневным пьянством... без страха Божия и без разума жи­вет и гультяйство также единонравное себе держит, которое ни о чем больше не мыслит, только о грабительстве и о кро­ви невинной и никогда никакой власти и начальства над co­бой иметь не хочет». Но самое сильное обвинение со стороны Мазепы состояло в измене (?), он утверждал, что Палий действует заодно со шведами и что подговаривает народ держаться Любомирских. Сколь ни нелепо было это обвине­ние, Головин, вероятно из потачки гетману, предложил Ма­зепе вызвать Палия в Москву или арестовать его, в случае если он добудет явные улики связи его со шведами. Палий отказался ехать в Москву, «я здоровьем слаб,— сказал он,— да и незачем туда ехать». Мазепе оставалось добыть улики мнимой измены; они и были отысканы, хотя и весьма подозрительного свойства. Он объявил Головину, что еврей, арендатор хвастовский, показал, что он, по поручению Па­лия, ездил к Любомирским и посредством словесных перего­воров скрепил их союз с Палием, что Любомирский обещал жалование от шведского короля и уступку в потомственное владение Белой Церкви. Палий же взаимно обещал помо­гать Любомирским против Августа II и извещать шведов о движении и силах русских и козацких войск. Это показание еврея подтвердил, по словам Мазепы, какой-то священник Карасевич. Улики эти показались Мазепе достаточными для того, чтобы арестовать своего противника, но Мазепа не же­лал исполнить своего умысла в Хвастовщине, среди предан­ного Палию народонаселения. В последних числах июля он снял лагерь из-под Паволочи и перешел в Бердичев, здесь, по словам народного предания, он пригласил Палия на «бен­кет» (пир) и, напоив допьяна, приказал отнести в темницу^[CC]. Вслед за тем он отправил 1-го августа универсал к хвастов­ским жителям, в котором объявил им: «Иж отдаливши для певных причин пана Семена Палия от уряду полковництва, вручилисмо тот уряд полковничий пану Михайлу Омельчен- кови, яко справному и благоразумному человекови, позваля- ючи оному всякни межи вами порядки управляти и все, що кольвек належить до оного старшенства, справовати... Он зась знатымет як добрых миловати и на оных респект оказо- вати, так злых и проступных слушным каранем наказовати». Сопротивление со стороны хвастовцев было невозможно; вся их военная сила была в лагере Мазепы; из приближенных к Палию людей одни были задобрены Мазепой, подобно зя­тю его, Антонию Танскому, и племяннику, Чесноку^[CCI]; другие, подобно пасынку Палия—Семашку, разделили его участь. Несколько сот Козаков, оставленных Палием в Белой Церк­ви в качестве гарнизона, не захотели было сдать крепости: «умрем тут все, а не поддадимся,— говорили они,— коли не­ма нашого батька»,— но и они должны были уступить; мещане белоцерковские не желали испытывать осады, исход которой был несомненный и отворили ворота новому полковнику. Чтобы задобрить общественное мнение, козакам и посоль­ству выданы были на разграбление лошади, стада и хозяй­ство пленного полковника. Казна его, оружие, одежда и бо­лее ценные вещи были описаны комиссией, назначенной гет­маном, и отобраны в гетманскую казну, часть этого имуще­ства была впоследствии препровождена в Москву.

Между тем Мазепа продолжил свой поход из Бердичева, он остановился только на берегах Случи и стал лагерем у го­рода Любара. Здесь он простоял до осени и торжествовал, не скрываясь, по поводу принятия во владение западной Украины. Достигши заветной по козацким понятиям реки, «он под Любаром, на границе, могилу большую войском вы­сыпал», и ясно заявлял русскому правительству мнение, что западной Украины не следует отдавать полякам. «Изволили вы желать,— писал он Головину, чтоб я сообщил вам мое мнение об уступке полякам сей стороны Украины... предпо­лагаю, что много есть трудностей и препон в исполнении се­го... главное же неудобство: близкое в таком случае сосед­ство поляков с запорожцами и Крымом». Далее он напоми­нал, что земли эти не были уступлены полякам по трактату 1686 года, а только временно оставлены в их пользование, впредь до окончательного соглашения и размежевания, и за­ключает следующими словами: «Города сии должны остава­ться непременно за Великим Государем, ибо, если они отой­дут во владение поляков, то, кроме многих других затрудне­ний, все малороссияне перейдут на сию сторону Днепра, избегая повинностей, особливо из порубежных полков: Пе­реяславского, Дубенского и Миргородского, которых жители имеют многие старинные грунты и угодия на сей стороне». Та­ким образом, удалив Палия, Мазепа ясно высказывает как желание удержать за собой заселенные им земли, так и стремление ограничить развившееся при Палие переселение с левой стороны Днепра народа, уходившего на привольные слободы, «избегая повинностей», которые все более и более налагала на него старшина и знать войсковая. Между тем пока Мазепа овладевал краем и мечтал о том устройстве, которое назначал ему мысленно, Палий, вместе с пасынком, из Любарского лагеря^[CCII] был отправлен в тюрьму в Батурин, держался там за крепким караулом и, наконец, был передан на руки русским властям. Его отправили в отдаленнейшее из известных тогда мест ссылки — в Енисейск. Отдаленность и безвыходность этого заточения до того поразила народ, что в легендах он ее изображает или под видом огромной башни, в которую Мазепа приказал живьем «замуровать» любимого народного предводителя, или в образе глубокой темницы, ключи от которой были брошены в море и потом только чудом можно было освободить из нее пленника.

Между тем, Мазепа, сломивши представителя демокра­тических народных стремлений, спешил успокоить шляхту занятого им края и войти с ней в дружелюбные сношения. Еще на пути из Хвастова в Бердичев Мазепа разослал из лагеря под Паволочью универсал к дворянам Киевского вое­водства, в котором он удостоверял шляхту, что он пришел в границы Речи Посполитой в качестве союзника, на помощь против общих врагов — шведов: он уверял, что удержит свое войско от всяких притеснений жителей и приглашал дворян не оставлять своих домов и не бояться крестьянского восстания, за усмирение которого Мазепа ручался. «Мы пришли,— сказано в универсале,— не для того, абысмы яко­вую своевольному народови до седиции и бунтов противко панов и державцев своих и до выламованяся з належитого послушенства и подданства подавали оказию и отуху... Пос­политый народ, в подданстве помянутых, вельможных их ми­лостей панов обывателей воеводства Киевского зостаючий, сим универсалом нашим упоминаем, абы в належитом ку паном, державцем и посессором своим послушенстве знай- дуючися, найменшого нигде не вщинали до бунтов шемраня: которые, если бы где мели показатися, тоди мы по собе де- кляруем, иж сами розкажем оные всмиряти, и яко неприяте­лей таковых бунтовщиков зносити». В этом духе Мазепа продолжал постоянно действовать в отношении к шляхте. Во время стоянки под Любаром он не только не наносил никаких кривд и притеснений, но даже снаряжал шляхтичам в села и местечка сберегательную стражу. В конце сентября он при­нимал посольство от дворян Киевского воеводства, явившееся к нему с изъявлением благодарности и дружбы. В то же вре­мя, приняв под свою команду полк Шпака, он отозвал его из Подолия и прекратил» таким образом, разгоравшееся там крестьянское восстание. В следующем году депутаты дворян Подольского воеводства являлись к гетману с изъявлением признательности за удержание Козаков от грабежей и с про­сьбой обратить особенное внимание на полки Самуся» Искры и Шпака, так как они ведут себя не так скромно как осталь­ные. Впоследствии, заметив» что волынские дворяне тяготи­лись продолжительным постоем Козаков в их воеводстве, Мазепа предложил им в своем универсале свезти следующий из Волыни провиант в Брест-Литовский и обещал в таком случае перевести свои войска на квартиры в Литву.

Но доброе согласие гетмана с дворянами не могло быть продолжительно: козаки и шляхта были два начала непри­миримые. Несмотря на все старания гетмана, козаки не мог­ли при случае не задеть шляхетских интересов. Первую при­чину разлада составил -вопрос о содержании козацкого вой­ска, так как козаки явились в качестве союзников, то Речь Посполитая должна была содержать их на свой счет; до­ставка провианта лежала на обязанности дворян тех вое­водств, в которых козаки квартировали, между тем шляхти­чи привыкли не исполнять вовсе общественных повинностей и требование исполнения их считали насилием. Чтобы про­кормить войско, во время постоянных переходов чрез Во­лынь, Чермную Русь, Холмскую землю, Литву, Мазепа при­нужден был то налагать контрибуции на имения панов шведской партии, то собирать деньги с католического духо­венства и церквей, то, наконец, силой отбирать провиант у шляхты; при таком способе кормления дело не могло обой­тись без взаимных оскорблений; то шляхтичи жаловались, что козаки при сборе провианта грабят их дворы, разруша­ют села, сжигают постройки, убивают крестьян; то козаки жаловались в свою очередь на шляхтичей, что они не только не дают провианта, но убивают Козаков, отлучающихся еди­нично для собирания фуража. Притом в состав войска Ма­зепы вошли полки: Самуся, Искры, Шпака, Танского, при­нявшего начальство над белоцерковскими козаками, находив­шимися в лагере во время смены Палия. Полки эти, состо­явшие из «палиивщины», были до того враждебны шлях­те, что никакие предписания Мазепы не могли удержать их. Они при каждом удобном случае разоряли шляхетские дворы, убивали шляхтичей, уничтожали дворянские доку­менты и т. п. При появлении их нередко даже обнаружива­лись крестьянские волнения, и.местные жители, называясь козаками, принимались грабить панов и евреев. В терри­тории, повиновавшейся некогда Палию, нечего было и ду­мать о восстановлении шляхетских порядков. Шляхтичи, имевшие поместья в Белоцерковщине и Полесьи, обращались напрасно с прошениями и подарками как к Мазепе, так и к новому белоцерковскому полковнику, Омельяновичу; нес­мотря на их распоряжения, крестьяне отказывались от пови­новения шляхте и объявляли полковнику посредством депу­таций, что они будут, как было при Палие, платить дань од­ному только козацкому полковнику; сторону крестьян дер­жали и козаки, и водворить шляхту, по крайней мере в ско­ром времени, старшина должна была отказаться. Со време­нем и сам Мазепа охладел значительно к шляхте, жало­вавшейся неоднократно на него царю, Меньшикову и другим русским начальникам; он нашел, по своему мнению, гораздо более верный способ для осуществления своих целей — во время пребывания на Волыни он вошел в сношения с Ле­щинским и с Карлом XII и рассчитывал посредством их по­мощи, помимо шляхты, остаться единственным владетелем и распорядителем не только западной, но и восточной Украи­ны. Потому впоследствии он мало обращал внимания на жа­лобы дворян, так что после его падения русское правитель­ство, вследствие настойчивого требования поляков, должно было назначить особую комиссию для разбирательства жа­лоб шляхты на притеснения, испытанные ею от Козаков.

Между тем, пока Мазепа предпринимал походы в разные концы Речи Посполитой: под Львов, Замостье, Дубно, Минск и т. д. Украина между Днепром, Случью и Днестром была в полной от него зависимости: полковники и старшины в ней еще не обжились и не успели заявить своих притяза­ний на владение землями и на закрепощение народа, послед­ний удерживал отношения к козакам, установленные Пали- ем — он платил дань в войсковую казну, оставался свобод­ным и пользовался беспрепятственно землей; притом земли было много, не только не приходилось спорить за владение ею, но беспрестанно, до окончательного падения козаччины, прибывали новые поселенцы из-за Днепра, из Молдавии, из Полесья и Литвы и селились на пустопорожних полях. Край принимал все более и более правильное козацкое устройст­во. В 1709 году в нем было уже 7 козацких полков: Белоцер­ковский, Чигиринский, Богуславский, Уманский, Корсунский, Брацлавский и Могилевский. Полковниками в двух послед­них были два молдавские выходца: Иван Григораш, называ­емый также Иваненко, и Савва Волошин. Они принадлежа­ли, подобно Шпаку, к числу начальников крестьян, восстав­ших во время похода Самуся в 1702 году, скрылись тогда, после усмирения восстания, за Днестр и теперь появились опять в Украине¹; находясь на черте Украины, порубежной с поляками, они продолжали раздвигать ее на счет шляхты: вытесняли последнюю из имений, убивали сопротивлявших­ся и причисляли их села и города к своим полкам. Иваненко овладел Винницей и Брацлавлем. По жалобе подольской шляхты русские власти неоднократно должны были предп­ринимать меры для усмирения их; но распоряжения остава­лись бесплодными до последнего падения козачества на пра­вой стороне Днепра. В Чигиринском полку поставлен был, после восстановления оного, полковником — Галаган. В Бо­гуславском — продолжал начальствовать Самусь. Он про­жил в звании богуславского полковника до 1713 года. О су­ществовании его остались, по крайней мере, следующие сле­ды. В 1709 году, во время Полтавской битвы, Самусь, опасаясь за безопасность части своего семейства, находив­шегося на левой стороне Днепра, в Чигрин-Дуброве, выхло­потал от киевского губернатора, князя Голицына, паспорт для переезда внучатам своим^{[CCIII] [CCIV] из Чигрин-Дубровы в Богус- лав. В 1711 году он присылал сына в Киев извещать того же князя Голицына о намерениях и действиях самозванного гетмана Орлика. Наконец, в 1713 году он отказал по заве­щанию Межигорскому монастырю, в котором по преданию и был похоронен, свой «млын в Богуславлю, ниже нового мосту на сазе стоячий», а также лес с садом и другими грун­тами и 500 червонцев «за свой похорон и поминание».}

В Белоцерковском полку до 1709 года занимал дол­жность полковника Михайло Омельянович; хотя он, подобно всем остальным полковникам западной Украины, не после­довал за Мазепой во время его измены, но русские началь­ствующие люди не доверяли ему как родственнику Мазепы, возведенному последним в должность полковника. В апреле 1709 года он, по соглашению князя Голицына с гетманом Скоропадским, был арестован и препровожден сначала в Киев, потом в Глухов. Место его занял опять возвращенный из Сибири Палий. Конечно, немедленно после того как обна­ружилась измена Мазепы, сделано было Петром I распоря­жение о возвращении Палия из ссылки. Кроме желания за­гладить несправедливость, учиненную по проискам и клеве- там Мазепы, возвращение его было ускорено вероятно и потому, чтобы противопоставить личность, популярную и лю­бимую народом, Мазепе и, таким образом, подорвать окон­чательно Значение и авторитет последнего. Уже в начале 1709 года «велыким постом, весняною погодою,— по словам народной думы,—,став Семен Палий до Билого Царя прыбу- ваты». В последних числах марта он прибыл в Воронеж, где «зело изрядно принят и награжден его Царского Величества милостью». 30 марта он был отправлен к гетману Скоропад­скому, которому поручено было: «держать его при себе до указу, иметь его во всей любительнейшей приязни и употреб­лять его в нынешних воинских действиях и случаях по своему рассмотрению и смотря по тамошнему состоянию». 3-го июня Палий находился в лагере Скоропадского под Багач­кою, где выхлопотал у гетмана универсал о возвращении ему движимого имущества, разграбленного некогда козака­ми с разрешения Мазепы. 27 июня он, по свидетельству ле­тописей, «удостоился видети Царского Величества победу над шведами под Полтавою — где, бывши уже немощным, обаче на коне, аще и поддерживанием ездячи, понуждал войско, дабы неприятелю зломанному не дали обозретися». В самый день Полтавской битвы Палий надписал в дар Ме­жигорскому монастырю свое Евангелие в золочено-серебря- ном окладе по черному бархату, хранившееся впоследствии в этой обители, и, вслед за тем, набравши отряд Козаков, от­правился в свою Хвастовщину, где уже со времени его воз­вращения ожидали его, как законного преемника смененного полковника Омельяновича^[CCV]. Явившись в Хвастов, Палий немедленно возвратился к. прежнему своему образу дейст­вия: он опять расставил Козаков своих на Полесьи и стал вытеснять шляхтичей из порубежных сел; еще до его приез­да, сейчас после смены Омельяновича, крестьяне многих во­лостей: Горностайпольской, Козаревской, Бородянской объ­явили себя козаками, записались в компут Белоцерковского полка, отказали в повиновении помещикам и перестали от­бывать им барщину и давать доходы. Палий принял их под свое покровительство и стал теснить остальную шляхту. 10 сентября шляхта Киевского воеводства отправила депу­татов к киевскому губернатору, князю Голицыну, жалуясь, что «козаки белоцерковские и хвастовские, неизвестно по своей ли воле, или по приказанию полковника Палия? пере- шедши границу, по сю сторону реки Ирпеня врываются в на­ши села, отнимают у нас медовые дани и препятствуют вла­деть имениями». В начале генваря 1710 года шляхта киевс­кая отправляла с той же целью депутатов к королю и к князю Меньшикову; в инструкции, данной этим депутатам, сказано было между прочим: «Депутаты будут просить сиятельного князя, дабы он оказал нам милость удержанием пана пол­ковника Палия от притеснений обывателей нашего воеводст­ва и запретом ему расставлять Козаков своих в поветах Ов- руцком и Житомирском».

Между тем, в Москве, несмотря на фактическое облада­ние западной Украиной еще с 1704 года, правительство не порешило окончательно, следует ли удержать эту область за собой или возвратить ее полякам. Последние при каждом удобном случае напоминали царю о своих притязаниях на местность, в которой сформировались уже козацкие поселе­ния, признававшие над собой власть левобережного гетма­на, и которую после Полтавской битвы заняли русские вой­ска, преследовавшие бежавшего в Турцию шведского коро­ля. Царь отвечал обыкновенно на польские домогательства, что он не отказывается возвратить Речи Посполитой Украи­ну, но что он не может этого сделать до тех пор, пока в По­льше будут бороться две партии, из которых одна — Лещин­ского, положительно ему враждебна. Но после Полтавской битвы, когда партия Лещинского окончательно пала, Петр думал действительно возвратить полякам Украину. Потому 3 сентября 1709 года, возвращая Палию полковничью дол­жность, царь не называет его в грамоте полковником бело- церковским, а только охотницким, и подчиняет его строго власти гетмана Скоропадского; последнему же было предпи­сано удерживать как Иваненка и Савву, так и Палия от столкновений с поляками; когда же жалобы шляхтичей на последнего стали поступать все чаще и чаще как к гетману, так и к русским начальникам, то в ноябре 1709 года князь Григорий Долгорукий писал о нем Скоропадскому: «О нес­покойном Палие ныне мне здесь, за отлучением двора, слу­жить Вашему Превосходительству невозможно... чаю, что ему, Палию, в тех местах быть недолго, понеже при поль­ской раде, та заднепрская Украина Его Высокомонаршим указом отдается по прежнему во владение полякам». Неиз­вестно, какое влияние имела бы эта мнительность правитель­ства на судьбу Палия, но он до возврата Украины полякам не дожил. В 1710 году 10 января последний раз встречаем переписку о Палие: именно канцлер Головкин в письме к Скоропадскому поручает последнему запретить Палию вести переписку с турецкими пашами без ведома гетмана. Чрез полтора месяца, в первых числах марта, Танский ищет уже у Скоропадского назначения на должность Белоцерковского полковника, вакантную за смертью Палия. В конце того же года король Август раздает уже староства, находившиеся в районе, занятом Палием; так, 18 ноября он дает грамоту полковнику Самсону Бомбеку на Романовское староство, «оставшееся без владельца после смерти храброго Палия». Итак, хотя точно не можем указать времени смерти Палия, но можем утверждать с достоверностью, что она последова­ла между 10 числом января и 1 марта в 1710 году. По всей вероятности старый полковник был похоронен в Межигорс- ком монастыре, обители уважаемой им более других при жиз­ни; по крайней мере, до конца существования монастыря в Святодуховской его церкви висел портрет Палия рядом с портретами Богдана Хмельницкого и Евстафия Гоголя. Над портретом, на ветхом коврике Палия, висела его сабля без рукоятки и его полковницкий серебряный пернач с тремя перьями.

Места белоцерковского полковника после смерти Палия добивался у гетмана зять его, охотницкий полковник Антон Танский. Танский в последнее время доказал верность царю; он, при первом известии об измене Мазепы, оставил послед­него и был одним из более верных и деятельных поборников Скоропадского; но, оказавшись благонадежным в политиче­ском отношении, Танский, по личному характеру своему, представлял один из более безнравственных типов тогдаш­ней козацкой старшины: честолюбивый и своекорыстный, он не разбирал средств там, где чуял поживу, низкопоклонный с сильными, он опирался на них для того, чтобы своевольни­чать со слабыми: благонадежность его была скорее плодом расчета, никогда его не обманывавшего, чем глубокого убеждения; по крайней мере, так заставляла думать минув­шая его карьера; выдвинутый тестем своим, Палием, он его оставил в минуту падения, взяв от Мазепы в подарок неско­лько сел и перешел на сторону последнего; потом оставил он и Мазепу, в свою очередь, когда оказалось, что сила перес­тала быть на его стороне и, сблизившись с Скоропадским, решился, пользуясь уступчивостью и слабостью характера этого гетмана, улучшить свое благосостояние докучливыми домагательствами. Он стал требовать Белоцерковского пол­ка, рассчитывая как на повышение в должности, так и на возможность обогатиться на счет шляхты, пользуясь отно­шениями, установленными к ней Палием.

Между тем Скоропадский, не решавшийся ни на отказ Такскому, по мягкости нрава, ни на полное его удовлетворе­ние, по причине известной ему нерешительности отношений русского правительства к западной Украине, выбрал сред­ний путь, полумеру: он назначил Танского наказным Бело­церковским полковником и извинился в этом назначении пе­ред канцлером, объясняя свой поступок докучливостью Тан­ского; Головкин одобрил распоряжение гетмана, и Танский отправился в Белую Церковь в начале марта 1710 года. Пос­ле его прибытия шляхта киевская отправила к нему посоль­ство с просьбой отменить стеснительные для нее распоряже­ния Палия. Неизвестно, что отвечал Танский, но, вероятно, он на время приудержался от наступательного движения на Полесье; по крайней мере, до конца 1710 года жалоб на него со стороны шляхты не было. Время это Танский употребил на то, чтобы обеспечиться со стороны России, и цели этой он достиг заискиванием дружбы и заявлением преданности ближайшему русскому начальнику, киевскому губернатору князю Голицыну.

Между тем, с концом 1710 года обстоятельства перемени­лись. Петр I задумал войну с Турцией, вызванную как инт­ригами и влиянием при турецком дворе Карла XII, так и призывом России на помощь угнетенным христьянам Бал­канского полуострова. Для того, чтобы вести успешно войну с турками и иметь прочное влияние на дела Придунайского края, России необходимо было обеспечить за собой владение западной Украиной. Это значение последней области пони­мал и Карл XII и потому, пока русские войска собирались к походу, он, желая предупредить их и занять страну, ле­жавшую на пути в Турцию, собрал все, бывшие у него под рукой, силы и бросил их на западную Украину. Пестрая тол­па, состоявшая из белогородской и буджацкой татарских орд под начальством самого хана, из польских хоругвей шведской партии, находившихся в Бендерах при Карле XII под начальством киевского воеводы Иосифа Потоцкого, свирепствовавшего некогда над подольскими крестьянами в 1702 году, и старосты Галецкого, некогда белоцерковского коменданта, сдавшего эту крепость Палию в том же 1702 го-, ду, из запорожцев, изгнанных из Сечи Петром I, и из горсти Козаков, ушедших в Бендеры вместе с Мазепой в 1709 го­ду,— вся эта разнородная сборная дружина перешла в на­чале марта 1711 года через Днестр и рассеялась по запад­ной Украине; главное начальство над этим войском принял избранный бывшей В Бендерах козацкой старшиной гетман Филип Орлик. Он предпослал своему вторжению «прелест­ные универсалы» к жителям края. Неожиданное вторжение Орлика застало и войска, и жителей, и начальников врасп­лох. Жители, наскучив неопределенным положением, не при­нятые окончательно Россией и постоянно угрожаемые выда­чей полякам, притом недовольные внутренним управлением полковников, наставленных Мазепою и Скоропадским, не оказывали сопротивления; большинство их осталось индиффе­рентными при приближении Орлика; не желая испытывать борьбы с ним и мести его дружины, местечка и города сдава­лись, многие даже, подобно богуславцам и корсунцам, под­давались на его прелести и приставали к нему; русские на­чальники, не доверяя правобережным полковникам, требо­вали, чтобы они прислали жен и семейства свои в Киев, для большей якобы безопасности; князь Голицын советовал Ско­ропадскому согнать жителей в крепости или поближе к Днепру, села же и местечка сжечь; но исполнить советы и приказания было некогда. Орлик овладел Немировом, раз­бил под Лысянкой генерального асаула Бутовича, отправ­ленного против него Скоропадским, овладел Богуславским и Корсунским полками. Самусь, напрасно просивший помо­щи, должен был уступить. Только Галаган и Танский успели собрать кое-какие силы и заперлись в своих полковых горо­дах. Князь Голицын ободрял их, обещал скорую помощь, на­поминая Танскому верность его тестя, советовал подражать его примеру и держаться в Белой Церкви. Но пока помощь могла быть прислана, силы Орлика начали сами собой бы­стро таять и ему нечем было поддержать свой успех. Его разнородная дружина пошла в разброд. Татары, поживив­шись добычей, разрушив все церкви и монастыри в южной Украине и расхитив их имущество, повернули вместе с ханом в низовья Днепра, под предлогом, что они будут действовать там против русских крепостей. Галецкий, командовавший поляками, отправился в Полесье и на Волынь, с намерением оживить шведскую шляхетскую партию и поддержать Потоц­кого, ворвавшегося в Речь Посполитую со стороны Чермной Руси. Орлик с незначительным количеством оставшихся та­тар и поляков, с запорожцами и своими козаками, набрав сколько можно было богуславцев и корсунцев, подступил 25 марта под Белую Церковь: но две его попытки на приступ были отбиты; он удалился в Хвастов и, вскоре, услышав о приближении русских войск, ретировался обратно за Днестр.. Набег его остался без последствий, но он указал русскому правительству всю важность западной Украины при столкновении с Турцией. Очевидно было, что если война турецкая будет иметь успешный исход, то России невозмож­но будет возвратить Украину Польше, так как при этом условии не могли быть упрочены никакие выгоды, получен­ные в случае удачного исхода похода на Дунае. От исхода турецкой войны зависела таким образом участь западной Украины.

Между тем Танский, почувствовав еще в конце 1710 года эту перемену взгляда русского правительства на Украину, стал действовать смелее; в феврале 1711 года он был обеспе­чен доказательством безошибочности своего наблюдения: Скоропадский прислал ему грамоту на должность «совер­шенного» белоцерковского полковника. Ободренный таким образом, Танский начал свою деятельность с того, что вос­пользовался обстоятельствами, созданными Палием в киев­ском Полесьи, и стал эксплуатировать шляхетские имения и села, поселенные в Хвастовщине, в свою пользу. Шляхта киевская, обрадованная смертью Палия, помышляла было уже о возврате в свои имения, о восстановлении земских сборов с воеводства, шляхетских гродских судов, о возвра­щении Белой Церкви, содержании в ней гарнизона на своем жаловании и т. п. Вскоре ей пришлось разочароваться; вза­мен Палия являлась личность, правда не столько враждеб­ная дворянам по принципу, но зато не менее Палия стесняв­шая шляхту в пользовании имуществом. В течение года шляхта киевская трижды собирается на сеймики и каждый раз ограничивается отправкою писем к Танскому и по­сольств с плачевными на него жалобами: к королю, поль­ским гетманам, к Скоропадскому, к князю Голицыну, к фельдмаршалу Шереметеву, к князю Меньшикову, наконец, к самому Петру I. В инструкциях, выданных своим послам, шляхта говорит: «Козаки по прежнему занимают наши име­ния в окрестностях: Житомира, Хвастова, Белой Церкви, Бердичева, Бышева, Котельни, Паволочи и Овруча... пан Танский, полковник Хвастовский, не допускает нас собирать доходы и подати даже в тех местах, где козаки его временно.только занимают квартиры в качестве союзников Речи Пос­политой... и причиняет нам невыносимые кривды. Он, как пьявка, сосет кровь из подданных наших и имения наши до того разоряет, что к ним можно применить слова: «где стоя­ла Троя, там теперь волнуется созревшая жатва!» Но в на­ших селах даже и жатва не волнуется, они превращены в го­лую пустыню!... пан Танский, вопреки трактатам и установ­ленным границам, засел на нашей земле и не только владеет имениями нашими шляхетскими, но из них сосет, как крово­пийца, дымовую подать, принуждая нас давать ежемесячно деньги и провиант, причиняя нам разные непристойности, вредные для нашей свободы и неприличные дворянскому на­шему званию».

Но на этот раз судьба выручила шляхту. Вследствие неу­дачного похода на Дунае, Петр I заключил Прутский дого­вор. В числе его статей русское правительство обязывалось отказаться от Украины и вывести свои войска из пределов Речи Посполитой. На исполнении этих статей Турция наста­ивала безотступно и, после долгих переговоров, они были окончательно подтверждены в 1713 году. Таким образом, неблагополучный исход турецкого похода порешил на этот раз судьбу западной Украины — козачество должно было уступить в ней место шляхетству. 23 сентября 1711 года был издан указ царский, в котором сказано было, что «тогобоч- ную, заднепрскую Украину надлежит оставить полякам, та­мошним же полковникам, с полковою, сотенною и рядовою козацкою старшиною, с козаками и протчими, в подданстве нашем верно быть желающими, з женами и детьми, с их дви­жимыми пожитками, на жилище перейти в Малую Россию, в тамошние полки, где кто пожелает... со всех местечек, сел и деревень обитателей перевесть в Малую Россию и тем зем­лям быть впусте всегда». Итак, указ предполагал возвратить западную Украину к тому положению запустения, в котором она находилась до 1683 года — восстановить опять пустыню, начинавшую заселяться медленно и с большими усилиями. Гетман Скоропадский и козацкая старшина принялись рев­ностно приводить в исполнение предложенную меру..Многие жители приняли ее как лучшее из двух зол — как выбор между панами козацкими и панами польскими — остальные были переведены полковниками насильно. Еще в начале 1711 года Скоропадский предлагал правительству перегнать на левый берег Днепра народонаселение тех местностей, ко­торые подчинились Орлику во время его набега; мера эта была одобрена и отчасти приведена в исполнение: 3-го мая Петр писал к Меньшикову: «Заднепровская Украина вся бы­ла к Орлику и к воеводе киевскому (Потоцкому) пристала, кроме Танского и Галагана, но оную,изрядно наши вычисти­ли и оных скотов иных за Днепр к гетману, а прочих, чаю, в подарок милости вашей, в губернию на пустые места пришлем». После объявления указа переселение приняло гораздо большие и основательные размеры: с конца 1711 до половины 1713 года гетман Скоропадский, полковники: Тан- ский и Иваненко, генерал Рен и другие начальнику занялись усердно переселением; они переводили поочередно села и ме­стечка западной Украины в восточную — потянулись длин­ные обозы с семействами и имуществом переселенцев; в не­которых местах разбирали церкви, складывали на возы и увозили с собой — оставленные дома и строения зажигали. Начавшись от Днестра, выселение подвигалось к Днепру; в половине 1712 года очередь дошла и к Белоцерковскому пол­ку. Здесь народонаселение было несколько гуще, переселе­ние вследствие того представляло более трудностей; для об­легчения их предложено было следующее средство: Тайско­му предоставили должность киевского полковника и поручи­ли ему поместить жителей Белоцерковского полка в приле­гавшей к нему полосе полка Киевского, лежавшей на правой стороне Днепра, между Вышгородом, Мотовиловкой, Васи­льковом, Трипольем и Стайками — полоса эта, в силу статей Московского договора, должна была остаться за Россией. В 1712 году началось переселение Хвастовщины, понуждае­мое посольствами киевской шляхты как к Танскому, так и к русским начальникам, требовавшими скорейшего очищения края и сдачи Белоцерковской крепости; оно кончилось едва к исходу 1714 года, так как только в это время крепость бы­ла передана польским комиссарам.

Между тем в опустевшую Украину вошли с двух противо­положных сторон два ополчения. C юга явились запорожцы и малочисленные сторонники Орлика, полагавшие, что турки сохранят вдасть над западной Украиной после отказа от нее России, и что Орлик сделается правобережным гетманом под покровительством султана. Запорожский полковник По­пович занял Умань и берега Буга, прикрываясь именем ту­рецкого правительства; с севера, из Волыни вошел в Брац- лавщину во главе 12000 польского войска воевода краков­ский, Юрий Любомирский, некогда подвизавшийся против Самуся, в 1702 году, в звании подкомория коронного. Любо­мирский публиковал в пустыне универсал, которым прини­мал Украину во владение от имени Речи Посполитой. Один из запорожских старшин, по имени Перебыйнос, ответил на универсал письменным протестом, утверждая, что если рус­ские, вследствие вымогательства турок, и очистили Украину, то из этого не следует, чтобы должны были ее заполнять по­ляки. Перебыйнос объявлял, что запорожцы заняли Украину от имени султана, и требовал удаления Любомирского. Ко­нечно, последний не обратил на этот протест никакого взи­мания — все силы Поповича и Перебыйноса заключались только в нескольких сотнях запорожцев — несмотря на эту неравномерность сил, козаки пытались защищаться. Они на­пали у Погребыщ на передовой польский отряд и разбили его; но когда явился Любомирский со всем своим войском, дальнейшее сопротивление оказалось невозможным и запо­рожцы удалились в южные степи. Некоторое время они вры­вались еще в Украину небольшими партиями и старались беспокоить поляков, но успехи их не могли быть сколько-ни­будь серьезны. Так, в 1713 году бывший прилуцкий полков­ник, Горленко, занял на время Брацлавль; сотник Швачка появился в Богуславе и угрожал оттуда Триполию; но по­пытки эти, по малочисленности запорожцев, скорее могут быть приняты за рекогносцировки и имели более значение демонстраций, чем серьезных походов. У Горленка было только 250 Козаков, а у Швачки одна сотня. Наконец, после заключения Турцией окончательного договора в 1713 году, запорожцы потеряли всякую надежду на поддержку с ее стороны и должны были отказаться от всяких видов на западную Украину.

Таким образом, исчезло навсегда в этой области козаче- ство, восстановленное на время в прежнем виде и в форме, согласной с пониманием народа, трудами Палия и его спод­вижников. Протест Перебыйноса и Погребыщская стычка — это последнее столкновение исчезающей козаччины с поля­ками¹. Поляки были теперь полными и единственными обла-

^, На правой стороне Днепра от козачества осталось одно имя — ко­торое паны присвоили своим надворным милициям и прислуге; у крупных землевладельцев Юго-Западного края: Потоцких, Любомирских, Ржевус- ких и т. д. в течение XVIll века вошел в употребление обычай держать при экономиях значительные вооруженные отряды, набиравшиеся из крестьян, подвластных тем же экономиям; отряды эти составляли почетную стражу при особе пана; исполняли его распоряжения, относившиеся к доминиаль- ной полиции, и, по желанию пана, посылались иногда в помощь войскам Ре­чи Посполитой во время войны. Милиция эта, заменившая прежние надвор­ные шляхетские хоругви, удержала за собой название Козаков; они управ­лялись сотниками, ими же избираемыми н утвержденными паном, а во главе всей надворной милиции обыкновенно стоял шляхтич, носивший титул пол­ковника. Конечно, кроме имени и костюма, надворная козаччина не имела ничего общего с прежним козачеством, составлявшим свободное, владевшее землей и пользовавшееся самоуправлением земское сословие. дателями плодоносной пустыни. Едва кое-где на краях ее ос­тавались слабые остатки народонаселения. Так, в богатой некогда и многолюдной Могилевской волости, лежавшей еще в Подолии, вне границ Украины, и выставлявшей в бы­лые времена целый козацкий полк, все народонаселение — с женщинами и детьми включительно —состояло теперь из 76 душ; сам город Могилев на Днестре, процветавший не­когда торговлею и служивший складочным местом для това­ров, отправляемых из Турции, Молдавии и Валахии в Рос­сию и Польшу, вмещал в себе теперь — христиан и евреев обоего пола и всех возрастов 142 души. Управляющий киев­ского католического епископа, явившийся в 1714 году принимать во владение Хвастовщину, не нашел в ней буква­льно ни одной души, а в другой обширной епископской ВОЛО­СТИ-— Черногородской, оставалось только 8 человек. Реги- ментарь Галецкий, перешедший уже в службу к Августу H и отправленный с польским войском на зимние квартиры в Киевское воеводство, не находил возможности разместить 1200 солдат не только во всей Украине, но даже в части По­лесья, лежавшей к югу от Тетерева. В плачевном письме к шляхте Киевского воеводства, назначившей ему квартиры в местах необитаемых, он писал: «Вы отправили несколько сот конницы на квартиры в Украину и прислали мне роспись ды­мов в пустыне... вы постарались вытолкать войско в незасе­ленные места на посмеяние. Назначили в Вильск 25 человек солдат, между тем как в местечке только 3 человека жите­лей, в Мирополь — тридцать шесть солдат, между тем как в нем нет теперь и живой собаки; штаб мой вы поместили в совершенно пустых Бердичеве и Слободыщах; присылаете мне квартирный лист в Карповцы и Мошны,— в Мошны, где уже тридцать лет нет ни собаки. Потрудитесь, милостивые паны, прибыть сюда лично и поверить мои слова». Шляхтичи, вероятно, должны были признать всю справедливость этих жалоб, потому что согласились выдать Галецкому на содер­жание войска 55.000 злотых, лишь бы он его не кормил на счет заселенного Полесья.

Итак, шляхта опять владела Украиной — но в историче­ской судьбе шляхты заключался известный фатализм, выте­кавший из тех начал, из которых сложился шляхетский об­щественный строй. Шляхта, возвратившись в свои запусте­лые села, необходимо должна была стараться о созвании в них рабочего сословия, а к рабочему сословию она не мог­ла стать в иные отношения, как в панские; она понимала один только вид работников — крепостных рабов, над лич­ностью, имуществом, совестью и верой которых шляхта при­писывала себе полное самовластие; таким образом, зазывая обратно ушедшее народонаселение и приготовляя для него прежние рабовладельческие отношения, шляхта сама вызы­вала и усиливала враждебную для ней народную силу и на­ходилась в необходимости вызвать ее. Крестьянское народо­население действительно возвратилось, заманенное срочны­ми льготами панских слобод, но когда сроки кончились и пришлось подчиниться полному шляхетскому произволу, тогда и должна была вспыхнуть народная реакция. Реакция эта и представляет единственную картину внутренней жизни западной Украины до самого конца XVIII столетия; она, за отсутствием козачества, должна была искать точки опоры в новой, измененной форме протеста и нашла ее в гайдамаках. Недаром в первый же год водворения поляков в Украине — в пустой степи собирались уже небольшие скопища всякого сброду, разъезжавшие по пустым селищам между Немиро­вом и Васильковом и промышлявшие грабежом купеческих обозов. Скопищам этим, вначале ничтожным и исключитель­но запятым разбоем, назначено было со временем мало-по­малу овладеть сочувствием народной массы и сделаться сре­доточием ее реакции против шляхты. Гайдамакам предстоя­ла такая роль, какую в конце прошлого* и в начале настоя­щего столетия играли в Сербии гайдуки — они представляли зародыш крестьянского и народного восстания.