ИССЛЕДОВАНИЕ О ГАЙДАМАЧЕСТВЕ

После исчезновения козачества на правой стороне Днеп­ра в начале XVIII столетия, Юго-Западный край должен был поступить в полное распоряжение польского правитель­ства и сделаться, наконец, неотъемлемой собственностью шляхты, составлявшей это правительство.

Между тем, вызывая неуступчивостью и крайней народ­ной и сословной исключительностью протест со стороны масс народных, шляхетское общество не имело даже достаточной силы и гражданской подготовки для того, чтобы бороться с фактическими проявлениями этого протеста и затруднять его непосредственные проявления; тот же сословный и личный эгоизм, называвшийся в Польше XVIII столетия «золотой шля­хетской вольностью», известный обыкновенно под именем анар­хии и безурядицы, обессиливал совершенно государственный организм Речи Посполитой и лишал его возможности дейст­вовать в своих же интересах по строго обдуманному, обще­му плану. Оберегая ревниво шляхетские права от контроля центральной власти, дворянское сословие отняло у этой вла­сти все средства действия; полное отсутствие администра­ции, функции которой были возложены исключительно на дворян, и почти совершенное отсутствие государственных финансов — следствие освобождения шляхтичей от всяких налогов и полного упадка городской промышленности и тор­говли — ставили правительство в невозможность предпри­нять какую бы то ни было решительную меру даже с целью обеспечить права, привилегии и притязания самой шляхты. Всеобщая неурядица, отсутствие органов, необходимых для сохранения порядка, хотя бы понятого с шляхетской точки зрения, открывали свободный исход для проявлений всякого общественного брожения, вытекало ли оно из более глубоко­го побуждения — подавленных законных требований масс народных, или же основывалось на более мелких эгоистиче­ских, личных мотивах.

Отсутствие общественного начала, сдерживающего фак­тические проявления как законной реакции подавленных слоев общества, так и личные порывы к своеволию, корысти и произволу, отразилось невыгодно и на характере народно­го протеста. Находя легкий исход в проявлениях чисто лич­ных, единичных, протест этот не был поставлен в необходи­мость группироваться, уяснять свои нравственные основы, искать прочной опоры в солидной разработке своих принци­пов, в приведении их в цельное, стройное, глубоко сознанное и прочувствованное убеждение, основанное на общем народ­ном самопознании. Прорываясь в постоянных спорадических вспышках, народное движение если и разростается в объе­ме, благодаря внешним обстоятельствам, то не усиливается в отношении нравственной выработки, ясности принципов и определенности целей — оно пребывает более на степени развития врожденного инстинкта или унаследованной тради­ции, чем сознанного убеждения; стремясь к ниспровержению шляхетского порядка, народ только чувствует в общих чер­тах основы другого, желательного для него порядка вещей, но ясно высказать и установить их в частностях он не умеет; таким образом, вследствие неясности принципов характер народной реакции принимает черты более отрицательные, чем положительные, стремится более к ниспровержению существующего, чем к постановке на его место нового, лучшего.

Кроме того, народная реакция принимает еще другие не­выгодные для нее черты, истекавшие из того же источни­ка — всеобщей анархии. При отсутствии порядка и органов для его сохранения, личные страсти являются в виде нео­бузданного произвола; стремление к поживе, грабежу, бес­чинству и насилиям всякого рода, не находя препятствия ни в нравственном развитии всех слоев народа, ни в юридиче­ском строе государства, разыгривается повсюду привольно и сдерживается лишь личным кулачным правом.. Лица всех сословий готовы при удобном случае поживиться чужой соб­ственностью, нанести насилия, отправиться на разбой и гра­беж. Предприятия подобного рода составляют нормальное явление; в них принимают участие шляхтичи и крестьяне, жолнеры и мещане, выходцы из соседних государств и даже лица духовные; организуются более или менее крупные раз­бойничьи отряды и предпринимают целые разбойничьи похо­ды; в начале столетия к отрядам этим примыкают самые разнородные элементы и грабеж составляет единственную задачу их существования; но, мало-помалу, в составе отря­дов начинают преобладать элементы более однородные: бег­лые крестьяне, запорожцы, охотники из мещан и левобереж­ных Козаков; все недовольные положением дел в обществе примыкают к разбойничьей вольнице, направляют ее удары по преимуществу на панские дворы, и, помимо грабежа, со­общают ей все более и более резкий характер борьбы с гос­подствующим элементом из-за народных начал; в подробно­стях гайдамацких походов, записанных в актовые книги, ха­рактер этот начинает ясно преобладать уже около половины столетия и, наконец, разряжается в двух-трех попытках, но­сящих вполне характер восстаний политических, сословных и религиозных.

Тем не менее в общей характеристике гайдамачества видны постоянно, в различных, смотря* по времени и обстоя­тельствам, долях, две разнородные стороны, сложившиеся в одно явление: народный протест против польско-шляхетско­го порядка и стремление к удовлетворению личного произво­ла или корысти; вторая черта была неминуемым последстви­ем как той низкой степени развития народа, при которой яс­но не разграничиваются в понятии действующих лиц: общее от личного, долг от страсти, так и того отсутствия распоряди­тельной власти в государстве, на который было указано. Что личный произвол и побуждения корыстные примешивались ко всякому общественному делу в Речи Посполитой, вслед­ствие ее же ненормального строя, в том можно ясно убедить­ся, посмотрев на ход общественных дел в самой шляхетской среде, которая могла действовать в строго законных преде­лах. Трудно действительно было ожидать гражданского об­раза действий, основанного исключительно на ясно сознан­ных нравственных и политических принципах, на бескорыс­тии и самопожертвовании от подавленной, пребывающей в невежестве, угнетаемой и оскорбляемой крестьянской мас­сы в том государстве, где просвещавшееся и господствовав­шее сословие лишено было понимания всех названных моти­вов, как в публичной, так и в частной жизни, где при появ­лении иноземного войска немедленно часть полноправных граждан принимала сторону врагов и шла грабить имуще­ство остальных сограждан (как это случилось во время вой­ны со шведами), где выборные лица от народа, составляв­шие высшую правительственную коллегию (сейм), получали поголовно жалованье от иностранных правительств, где об­ластные сеймики решали публичные прения сабельными и палочными ударами, где судебные приговоры исполнялись заездами, т. е. легализированным разбоем и грабежом, где, наконец, войско получало, в большей части случаев, жало­ванье посредством военных конфедераций, т. е. систематиче­ского грабежа на пространстве нескольких областей.

C двойным характером — разбоя и сопротивления панским порядкам — появляется гайдамачество с самога начала XVIII столетия, первоначально на Волыни и Подолии, затем, по мере заселения страны, и в Украине, где, благодаря выгод­ным географическим условиям — близости трех границ (рус­ской, турецкой и молдавской) и переходному положению края,— оно окончательно сосредотачивается во второй четвер­ти столетия.

В то же почти время в Подолии и в пограничной с ней полосе Брацлавщины появлялись все чаще и чаще подобные же явления безурядицы и народного брожения: с 1713 года мы встречаем целый ряд нападений то на купцов-евреев, то на панские дворы, то на местечки и т. д. Часто виновниками нападений оказываются местные крестьяне, иногда запорож­цы врываются с этой целью из Молдавии, часто сами шлях­тичи не брезгают предпочесть грабеж более мирным заняти­ям; так, между прочим, мы встречаем в актах упоминания о том, что в окрестности Хмельника крестьяне села Багрыно- вец ограбили казну сборщика земских податей. В местечке Стрыжавке несколько человек крестьян отправились, по их собственному выражению, «искать счастья в добыче» и по­живились всяким добром проезжих купцов-евреев; но добро это не пошло им впрок — они попали под магистратский суд, а добыча их — в сундуки экономического начальства. В том же году отряд запорожцев налетел на местечко Пиков, ограбил это имение князя Любомирского и перебил или поранил на­селявших его евреев.

Еще привольнее могли развернуться страсти в степной, совершенно обезлюдевшей тогда Украине; там, на плодонос­ной, но совершенно опустевшей равнине двух воеводств — Ки­евского и Брацлавского, образовались маленькие отряды всякого сбродного люда и разъезжали по широкой степи, раз­бивая купеческие обозы, отгоняя стада лошадей и т. д. По­хождения одного такого отряда мы знаем из показаний двух его участников: шляхтича Михаила Янковского и его «па- холка», т. е. слуги, Илька «Дедовского. Отряд этот, состояв­ший из 15 человек, составился в 1713 г. в окрестности Киева из самых разнородных элементов: донских Козаков, кресть­ян, шляхтичей, молдаван, крещеных евреев и т. д.; он выехал за русскую границу под предводительством запорожца Дзю­бы, знавшего отлично местность, под предлогом поступления на службу в Польше, но, вместо того, занялся разбоем. Но­чуя в опустелых селах, беспрепятственно проезжая вдоль всю страну до Днестра, находя радушный прием в редких хуторах, куда стали приезжать панские осадчие, вольница свободно поджидала купеческие обозы и живилась на их счет; иногда грабеж попадался богатый: так, после нападе­ния на один из караванов на долю каждого участника пришлось чистыми деньгами по 450 злотых; другой раз они добыли прекрасных лошадей и т. д. Наконец, нагулявшись вволю, удальцы направились к Немирову и, разделившись, разбрелись по селам, здесь они переженились и принялись преспокойно разводить хозяйство на добытые в степи средства.

На порубежных полосах Украины, где народонаселение отчасти уцелело, или там, где оно стало медленно водворять­ся, мы встречаем те же симптомы брожения; так, в Киевском Полесьи крестьяне бегут в близлежащую степь, селятся, на более льготных условиях, на землях новых помещиков и, вместе с односельцами, нападают на села бывших своих владельцев, угоняют их скот, угрожают им разорением и смертью и, тем не менее, находят приют и защиту у новык помещиков. В новоосаженном местечке Наволочи управля­ющий пригласил на слободу, между прочими переселенцами, русских выходцев, старообрядцев: но поселенцы эти немед­ленно приняли участие в общем брожении края: они отпра­вились на лодках вверх по Днепру и Припяти и ограбили не­сколько сел и дворов в Мозырском повете. На другой, юж­ной, закраине степи жители новопоселенного местечка Tap- говицы оказывали гостеприимство «подозрительным людям» ходили вместе с ними в степь для добычи и хранили награб­ленные вещи в казнохранилище своей приходской церкви. Наконец, во всем Побережьи, между Бугом и Днестром, раз­бойничали мелкие шайки степняков, состоявшие, впрочем, в связи с сельскими войтами, осадчими, начальниками надвор­ных Козаков, иногда даже с владельцами заселявшихся име­ний в той местности.

Насколько существование таких отрядов составляло пов­седневное явление и насколько широки были их связи с ли­цами разных сословий оседлого населения, мы можем судить по универсалу, разосланному к жителям всего края в 1717 году вновь назначенным региментарем Украинской партии (т. е. военным начальником украинских воеводств) Яном Галецким. В универсале этом региментарь говорит следующее: «Милостивых панов моих, господ помещиков, всех вообще, усильно прошу немедленно извещать моего на­местника, пана Ольшевского, о пребывании своевольных «куп гайдамацкой сволочи», где бы таковые ни находились, особенно же в воеводстве Брацлавском и части Киевского, то есть в Украине, вовсе их не охраняя; особенно же панов губернаторов (т. е. управляющих) и войтов прошу обратить внимание на то, что они будут отвечать перед Речью Поспо­литою в случае, если обнаружится связь кого-либо из них с своевольными людьми».

В универсале этом в первый раз появляется термин, кото­рым обозначилось новое явление, именно название гайдама­ки, никогда раньше этого документа не встречавшееся нам ни в исторических записках, ни в актах. Название это сложи­лось в начале XVIII столетия для обозначения того движе­ния, которое тогда появилось на смену козацких движений и отличительные черты которого мы указали выше. Мы по­лагаем, что применение этого слова к крестьянским движе­ниям более раннего времени, подымавшимся как бы в под- спорие козацким усилиям при Богдане Хмельницком* или Палие, составляет анахронизм.

Под гайдамаками разумелись первоначально только раз­бойничьи отряды, появившиеся в правобережной Украине в начале XVIII столетия, и название это стало применяться к крестьянским движениям только в половине этого столетия, когда около ядра, образованного гайдамаками-грабителями, мало-помалу сгруппировались беглые или недовольные кре­стьяне. Первый раз такой характер, с ясным преобладанием элементов борьбы народной и сословной, гайдамачество при­нимает только в 1734 году вследствие условий, которые мы подробнее укажем при передаче сведений о самом факте, на­сколько он уясняется из собранных документов; до того же времени не можем не признать в гайдамачестве преоблада­ния инстинктов исключительно своекорыстных, подобно вы­шеуказанным фактам.

Но прежде чем приступить к рассказу о событиях 1734 года и последовавших за ним гайдамацких походов и крестьянских восстаний, необходимо остановиться на общей характеристике гайдамацкого движения, а также мер, при­нятых шляхетским обществом и правительством для проти­водействия ему. Характеристика такая необходима потому, что сами факты слишком мелки, редко достигают более крупных размеров, рассыпаны на пространстве обширной территории и продолжаются почти полстолетия в виде спо­радических частных попыток, следя за которыми, повество­ватель невольно должен погрузиться в подробности и упус­тить возможность представления общей связи между много­численными однородными, хотя не лишенными разнообраз­ных оттенков, фактами.

^, В сочинении г. Костомарова «Богдан Хмельницкий» «гайдамацкими загонами» названы отряды восставших в то время крестьян. Мы полагаем, что термин этот употреблен по аналогии с позднейшими историческими со­бытиями, но сомневаемся в существовании его в источниках XVII столетия.

В этимологическом отношении слово гайдамак заимствовано из турец­кого языка, где существует междометие гайде, по татарски хайда, означаю­щее: прочь, пошел. Суффикс мак составляет в турецком языке окончание неопределенного наклонения; посредством приставки его к указанному меж­дометию образуется глагольная форма гайдемак— гнать.

В турецком языке, в свою очередь, это слово заимствовано из арабско­го, в котором глагольный корень гада означает: смущать, беспокоить, при­водить в движение. Таким образом, арабский глагол, принявший турецкую окраску, перешел в Южную Русь в значении существительного, но удержал свое основное значение, выражая человека, производящего смуту, беспокоя­щего, гонящего или гонимого.

В характеристике гайдамачества мы постараємся ука­зать: состав гайдамацких отрядов, их образ действия, связи, соединявшие гайдамаков с жителями края, в котором они действовали, местности, в которых организовались отряды и находили приют после совершения походов и, наконец, те меры, которыми польское правительство и общество стара­лись противодействовать развитию гайдамачества.

Если обратим внимание на состав гайдамачества по про­исхождению лиц, поступавших в его отряды, то в числе их мы встретим представителей не только всевозможных народ­ностей и сословий, населявших Юго-Западный край, но и лиц, явившихся из соседних областей, «особ заграничных», как нередко выражаются польские власти при их допросах, т. е. лиц родившихся или поселившихся вне пределов Речи Посполитой и отправлявшихся в гайдамачество по различ­ным побуждениям. Главная масса контингента гайдамацких отрядов состояла из крестьян Юго-Западного края. После окончательного подавления козачества и передачи юго-за­падных областей Польше в 1714 году — крестьяне очутились в том положении, которого старались избежать упорной бо­рьбой в течение двух столетий. Несмотря на льготы, предо­ставленные помещиками в заводимых ими слободах в степной Украине, для крестьян ясно было, что льготы эти представ­ляют только срочные, временные послабления. Притом в тех местностях, которые не запустели во время последней борь­бы: в Подолии, Волыни и Полесьи — льгот вовсе не сущест­вовало и крепостные отношения развивались в полной силе.

Раздражение крестьян было естественно и проявлялось постоянно и повсеместно^[CCVI], подготовляя обильный материал для гайдамачества. Примеры этого раздражения, свидетель­ствующие о постоянной глухой вражде крестьян против по­мещиков, встречаются нам постоянно в актовых книгах, да и сами шляхтичи убеждены были твердо в существовании такого настроения в крестьянской среде. Они беспрестанно толкуют о «врожденной хлопской злости» (innata malitia), о склонности крестьян забывать «законы, как Божественные, так и государственные по отношению к помещикам», о необ­ходимости строго наблюдать за ними и т. д. «Хлопы там 6e∙^t шейные, склонные ко всем дурным предприятиям»,— гово­рит офицер Скульский, описывая свой поход на Украину. «Ледуховские, не обращая внимания на то, что подданные в Украине склонны ко всякому своевольству, не измышляют достаточных средств для их усмирения»,— говорит шляхтич Трипольский в жалобе на своих соседей. «Подданные из местечка Норинска, поступая по негодному своему обычаю, исполненные гайдамацкой дерзости... и естественной нена­висти и злорадства к католической вере», бесчинствуют против шляхтичей,— по словам жалобы дворянина Гулеви­ча. Дворянин Николай Жураковский, оправдываясь в уби­ении крестьянина Рубана, утверждает, что главными винов­никами этого события были: владелец Рубана, дворянин Былина, и его приказчик Бржостовский, которые вели себя слишком мягко в отношении к подведомственным им крестьянам и, таким образом, будто угрожали опасностью спокойствию целой страны. При этом Жураковский рисует следующими красками настроение крестьян в данной мест­ности: «Подданые в этом крае, соседнем с Украиной... по природе (naturaliter) склонны ко всякого рода преступлени­ям, грабежам, убийствам и бунтам, и постоянно их выжида­ют... этому настроению нужно постоянно и серьезно противо­действовать, ибо из искры может загореться огонь бунта, как с издавна бывало, который едва напряжением всех сил можно будет потушить. Во время нынешних смут крестьяне, вспоминая достойные плача поступки своих дедов, отважи­лись (и пребывают поныне в этом ожесточении сердца) при­чинить гибель соседним областям и вновь пойти по гибельно­му пути своих предков». Из этих немногих примеров видно, что шляхтичи ясно сознавали положение свое относительно крестьян и, не рассчитывая на устранение причин, вызывав­ших это недружелюбное отношение, полагались исключите­льно на меры строгости со стороны владельцев для подавле­ния бунта, готового вспыхнуть ежеминутно. Но меры эти за­висели от личного характера владельца, не подчинялись никакому общему плану действий и оказывались недостаточ­ными; потому по временам в разных концах Юго-Западного края вспыхивали фактические проявления крестьянского не­удовольствия, то в виде единичных фактов, то, при благо­приятных обстоятельствах, в виде более или менее обширно разраставшегося движения. При удобном случае крестьяне нападали на проезжавших дворян, били их и грабили, ино­гда врывались в дома соседних дворян и евреев, по време­нам составляли отряды и, пограбивши панские дворы или удовлетворив мести над помещиком, уходили за границу Ре­чи Посполитой; бывали случаи, в которых целые села поды­мались, отправлялись в поход против дворян, даже вступали в стычки с отрядами коронного войска. В приведенных актах такие случаи встречаются нередко: так, мы уже указали факт ограбления сборщика земских податей Брацлавского воеводства крестьянами села Багриновец. В 1742 году судья гродский житомирский Михаил Щеневский, проезжая через село Новаки Овручского повета, потребовал для себя квар­тиры в крестьянской избе и уступки воза за дешевую цену, но крестьяне в этом селе «привыкли,— по выражению Ще- невского,— к насилиям и беспорядкам» (они известны были своей строптивостью), «не раз уже нападали на шляхетские дворы и на проезжих шляхтичей»; и теперь они затеяли ссо­ру со слугами Щеневского, окружили с дубинами и ружьями его поезд, избили его слуг и сына и прекратили нападение только благодаря посредничеству местного священника, но, тем не менее, они окружили дом, в котором скрылся Щенев­ский, и остротами, угрозами, песнями и плясками смущали его до ночи, приговаривали: «ще нам ляхи не паны». В то же почти время крестьяне местечка Норинска, оскорбленные проезжавшим дворянином Гулевичем, обезоружили его, по­били и ругались над ним непристойными словами, «которые душа содрогается повторить,— писал Гулевич,— они назы­вали меня негодным ляхом, юхою собачей и покойную мать мою в недостойных выражениях упоминали». Крестьяне из Ружинской волости напали на мытницу (т. е. внутреннюю таможню), учрежденную князем Янушем Вишневецким на границе его имения, ограбили ее и нанесли опасные раны двум сборщикам: шляхтичу и еврею. В селе Волосове кре­стьяне условились бежать в Запорожье и предварительно, подговорив слугу, завладели казной своего помещика. Кре­стьяне из сел Белополя и Кашперовки, вместе с живущей в этих селах чиншевой шляхтой, составили значительный от­ряд, отправились в село Червоную, убили в нем помещика Фелицияна Третяка и ограбили его двор. Крестьяне из сел Таборова и Ярославки составили также вооруженный отряд, напали на двор помещика Бобровского, убили его брата и слугу, самого Бобровского сильно изувечили, ограбили да подожгли двор и сами бежали в Киев. Крестьяне села Быст- рыка напали на село Свитынцы и, выдавая себя за гайдама­ков, угнали табун лошадей дворян Цырин и т. д. Еще чаще встречаются факты, свидетельствующие об участии беглых крестьян в гайдамацких нападениях; беглые пристают к гай­дамацким отрядам, увеличивают их силы, служат гайдамац­кими провожатыми, иногда сами составляют целые отряды. Нет почти распроса пойманных гайдамаков, в котором не числились бы беглые крестьяне, в большинстве же отрядов они составляют преобладающую долю. Чем более подвига­емся к концу столетия, т. е. чем более заселяется местность, тем количество недовольных беглых крестьян возрастает среди гайдамацких скопищ, тем более присутствие их прида­ет гайдамачеству ясный оттенок сословной борьбы. Среди беглых крестьян в гайдамацких отрядах мы встречаем и жи­телей местностей, ближайших к театру действий данного от­ряда, и крестьян, сбежавших из оддаленных местностей: из Волыни, Подолии, Овруцкого Полесья; попадаются кресть­яне, как в первый раз примкнувшие к гайдамакам, так и та­кие, которые провели в бегах уже многие годы, побывали и в Запорожья, и на слободах, и в службе у разных лиц, и не раз примыкали к гайдамакам; иные едва могут припомнить, как отдаленное воспоминание раннего детства, то время, когда они первый раз вместе с родителями сбежали из-под тяжелой панской руки.

Вообще, чем более развивается гайдамачество, тем более внимание крестьян на нем сосредотачивается; они охотно возлагают все надежды на эту единственную форму протес- та против враждебного им общественного положения, сосре­дотачивают на ней все свои симпатии. Оседлые, даже зажи­точные, крестьяне, при каждой сильно выдающейся неспра­ведливости и своеволии пана, немедленно вспоминают гай­дамаков, как единственную угрозу против гнетущей их силы^[CCVII]. Это настроение крестьян постепенно возрастало и достаточно было малейшего повода для того, чтобы кре­стьянин, занятый, по-видимому, исключительно хозяйствен­ными заботами, бросил последние и примкнул к гайдамацко­му отряду при первом его появлении. Вот, например, рас­сказ, заимствованный из показаний одного из подсудимых, ясно рисующий отношения крестьян к гайдамакам: в селе Борках, в Чигиринском старостве, поселился перебежавший туда крестьянин Супрун Кияшко; вероятно, наскучив бродя­чей жизнью, ее невзгодами и опасностями, он решился оста­ться на месте и заняться хозяйством. В течение 18 лет оста­вался он верен принятому решению, как ни трудно было эко­номическое его положение, он жил на месте, занимаясь исключительно земледелием; но к концу этого времени возмужали сыновья Супруна и оказалось, что молодым лю­дям труднее было переносить*свое положение, чем изнурен­ному опытом скитальческой жизни старику; сначала стар­ший сын оставил родительский дом, вероятно с ведома отца, знавшего о его дальнейшей судьбе, и ушел в Запорожье, где поступил на службу к сечевому полковнику Галагану: млад­ший, скрепя сердце, решился остаться для помощи отцу в хозяйстве. Между тем, решение его подверглось сильному искушению; весной 1734 года в пасеку Супруна явились нежданно гости: 12 человек гайдамаков, снарядившихся в поход и нуждавшихся в проводнике; они сразу обратились к отцу с предложением: «Послушай, старик: или пусти с на­ми сына погулять, или сам проводи нас». Хозяин попытался было отклонить предложение, но сын прервал его словами: «Ты мене не удержиш батьку, я з ними пиду!» Отец подумал и, полагаясь более на свою опытность и изворотливость, сам отправился в поход; к ним пристали и другие крестьяне из того же села, «все же село Борки знало о нашем походе»,— говорил подсудимый.

Рассказанный факт составляет далеко не единичное яв­ление. При малейшем почине с чьей-нибудь стороны, кресть­яне Юго-Западной Руси готовы были всегда примкнуть к гайдамакам: так, например, в 1734 году несколько человек запорожцев появляются в местечке Жаботине и немедленно все местные крестьяне пристают к ним, берут приступом за­мок, предают смерти губернатора и грабят его имущество. Так, встреченные на дороге гайдамацким отрядом проезжие крестьяне сворачивают с пути и добровольно пристают к ним, похваляясь, что они уже неоднократно участвовали в походах. Иногда в село является один только ватажок (т. е. предводитель) будущего отряда и немедленно из кре­стьян составляется ватага, достаточная для того, чтобы ог­рабить ближайшие шляхетские дворы и перебить их владе­льцев. Иногда гайдамацкий отряд составляется из крестьян, отправившихся для торгового промысла и бросивших пос­ледний для того, чтобы примкнуть к запорожцам, собирав­шимся «в польскую область для разбою». Нередко, наконец, крестьяне идут на грабеж, руководимые местными шляхти­чами или лицами других сословий, рассчитывавшими с выго­дою для себя воспользоваться смутным состоянием края и напряженным настроением крепостного сословия.

Среди такого общего настроения крестьян очевидно, что главные силы гайдамачества должны были пополняться в этом сословии: наряду, впрочем, с крестьянами попадаются жители и других сословий края, хотя, конечно, в гораздо ме­ньшем количестве, как по причине относительной малочис­ленности этих сословий, так и потому, что общественное по­ложение их членов было менее безвыходно, давало более возможности рассчитывать на мирную, более или менее обеспеченную жизнь. Так, по временам в числе гайдамаков встречаются мещане и мастеровые. Из приведенных актов не всегда можно указать причины, побудившие мещан присое­диниться к гайдамакам; во всяком случае мы, кажется, не ошибемся, предполагая, что общий упадок в городах торго­вой и промышленной деятельности, стеснительные цеховые правила и полное преобладание в городах евреев должны были вызывать участие мещан в общем брожении. В одном из приведенных актов мы встречаем указание на то, что ме- гцанин, арестованный в гайдамацком отряде, попал в него, избегая ареста, которому подверг его еврей из-за денежного иска.

Гораздо чаще встречаем мы шляхтичей в числе участни­ков гайдамацких походов — в них принимают участие и чин- шовые шляхтичи, и бездомные, и мелкопоместные дворяне, и управители имений, и даже помещики. Конечно, по отноше-

нию к шляхтичам побудительные причины лежали не в юри­дическом положении дворянского сословия, а в отсутствии в нем нравственных принципов, с одной стороны, и с другой, в том анархическом положении государства, которое давало им возможность легкой поживы и в значительной доле обес­печивало безнаказанность. Чаще всего поступают в гайдамаки служилые шляхтичи, долго слонявшиеся по панским дворам в качестве слуг и соскучившиеся в придворной праздности или покончившие расчеты с последним паном крупной кра­жей. Характеристическая черта участия их в гайдамачестве состоит в том, что лица эти, поступая в гайдамаки, старают­ся сохранить свое родовое достоинство и являются весьма часто в сопровождении слуг, которых называют своими па- холками, кучерами, челядинцами и т. п.— словно записыва­ются в компут какой-нибудь панцырной хоругви. Иногда дворяне составляют самостоятельные шляхетские отряды грабителей, иногда просто остаются жить в своих домах, но от времени до времени, в виде подспория к своему хозяйст­ву, выезжают ночью на дорогу поживиться сверхсметным доходом на счет проезжих. К такого рода проделкам прибе­гали иногда и более зажиточные люди, но в таком случае предприятие принимало более крупные размеры; так, в 1733 году поступила жалоба на дворянина Жураковского о том, что он, пользуясь переходом русских и козацких войск через Подолие, составил значительный отряд, навербовав в него жителей имений Шаргорода, Лучинец и Яруги, и, выда­вая свое сборище за отряд козацкого войска, стал разорять окрестные села, дворы и имения, отганял табуны соседей, грабил даже костелы и убивал других дворян в случае соп­ротивления.

В 1751 году встречаем рассказ о том, что помещики Юх- новские, переодевшись гайдамаками, и выкрасив лица са­жей, напали с толпой слуг на имение соседа своего, Рудниц­кого, изувечили его крестьян и ограбили двор. В 1750 году приор доминиканского Бышевского монастыря Фома Клю- ковский напал с отрядом своих надворных Козаков на име­ние дворян Ленкевичей — Новоселки — и ограбил в нем шинок, выдавая свой отряд за гайдамаков и подражая их приемам при нападении.

Затем, в числе гайдамаков мы встречаем представителей и других категорий населения Юго-Западного края: иногда попадаются, в редких, впрочем, случаях, церковные причет­ники и сыновья священников, затем, всевозможные выход­цы, поселившиеся в колонизуемой стране; между последни­ми особенно часто встречаются так называемые «волохи» и «филиповцы». Волохи были молдавские выходцы, частью пе-

реселившиеся в качестве хлебопашцев в новооткрытые подо­льские и украинские слободы, частью вызванные на льгот­ных условиях самим правительством и шляхтой, с целью ор­ганизовать из них милицию против гайдамаков. Как в том, так и в другом случае молдаване весьма быстро сживались с местным крестьянским народонаселением, к которому были гораздо ближе и по образу жизни и по вероисповеданию, чем к шляхтичам; они роднились с крестьянами, разделяли кре­стьянские интересы и симпатии и, таким образом, стали при­мыкать к гайдамачеству. Филиповцы, т. е. великорусские раскольники, выселившиеся также на слободы, стояли к на­родонаселению несколько в других отношениях; они разме­стились в отдельных слободах, руководимые исключительно­стью религиозных толков, они не роднились с крестьянами и не примыкали к общему движению крестьянской массы, но, очутившись среди страны, погруженной в анархию, они не стеснялись поживиться при случае, среди общей сумяти­цы. Мы не встречаем раскольников в числе членов гайда­мацких отрядов, они действуют всегда одни, на свою руку, причем иногда ограничиваются отдельными, единичными фактами грабежа, иногда же предпринимают довольно отда­ленные и продолжительные походы. Наконец, среди гайда­маков мы встречаем довольно часто «выхрестов», т. е. кре­щеных евреев, которые, конечно, смотрят на гайдамачество исключительно как на прибыльное занятие.

Но, сверх вышеприведенных элементов, входивших в состав гайдамачества, последнее получало еще значитель­ный запас сил, приходивших к нему из-за границы Речи Посполитой. Польская Украина с восточной и южной сторо­ны примыкала к русским областям, заселенным народом, тождественным во всех' отношениях с ее собственным наро­донаселением.

В Малороссии, лежавшей на левой стороне Днепра, в ок­руге, приписанном к Киеву, на правой стороне этой реки и особенно в Запорожских степях, простиравшихся на юг от Тясьмина и Синюхи, гайдамачество находило сочувствие и деятельную поддержку. Жители этих областей руководи­лись, конечно, другими побуждениями, чем недовольные за­крепощением, волновавшиеся крестьяне Юго-Западного края, и примыкавшие к последним разнородные элементы, чуявшие в гайдамачестве грабеж и поживу: свободные и обеспеченные в экономическом отношении, левобережные козаки, киевские мещане, новослободские поселенцы и осо­бенно запорожцы принимают участие в гайдамачестве, оче­видно, не из побуждений личного интереса; они сознают свою солидарность с народонаселением страны, в которой 13* 387

развивается гайдамачество, и примыкают к нему на основа­нии убеждений общественных, народных и религиозных, вы­работанных историей страны и сохранившихся в виде унасле­дованного предания старой козацкой борьбы. Захват право­бережной Украины поляками, господство в ней шляхетского сословия, деятельное водворение унии — являются в глазах освободившихся жителей Малороссии и Запорожья истори­ческой несправедливостью, отрицанием заветной мысли ко­зацкой борьбы; противодействие ляхам есть, по их мнению, естественная традиционная обязанность, которой они не мо­гут не подчиниться и не примкнуть к той новой форме проте­ста, которая стала развиваться после падения козачества. C течением времени усиливается их участие в гайдамачестве и, вместе с тем, само движение принимает характер все бо­лее и более народной борьбы, отстраняя на задний план эле­менты грабежа и разбоя. Существование такого отношения Запорожья и народонаселения Малороссии к гайдамачеству мы укажем подробнее при рассмотрении влияния Коша и ки­евских монастырей на ход гайдамацкого движения. Теперь заметим только общие причины присутствия в гайдамацких отрядах свободных жителей русской Украины и Запорожья.

Рассматривая их участие в движении, мы можем сразу заметить, что участие это далеко не равномерно. Жители ле­вобережных полков и сотен, мещане киевские и других мало­российских городов, несмотря на общее сочувствие к гайда­мачеству, сами отправляются редко в походы: они готовы дать у себя приют гайдамакам, снабдить их необходимым, снарядить в поход, но лично они слишком заняты своими гражданскими и экономическими интересами для того, что­бы, оставив их, подвергаться опасностям рискованного пред­приятия; в розыскных делах о гайдамаках мы потому встре­чаем очень часто сведения о том, что отряды организовались в Малороссии и особенно в киевской территории, или укры­вались в этих областях, но весьма редко встречаем жителей малороссийских полков и сотен в числе пойманных гайда­маков^[CCVIII]. Совершенно иначе относились к движению запорож­цы: они никогда не признавали возможности окончательной уступки Юго-Западного края Польше и считали своей обя­занностью на деле протестовать против совершившегося факта; лишь только возвратились они из своего изгнания в Алешки и возобновили в 1734 г. Сечь в бывших своих угоди- ях — они немедленно приняли живое участие в возгорев­шемся народном брожении. Год спустя, в 1735 г., мы встре­чаем уже первых запорожцев в рядах гайдамаков.

Затем количество их все более и более усиливается и око­ло 1750 года все гайдамацкое движение сосредоточивается около запорожцев. Последние не только постоянно встреча­ются в составе гайдамацких отрядов, но являются главными их руководителями: как люди более опытные в военном деле, особенно в партизанской войне, они обдумывают походы, указывают приемы, предводительствуют отрядами и, нако­нец, устраивают в северной полосе своих степей: в гардах, пасеках, и зимовниках сборные пункты для беглых крестьян и постоянное место организации и вербовки гайдамацких от­рядов. Ни предписания русских властей, ни энергические ме­ры, предпринимавшиеся по временам запорожской старши­ной, не могут остановить стремления запорожцев в польскую Украину. Стремление это естественно возрастало, поддержи­ваемое как преданиями козацкой старины, хранителем кото­рых было Запорожье, так и постоянным приливом новых братчиков, записывавшихся в курени. Контингент, которым пополнялось Запорожье, состоял или из беглых крестьян волновавшейся Украины, или из охотников, приходивших из Малороссии в надежде на военную деятельность, козацкую славу и участие в военных подвигах Запорожской общины. Таким образом, Запорожье, пополняясь самыми энергичес­кими и предприимчивыми лицами как польской, так и рус­ской Украин, представляя собой самый чистый образец ста­рого козацкого идеала, естественно должно было принять деятельное участие в попытках к осуществлению его на бо­лее обширной территории, не могло уклониться от борьбы с исконными противниками этого идеала. Не удивительно потому, что запорожцы появляются все чаще среди гайдама­ков и, наконец, становятся необходимым, руководящим эле­ментом гайдамачества. По мере их появления реже стано­вятся чисто крестьянские вспышки и уступают далеко на второй план разбойнические предприятия: гайдамачество приобретает вид постоянной, организованной войны против шляхетства и, несмотря на все принятые против него меры, постоянно крепнет, усиливается и разростается. Беглые кре­стьяне не составляют уже самостоятельных отрядов; они бо­льшей частью бегут прежде в Запорожье, записываются в курени и появляются в отрядах уже в качестве запорожцев; потому в числе пойманных гайдамаков запорожцы появля­ются все в большем и большем количестве.

Желая помешать вмешательству запорожцев во внутрен­ние дела Речи Посполитой и, вместе с тем, укрепить границы посредством военных поселений, русское правительство в пе­риод времени с 1743 по 1755 отделило запорожские степи от польской Украины цепью крепостей, тянувшихся от Днепра до Буга, и на порубежной тесьме старалось водворить осе­длое население, под именем Ново-Сербии и Новослободских поселений; скитавшимся по этим степям выходцам объявле­но было, что они могут селиться на свободных землях и по­ступать в новоорганизуемую пограничную милицию. Дейст­вительно, поселения эти образовались, но на ход гайдамаче- ства возникновение их не имело ожидаемого влияния. Гай­дамаки продолжали находить приют в этой стране среди редких поселений, и уже с 1751 года в числе их мы начинаем встречать жителей только что возникших новослободских сотен: Цыбулева, Уховки, Крылова и т. д.

Таким образом, рассматривая состав гайдамацких отря­дов по происхождению, мы видим, что главную массу их со­ставляли крестьяне Юго-Западного края и сословия, примы­кавшие к крестьянам более или менее близко: мещане, воло­хи и т. п.; значительный контингент и вместе военное и поли­тическое руководство доставляли запорожцы, наконец, к гайдамачеству приставали лица, не заинтересованные по принципу в борьбе и искавшие только поживы: среди этой категории гайдамаков, составлявших, впрочем, весьма сла­бое меньшинство, самую многочисленную группу представ­ляют шляхтичи.

При указанном выше отношении массы народонаселения Южнорусского края к гайдамачеству, сочувствие первой не ограничивалось исключительно личным участием жителей этого края в гайдамацких походах; помощь, гораздо более существенная, оказывалась их отрядам посредством сочув­ствия, встречавшего гайдамаков в большинстве случаев сре­ди опасных странствований, предпринимаемых ими в крае. Не только отдельные личности из числа крестьян, мещан и т. д. состояли в связи с гайдамаками, но нередко целые села обвинялись в том, что знали о присутствии гайдамаков, и не только не доносили о них ни в панский двор, ни в уряд, но, напротив того, старались оказать им возможное содействие. Власти до того убеждены были как в существовании подоб­ных связей, так и в том, что гайдамаки пользуются повсеме^ стно поддержкой со стороны жителей сел и местечек, что не­редко издавали универсалы с целью прекратить угрозами такого рода сношения. Так, в 1737 году начальник «Украин­ской партии» разослал универсал во все города, местечка и села украинских воеводств, в котором угрожал смертью и разорением жителям населенных мест, если они, при появле­нии гайдамаков, не будут употреблять всех усилий для их истребления и поимки Но подобные угрозы оставались не­действительными и неисполнимость их была слишком оче­видна. Потому крестьяне продолжали свой образ действия: находящийся в пути отряд гайдамаков обращался в первое встречное село за съестными припасами, и никогда не встре­чал отказа; крестьяне, мещане, пасечники и т. д. снабжали их хлебом, борошном, пшеном, сушеной рыбой и т. п.; иногда сам войт сельский обходил хаты поселян и собирал прови­зию для гайдамаков; иногда крестьяне высылали в лес нав­стречу им съестные припасы, по временам гайдамаки явля­лись целым отрядом в село и крестьяне ставили им обильное угощение. Кроме того, связи с крестьянами были полезны гайдамакам и в другом отношении: они получали этим путем предостережения об угрожавших им опасностях и о движе­нии польского войска, а также указания о степени зажиточ­ности панов, о их нраве и средствах защиты. Множество по­добного рода фактов рассеяно в актовых свидетельствах: то раненный вождь гайдамаков предостережен крестьянами о приближении польского отряда и спасается с их помощью; то, в другом случае, целый отряд укрывается, в густо насе­ленной местности, в камыше, окружающем село, и, благода­ря сведениям, получаемым от крестьян, ускользает благопо­лучно от погони; то проводники из крестьян указывают гай­дамакам панов «вельми злых» и облегчают им нападение на дворы и т. д. Весьма часто отряд гайдамацкий странствовал по совершенно неизвестной ему местности в продолжение це­лых месяцев и недель, и успевал, благодаря проводникам из местных крестьян, не только двигаться по желанному на­правлению и ускользать от военных команд, но и заставать врасплох панские дворы и польские отряды и успешно напа­дать на них; иногда крестьяне уходили сами в степь навстре­чу гайдамакам, определяли их предводителям район знако­мой себе местности и брались в ее пределах служить про­водниками. Мы встречаем много актов, свидетельствующих как о подобного рода действиях со стороны крестьян, так и о пытках и казнях, которым подвергались лица, предлагавшие гайдамакам подобного рода услуги. Опираясь на сочувствие народонаселения, гайдамаки, в случае неудачи и погрома, немедленно рассеивались и исчезали бесследно на глазах преследующей их команды; «гайдамаки исчезают так быст­ро, что наши отряды не могут найти их следа, словно в зем­лю уходят»,— доносил один из польских офицеров; только в редких случаях удавалось открыть их пристанище или сле­ды их бегства, и в этих случаях ясно было участие оседлых жителей в их исчезновении; то оказывалось, что они на пути ночевали в том или другом, селе; то они скрывались в лесных пасеках и хуторах, то находили их изморенных лошадей в крестьянской усадьбе, то в мещанском хуторе появлялись внезапно, будто вновь нанятые, парубки, которые при рас­следовании оказывались беглыми гайдамаками. Нередко са­ми помещики и их приказчики принимали заведомо гайдама­ков в свои слободы и, под защитой помещичьей власти, ос­тавляли их на жительство в своих селах. Часто степные уда­льцы, пространствовав все лето на гайдамацком промысле, зиму проводили у родственников или знакомых по селам, за­ведомо собираясь весной опять откочевать в степь. После удачного похода, прежде чем разойтись, гайдамаки останав­ливались в попавшемся на пути селе или хуторе, делили до­бычу и, нередко, укрывали ее у местных крестьян. В случае поимки не раз неведомые пособники облегчали пленникам бегство из тюрьмы.

Сочувствие жителей, таким образом, облегчало действия гайдамаков и делало даже малочисленные их отряды гроз­ными для шляхтичей и неуловимыми для тех ничтожных во­енных команд, которыми могла располагать Речь Посполи­тая в пределах Украины. Но для того чтобы появляться в виде действующего отряда, гайдамаки нуждались в безопас­ном убежище, где бы они могли собираться, выжидать до­статочного количества охотников и организоваться для бу­дущего похода; этого, конечно, они не могли делать на гла­зах у дворян, в населенных селах польской Украины, и пото­му они выбирали сборные пункты, до начала походов, за пределами Речи Посполитой. Обыкновенно весной и в тече­ние лета гайдамацкие отряды появлялись из-за границы: из Киевского округа, Малороссии и из запорожских степей. Ре­же всего мы встречаем сведения о появлении гайдамаков с левого берега Днепра: в густо населенной местности, среди оседлого, земледельческого населения и ввиду мер, при­нятых как начальниками русских форпостов, тянувшихся вдоль Днепра, так и полковой старшиной левобережных полков, гайдамаки не находили удобств, необходимых для свободной организации своих летучих отрядов. Потому сре­ди многочисленных актовых свидетельств тиы встречаем то­лько четыре раза указания на то, что гайдамаки появлялись в польскую Украину из-за Днепра, и в этом числе два раза они попали в Малороссию случайно, укрываясь от погони польского войска; из двух других случаев, где можно пред­полагать, что отряд гайдамацкий составился в Малороссии, в одном мы имеем указания на то, что полковая старшина принимала деятельные меры противодействия. Так, в 1750 году в Переяславском полку составился гайдамацкий отряд, и, с ведома русского офицера, командовавшего на одном из форпостов, переправился в Каневское староство; но на об­ратном пути, на одном из днепровских островов, весь отряд был арестован по приказанию переяславского полковника Сулимы, добыча у него была отнята, сами же гайдамаки препровождены в Переяславль и отданы под суд полковой старшины.

Гораздо чаще мы встречаем данные, свидетельствующие о том, что Киев и прилегающий к этому городу округ на пра­вой стороне Днепра, служили местом организации гайда­мацких отрядов, а также убежищем для них после удачно совершенного похода. В самом городе мещане встречали гайдамаков с полным сочувствием, помещали их в домах своих, снабжали на свой счет хлебом, оружием, деньгами, иногда даже сами принимали участие в походах^[CCIX]; после совершения похода они укрывали добычу, помогали в ее распродаже, принимали часть ее в подарок и т. д. Заодно с мещанами действовали часто в таком же направлении и дру­гие городские обыватели: церковные причетники, мелкие чи­новники различных управлений и даже солдаты русского гарнизона. Хотя русские власти и старались весьма настой­чиво о прекращении подобного рода связей, но, при всеоб­щем сочувствии к гайдамакам городского населения, пре­сечь их было невозможно; притом в юридическом отношении гайдамаки были в Киеве гарантированы широким самосу­дом, которым пользовался местный магистрат в силу приви­легии на магдебургское право; арестованные военной вла­стью подозрительные люди препровождались на суд магист­рата, в городскую тюрьму; но магистрат почти всегда нахо­дил обвинение подсудимых недоказанным, и освобождал их из-под ареста или выдавал мещанам на поруки; иногда дело в магистрате затягивалось весьма долго, между тем арес­танты находили возможность бежать из плохо охраняемой городской тюрьмы; только в редких случаях, при особенной настойчивости русских властей, подсудимые приговарива­лись к известному наказанию и с мещан взыскивалась пере­данная или проданная им добыча. Жители подгородных сло­бод, подсудных магистрату (особенно Преварки), нередко обвинялись не только в укрывательстве гайдамаков, но и в участии в их походах; но магистрат или вовсе не вчинал ис­ков по жалобам, поступавшим от пострадавших шляхтичей, или вел эти дела крайне вяло и уклончиво.

Кроме мещанского населения в Киеве, гайдамаки нахо­дили сочувствие и еще более существенную поддержку среди братии многочисленных киевских монастырей; иноки, конеч­но, в гайдамацких походах видели цели более возвышенные, чем грабеж или даже простую партизанскую войну с сосед­ним государством; в Киев, как в центр религиозной жизни края, стекались повседневно жалобы насильно обращаемых в унию православных жителей Юго-Западного края; туда приезжали под защиту митрополита изгнанные из приходов униатами, лишенные крова и имущества, часто жестоко ос­корбленные или изувеченные сельские священники; весной являлись на поклонение киевским святыням, несмотря на за­прет шляхтичей и помимо польских военных кордонов, мно­гочисленные толпы богомольцев из Юго-Западного края, приводившие иноков в ужас рассказами о страданиях, пре­терпеваемых ими на родине из-за преданности православию. Конечно, среди киевского духовенства должны были сильно развиться: чувство оскорбленной религиозной совести и же­лание помочь единоверцам и поддержать их всевозможными средствами. Между тем как митрополит, высшее духовенст­во и вообще все более просвещенные члены этого сословия прилагали все старания для облегчения участи православ­ных жителей польской Украины, действуя исключительно пу­тем представления жалоб русским властям и хлопотами о покровительстве для единоверцев со стороны русского пра­вительства, в то же время более нетерпеливые, менее обра­зованные, часто сами вышедшие из среды крестьян юго-за­падных областей, монахи смотрели на гайдамацкое движе­ние как на средство более верное и скорое для достижения той же цели. В глазах их каждый гайдамацкий отряд, отпра­влявшийся за рубеж Речи Посполитой, шел восстановлять правое дело, наказывать святотатское оскорбление церкви, жертвовал собой за попранные религиозные права своих еди­новерцев и сограждан; вследствие такого взгляда, мы встре­чаем многочисленные факты содействия организации гайда­мацких отрядов со стороны монахов всех киевских монасты­рей; важное удобство в этом отношении представляло то обстоятельство, что монастыри владели обширными поземе­льными поместьями в Киевском округе: села, хутора, леса и пасеки, принадлежавшие монастырям, составляли более 2/3 этой территории; обыкновенно надзор над каждым селом или отдельным угодьем монастырь доверял одному из бра­тии в качестве управителя или, как тогда называли, город­ничего; в этих поместьях, удаленных от города и, следовате­льно, от ближайшего надзора властей, как светских, так и духовных, гайдамаки находили временное безопасное и при­вольное пристанище. Весной, когда толпы богомольцев появ­лялись в Киев, из них выделялся многочисленный контин­гент лиц, решившихся примкнуть к гайдамачеству; в числе их были не одни крестьяне Юго-Западного края; к тому вре­мени спешили в Киев и запорожские ватажки, и предводите­ли гайдамаков, уже не раз водившие отряды за польский ру­беж; лица эти старались причислиться к одному из киевских монастырей, то в качестве послушников, то в качестве слуг и работников; чаще всего они отправлялись в монастырские угодья в качестве лесничих, шинкарей, ремесленников, рыбо­ловов или просто поденщиков, для исполнения полевых ра­бот; здесь они старались разузнать нрав монастырского управителя, иногда переменяли несколько раз место житель­ства, и, наконец, встретив сочувствующее им лицо, немед­ленно приступали к составлению отряда для похода за поль­скую границу. В актах мы встречаем гайдамацкие отряды, организующиеся разновременно на землях всех киевских мо­настырей: и во владениях Киево-Печерской лавры в Василь­кове и прилегавших к нему селах, и в пасеках, и в хуторах монастырей: Киево-Софийского, Михайловского, Кирилловс­кого, Межигорского, Пустынно-Николаевского, Братского, Выдубицкого и Иорданского. В подтверждение сказанного мы можем привести многочисленные акты; укажем, для при­мера, только несколько фактов, взятых из числа их наудачу: в 1747 году разбитая партия гайдамаков перебежала у Бел­городки в русские владения, здесь она подверглась пресле­дованию русской пограничной стражи, которая арестовала несколько человек, но товарищи их спаслись тем, что прибе­жали в село Плесецкое, принадлежавшее Киево-Братскому монастырю, и местный городничий выдал им паспорты, бла­годаря которым они ускользнули от ареста; остальные гай­дамаки из того же отряда укрылись, вместе с добычей, в мо­настырских хуторах, рассеянных у берегов реки Лыбеди. В 1750 году, в подробном описании похождений гайдамацко­го ватажка Ивана Подоляки, мы встречаем сведения о том, что монахи Киево-Софийского и Михайловского монастырей оказывали ему постоянно покровительство; один из них, отец Дамиян, управлявший пасекой Михайловского монастыря за Лыбедью, не только приютил Подоляку, но дозволил ему набрать целый отряд, на свой счет снабдил на дорогу хле­бом, оружием, порохом и свинцом и, при выходе, благосло­вил гайдамаков образом. Отряд этот действительно прояв­ляет, в течение своих похождений, особенное религиозное на­строение: гайдамаки то передают чрез встречных крестьян часть добычи в пользу сельских церквей, то наказывают встреченного в лесу раскольника за несоблюдение церковно­го праздника, то направляют по преимуществу нападения на униатских священников, и, в том числе с большим для себя риском, разоряют одного из самых энергических ревнителей унии, официала униатской Радомышльской митрополии, Примовича. Возвратившись из похода, они опять пользуют­ся покровительством о. Дамияна, которому вручают в пода­рок церковные облачения униатского официала. В 1762 году управляющий лесами и хутором Киево-Братского монасты­ря, чернец Гедеон, передерживал в монастырской усадьбе гайдамаков всю зиму, затем весной дозволил им собраться в числе около 40 человек, укрывал их в леднике, снабжал хлебом и оружием и несколько раз отправлял в поход.

Несмотря однако на указанные обстоятельства, в Киев­ском округе могли организоваться только незначительные гайдамацкие отряды; для того, чтобы иметь возможность собрать более крупную партию и правильно сформировать ее нужно было выбирать местность менее заселенную, более привольную и удаленную от центров управления; такую местность гайдамаки нашли в незаселенных или заселенных весьма слабо степях, составлявших запорожские угодья. Степи эти тянулись по границе Речи Посполитой, широкой поло­сой, от устья Тясьмина в Днепр у Крылова, до устья Синюхи в Буг у Богополя; с западной стороны к ним примыкали еще более пустынные степи, принадлежавшие татарам и прости­равшиеся до устья Ягорлыка в Днестр. Пограничную черту, на всем пространстве от Днепра до Днестра, составляли вто­ростепенные притоки названных трех больших рек: Тясьмин, Высь, Синюха, Кодыма и Ягорлык, не представлявшие ни малейшего препятствия для переправы вброд летучим гайда­мацким отрядам; на польской, северной стороне границы тя­нулась, параллельно последней, более или менее удаляясь от нее, длинная полоса лесов: Черный лес у Тясьмина, далее к западу лес Кучманский, и другой Черный, доходивший до берегов Буга; переправившись через границу, гайдамацкий отряд скрывался в этих лесах и польские милиции, в случае если даже узнавали о переходе отряда через границу, не могли угадать, в какой именно точке ожидать его по другую сторону лесной полосы; при недостаточном числе состава польских военных команд, начальники последних считали эту задачу неисполнимой: «между Уманем и Лебедином нет ни­какой возможности оберегать страну»,— доносил гетману один из региментарей Украинской партии польского войска. Но кроме таких удобных географических условий, запорож­ские степи и по многим другим причинам составляли излюб­ленное место организации гайдамацких отрядов. Степи эти сыздавна служили убежищем для беглых крестьян; кроме оседлого и записанного в войсковой реестр — Запорожско­го «товариства», кроме поселений, учреждаемых с поло­вины XVIII столетия в северной полосе степей русским пра­вительством, в Запорожских землях всегда существовало значительное количество бродячего, неоседлого, жившего со дня на день населения; люди эти находили временный зара­боток, нанимаясь то в качестве рыболовов на богатые рыб­ные промыслы, устроенные запорожцами и турками вдоль больших рек и морского берега, то в качестве пастухов и пчеловодов в запорожских хуторах и зимовниках, то они по­ступали в качестве прислуги к запорожским товарищам, то в качестве перевозчиков на войсковые гарды и перевозы. Довольно было кликнуть клич любому отважному братчику, задумавшему «поход на ляхив», чтобы собрать по рекам и зимовникам значительную ватагу бездомного люда, рассчи­тывавшего после похода найти опять безопасное пристанище и прежние средства для существования в обширных степях Новороссии. Притом, отряды гайдамацкие организовались здесь привольно, не торопясь; ни настойчивые распоряжения русских властей (из которых ближайшей был киевский гене­рал-губернатор), ни энергические старания понуждаемой ими запорожской старшины не могли достичь удальцов, укрывавшихся в необозримой степи, и поддерживаемых со­чувствием рядового запорожского товарищества. Неудиви­тельно потому, что гайдамацкие отряды чаще всего форми­ровались в указанной местности; отсюда они появлялись в виде более многочисленных скопищ, достигавших цифры не­скольких сот, иногда тысячи и более человек, здесь они при­нимали вид более стройный: они состояли под начальством ватажков-запорожцев, опытных в военном деле, были снаб­жены относительно хорошим вооружением и лошадьми, угнанными по большей части из пограничных татарских та­бунов, иногда принимали даже стройный вид войска, запа­саясь знаменами и пушками. Во всех актовых свидетельст­вах, передающих подробности более крупных гайдамацких вторжений, мы встречаем указания на то, что гайдамаки по­явились из южных степей и что отряды их формировались в Запорожье, так как дознания обнаруживают: то место пе­рехода их через границу, то место их отступления, то, ино­гда, сборный пункт их в степи. Стычки с польскими отряда­ми, нападения на укрепленные панские замки, городки и ме­стечка встречаются чаще всего и прежде всего в области, тянувшейся вдоль запорожской границы. Все рапорты польских офицеров о появлении более крупных гайдамацких отрядов указывают на берега Тясьмина, Синюхи и Выси и называют исходными точками их походов: Крылов, Крюков, Ирклею, Лебедин, Ингуль, Калниболото, Тарговицу, Запорожский Гард, Саврань и, наконец, Татарскую степь.

Если обратимся к характеристике приемов действия гай­дамаков, то заметим, что первая забота каждого формиро­вавшегося отряда состояла в том, чтобы запастись необхо­димым для похода количеством лошадей и оружия; неболь­шие отряды, собиравшиеся в Малороссии и Киевщине, добывали эти предметы, как было указано, благодаря помо­щи местных жителей; но в другое положение поставлены бы­ли те отряды, которые составлялись в степях, особенно если число их участников достигало довольно крупной цифры; не­достаток лошадей, оружия и пороху часто заставлял откла­дывать походы на довольно продолжительное время или прибегать к разного рода предварительным мерам для того, чтобы добыть эти предметы; когда оказывалось, что лоша­дей и оружия, припасенных сбежавшейся вольницей, было недостаточно для всего отряда, то ватажок делал распоря­жения, имевшие целью ускорение вооружения: отдельные партии гайдамаков расходились во все стороны добывать нужные военные припасы: одни отправлялись к ногайским кочевьям и, выждав удобную минуту, угоняли лошадей из их табунов, другие захватывали панские стада, пасшиеся на лугах у пограничных рек; были и такие смельчаки, которые проходили через границу и, расхаживая среди панских име­ний, искали удобного случая для того, чтобы овладеть встречным панским табуном. Иногда лошади и оружие при­обретались еще более рискованным образом^ несколько, поч­ти безоружных, гайдамаков подкрадывались к границе и, пользуясь беспечностью польских войск, старались захва­тить врасплох отдельных солдат или офицеров, иногда даже целые отряды, и овладеть их лошадьми и вооружением. Мы встречаем в актах несколько свидетельств о том, что подоб­ные попытки увенчались полным успехом^[CCX]. Впрочем, несмо­тря на все подобного рода уловки, часто гайдамакам не уда­валось вооружиться вполне; тогда они отправлялись в по­ход, рассчитывая дополнить недостающее после первых на­падений на шляхетские дворы или замки. Так, в 1738 г. мы встречаем известие об одном отряде, который, пробравшись уже довольно далеко от границы вглубь Брацлавского вое­водства, еще не успел набрать нужного ему комплекта ло­шадей: он состоял из 70 всадников и 30 человек пеших. В 1737 году из отчета польского региментаря мы узнаем, что гайдамацкий отряд в 600 человек разбил сильную компа­нию польского войска и долго ее преследовал, но не мог окончательно уничтожить потому, что гайдамаки, за неиме- ниєм пороха, не могли стрелять в отступавших жолнеров. Потому, вследствие недостатка в военных припасах, гайда­маки при нападениях на дворы, замки и местечки, при грабе­же встреченных на пути шляхтичей и евреев, более всякой другой добычи дорожили лошадьми и оружьем; среди жалоб на гайдамацкие грабежи мы почти не встречаем перечня причиненных ими убытков, где бы на первом плане не указы­вались отобранные ружья, пистолеты, сабли, седла и т. д. и не перечислялись угнанные ими, иногда в весьма значитель­ном количестве, лошади. Добычей такого рода гайдамаки настолько дорожили, что даже среди опасного отступления не расставались с табунами лошадей. Так, в 1737 году гайда­маки успели угнать сотню лошадей, принадлежавших поль­ским драгунам, но на помощь последним явилась сильная военная команда и догнала гайдамаков; тогда последние пе­ререзали всех слабосильных лошадей, с остальными же прорвались с большим риском и успели убежать в лес, прес­ледуемые жолнерами по пятам.

Вооружившись по возможности и выбрав предводите­ля— «ватажка», как тогда называли, гайдамаки направля­лись через степи к польской границе. Главное препятствие при переходе через границу составляли русские форпосты, расположенные вдоль пограничной черты и зорко следившие за движениями отрядов, появлявшихся из степи; в силу рас­поряжений высшей власти, они должны были не только не допускать их перехода через границу, но и стараться рассе­ять отряды и арестовать всех подозрительных, беспаспорт­ных людей, входивших в их состав, и доставлять их, по при­надлежности, в руки подлежащих властей. Потому гайдама­ки поджидали ночи и, выбрав место между двух форпостов, с возможной быстротой направлялись к порубежной речке: Выси, Синюхе или Тясьмину, переправлялись через нее вброд и исчезали немедленно в лесной полосе по ту сторону границы. Затем они продолжали путь лесом, подвигаясь впе­ред как можно скорее и избегая всяких встреч до того вре­мени, пока присутствие их не сделалось известным местным жителям; тогда только они спешили скорее напасть на бли­жайшие дворы и местечка. Иногда с удивительной быстро­той и таинственностью они успевали проникнуть весьма да­леко от границы вглубь страны: так, в 1750 году отряд гай­дамаков под предводительством Алексея Письменного ус­пел пройти лесами, никем не замеченный, пространство от Выси до Хвастова (более 200 верст) и, напавши врасплох, ограбил это местечко; в следующем году другой отряд та­ким же образом напал на местечко Володарку, лежащее в 120 верстах от границы и т. д. Вообще, во время походов, гайдамаки считали необходимым условием успеха быстроту передвижения своих отрядов, что и заставляло их особенно дорожить хорошими лошадьми. Быстрота их походов действи­тельно ставила в крайне затруднительное положение поль­ские власти и начальников польских отрядов. Из многочис­ленных приложенных актов видно, что последние, в огром­ном большинстве случаев, могли только констатировать совершившийся факт нападения на ту или другую местность, весьма редко удавалось им настичь грабителей на обратном их пути и почти никогда они не были в состоянии предупре­дить нападение. Более мелкие отряды гайдамаков, особенно те, которые выходили из Киевского округа, где труднее было запастись лошадьми, прибегали к другому способу передви­жения, представлявшему еще более удобств для сохранения таинственности в походе: гайдамаки старались завладеть не­которым количеством лодок на одной из более крупных рек и, затем, скрываясь днем в прибрежных камышах, ночью, с возможной быстротой, подымались вверх по течению и, уда­лившись на значительное расстояние от места своего выхо­да, высаживались на берег и начинали свои похождения. Так, в 1750 году, небольшой отряд ватажка Ивана Подоля­ки, формировавшийся в Киеве, поплыл вверх по Днепру и Припяти и высадился только за 250 верст, в окрестности Мозыря, где, конечно, появления гайдамаков шляхтичи во­все не ожидали.

Дорожа свободой и быстротой движений, гайдамаки дол­жны были отказываться от всякой лишней тяжести; отряды их никогда не сопровождались обозом, потому, отправлясь в поход, гайдамаки заботились о провианте только на первое время (один или два дня) своего странствования, впослед­ствии они получали продовольствие на месте. Более мелкие отряды ограничивались теми съестными припасами, которые доставляли им крестьяне, или которые попадались при слу­чае, βθ время нападения на дворы или на проезжих. Но если отряд был многочисленный, если в состав его входило неско­лько сот человек, то, в таком случае, он не мог удовлетвори­ться такими скудными источниками фуражировки и должен был, от времени до времени, предпринимать экскурсии иск­лючительно с целью добыть продовольствие; в таком случае* гайдамаки старались нападать на более крупные экономии, угоняли целые стада быков, овец и т. д. и овладевали значите­льными запасами хлеба. Донесения и жалобы на угон скота встречаются очень часто; они, помимо причиняемых убыт­ков, особенно тревожили шляхтичей потому, что служили указанием на то обстоятельство, что в страну вступила очень многочисленная гайдамацкая партия. По количеству пограбленного скота начальники польских команд судили о многочисленности отряда, против которого им приходилось действовать. Так, в 1737 г. поляки обвиняли в крайнем лег­комыслии офицера Скоржевского, наткнувшегося на отряд гайдамаков в 600 человек, и разбитого ими наголову, указы­вая на то обстоятельство, что он видел стоянку гайдамаков, на которой лежало до 40 штук убитых быков, и, тем не ме­нее, поверил рассказам надворных Козаков, утверждавших, что партия гайдамак не превышает числа 50 человек.

Кроме продовольствия, другое условие, необходимое для успешного хода предприятия гайдамацких отрядов, состояло в хорошем знании местности, в которой приходилось дейст­вовать этим отрядам. В большинстве случаев заблаговре­менно принимались гайдамаками меры для того, чтобы иметь возможность не сбиться с пути и собрать точные све­дения о лицах и поселениях в той местности, в которую, в данном случае, они намерены были отправиться. При выборе ватажка, кроме личной храбрости, находчивости и опытно­сти, обращали в значительной степени внимание и на ту степень знания местности, которым обладало избира­емое лицо; кроме того, в состав отряда старались навербо­вать побольше уроженцев избранной в данном случае для похода территории и собрать о ней побольше сведений от крестьян и мещан, отправлявшихся в запорожские степи с торговой целью, или попадавшихся навстречу отряду во вре­мя самого похода; но, сверх того, были еще два приема, иск­лючительно выработавшиеся в гайдамацкой практике. Пер­вый состоял в том, что гайдамаки, попав в местность вовсе не известную или мало известную членам отряда, немедлен­но старались запастись проводниками из местных жителей; в проводники попадали, по большей части добровольно, кре­стьяне; но бывали и такие случаи, когда гайдамаки застав­ляли насильно встреченных путешественников указывать се­бе путь; такими невольными проводниками становились ча­сто шляхтичи, евреи, купцы и т. д. Вот, для примера, сведе­ния о проводниках, заимствованные из рассказа ватажка Ивана Подоляки о похождениях его отряда, странствовав­шего по совершенно не известной ему полесской местности: из села Сукач проводили гайдамаков двое иванковских кре­стьян до Обухович, оттуда они заставили провожать себя крестьянина Данила; не доходя местечка Народич они спря­тались под мост, задержали проезжавших торговцев — хри­стиан, и, ограбив их, отпустили бывших проводников, а од­ного из купцов заставили себя вести дальше, обещая ему за эту услугу возвратить отнятые деньги; он взялся охотно про­вожать гайдамаков дальше, и немедленно получил обратно свое имущество. В Народичах захватили еврея, который должен был их провести в село Ласки. В селе Сельце к ним пришел сын мельника и, возобновив знакомство (он 4 года живал в Запорожья), доставил гайдамакам съестные припа­сы и сказал им: «снимите с меня пояс, свяжите руки и прове­дите меня таким образом через село, чтобы люди не расска­зывали, будто я вас веду по своей воле»; он провел их на значительное расстояние и, затем, когда шляхтичи застави­ли его вести погоню за гайдамаками, отвел последнюю в противоположную сторону. Таким образом отряд странству­ет очень долго, беспрестанно меняя вожатых; в числе пос­ледних мы встречаем и крестьян, по большей части охотно предлагавших свои услуги, иногда захваченных насильно, и мещан, и ремесленников, и евреев, и шляхтичей; то попада­ют в провожатые гулявшие по лесу 2 директора (т. е. до­машние учителя), то сам Радомышльский губернатор При­тыка, благодаря невольному участию которого гайдамаки вламываются в его собственный замок, то встретившийся на дороге «урожоный пан Стефан Хадаковский», то, наконец, дворянин Гружевич, которого двор ограбили гайдамаки и затем заставили хозяина довести себя до ближайшей переп­равы через Припять.

Другой прием, употреблявшийся по преимуществу круп­ными гайдамацкими отрядами, состоял в посылке вперед разведчиков, которым поручено было удостовериться, как о зажиточности панов, так и о расположении польского вой­ска, о предусмотрительности или беспечности гарнизонов в замках и местечках и т. п. Разведчики такие отправлялись иногда под видом торговцев, будто бы ездивших для покуп­ки лесных или сельских продуктов, в других случаях они направлялись в знакомые села как бы для свидания с род­ными, иногда странствовали в качестве нищих, или поден­щиков и т. д. Многие из них попадали в руки военной и по­мещичьей полиции и приговаривались к виселице, но уцелев­шие успевали исследовать местность и доставляли своему отряду весьма точные о ней сведения.

Цель похода гайдамацкого отряда обыкновенно соразме­рялась с его силами; если отряд был малочислен, то он огра­ничивался нападениями на проезжих шляхтичей, купцов и евреев, разграблением нескольких панских дворов и еврей­ских аренд и затем спешил укрыться в безопасное место, не ожидая погони. Если же отряд был многочислен, то избегал частных мелких нападений; только для обеспечения своей безопасности он задерживал встречавшихся путешественни­ков; он нападал внезапно на большие поселения: города, панские замки, торговые местечка, брал их иногда врасплох, часто после более или менее продолжительного штурма и затем производил расправу и грабеж. Жалобы о нападени­ях гайдамаков на проезжих по дорогам встречаются доволь­но часто; по большей части жертвами их были шляхтичи и евреи, иногда и торговцы христиане; последние, впрочем, отделывались в таких случаях только потерей части или все­го имущества, между тем как застигнутые евреи и дворяне платились жизнью или, по меньшей мере, оставались на ме­сте израненными и избитыми; если путешественники попада­лись навстречу большому гайдамацкому отряду, занятому более серьезным предприятием, то они всегда подвергались известным приемам, необходимым для безопасности отряда: с православных путников гайдамаки иногда брали только присягу, что они не будут разглашать известий о встрече и отпускали их с миром, но шляхтичей, евреев и вообще всех лиц, казавшихся гайдамакам ненадежными, ожидала другая участь: ограбив их, гайдамаки уводили в овраги, в сторону от дороги, и здесь, перевязав тщательно, укладывали рядом на земле, приставив к ним караул; иногда арестованных на­биралось несколько десятков и они должны были, полу­раздетые и голодные, ждать на месте, пока не окончится за­думанное гайдамаками предприятие; получив сведение о пе­ремене движения отряда, стража спешила соединиться с ним, а перевязанные путники оставались в неудобном поло­жении, пока окрестные жители или милиции, гнавшиеся за гайдамаками, не возвращали им свободы.

Если отряд гайдамаков был малочисленный, то он избе­гал нападений на многолюдные поселения и на укрепленные замки и только в редких случаях, при особенно благопри­ятных условиях, и то с крайней осторожностью, покушался на них; небольшие отряды по преимуществу нападали в се­лах на отдельные дворы шляхтичей, евреев или униатских священников; в большинстве случаев, благодаря связям с крестьянами, нападения были удачны, гайдамаки застигали двор неожиданно и, ограбив его, бесследно исчезали; но бы­вали и такие случаи, когда хозяева оказывали сопротивле­ние, тогда гайдамаки брали дом приступом, выдерживая да­же продолжительную борьбу,— нередко перестрелку в тече­ние целой ночи; в таких случаях, а также, если о нраве помещика существовали сведения для него неблагоприятные с крестьянской точки зрения, дело грабежом не ограничива­лось — хозяина, его родственников и слуг истязали, или уби­вали и, удаляясь, поджигали ограбленный двор.

Но более многочисленные отряды гайдамаков действова­ли гораздо смелее и задумывали предприятия гораздо более обширные: выведав состояние известной области через кре­стьян и своих разведчиков, они первые удары направляли на те пункты, которые представляли более препятствий и, овла­дев ими, потом уже разбегались в местности, имевшие менее средств защиты; обыкновенно поход крупного гайдамацкого отряда открывался приступом ' к замку или местечку, снабженному гарнизоном и охранявшему соседнюю ме­стность; иногда, после взятия одного такого пункта, быстро следовали нападения на несколько других, соседних с ним, укреплений и только после разрушения их гайдамаки по­являлись в окрестных селах, уже безопасно хозяйничая по панским усадьбам. Приступы к укрепленным местностям бы­вали иногда весьма продолжительны и упорны. Так, в 1736 году несколько гайдамацких отрядов, соединившись вместе, взяли приступом местечко Паволочь, но, узнавши, что евреи из всех окрестных местечек бежали под защиту более надежных укреплений в местечко Погребыще, они направились к последнему, осадили замок и вели приступ в течение суток, пока, наконец, не успели вырубить палисада и овладеть крепостцей; в 1750 году гайдамаки вели приступ на замок в м. Мошнах в продолжении 18 часов и т. д. Быва­ли случаи, когда даже главные центры польской админи­страции попадали временно в руки гайдамаков; так, в 1750 г. они напали на столицу Брацлавского воеводства — Винницу, взяли приступом замок и ограбили евреев, укрывшихся в этом городе, более других оберегаемом адми­нистрацией. Вообще случаев ограбления укрепленных месте­чек мы встречаем довольно много; в сохранившихся актах упоминаются гайдамацкие нападения почти на все, сколько- нибудь выдававшиеся многолюдством, зажиточностью или торговым значением, городские поселения Юго-Западного края; разновременно мы встречаем сведения о разорении городов и местечек: Паволочи, Погребыщ, Таращи, Живото- ва, Жаботина, Фастова, Бердичева, Володарки, Умани, Мед- ведовки, Мошен, Субботова, Гранова, Винницы, Летичева, Могилева и т. д. В каждом из указанных случаев гайдама­ки, после взятия местечка, следуют одним и тем же прие­мам: они предают смерти шляхтичей, католических свя­щенников и евреев, стараются разорить костелы и истребить канцелярии и вообще все попадавшиеся им под руку доку­менты, и уносят все более ценные и более подвижные предметы из имущества, доставшегося в их руки. В этих приемах и отражаются все характеристические черты гайда­мацкого движения: протест сословный против привилегиро­ванных сословий, протест религиозный против насильно на­вязываемого вероисповедания, протест политический против юридического и общественного строя, нарушавшего исконные стремления народонаселения и, наконец, разбой­нические формы, которые должен был принять этот протест, не находя более легальных и гражданских путей для своего проявления.

Обыкновенно первой жертвой, которая предавалась смерти гайдамаками, был «губернатор» (управляющий) или сам владелец взятого замка, затем члены его семейства, слу­ги, жолнеры и гости; потом истребляли все еврейское насе­ление местечка, не успевшее заблаговременно найти себе бе­зопасного убежища, но особенно тщательно разыскивали гайдамаки католических священников, увечили их, чаще убивали, врывались в костелы и производили в них все­возможные бесчинства; в постановлении сеймика Киевского воеводства, состоявшегося в 1750 г., мы читаем следующие жалобы дворян по этому поводу: «Своевольные люди с на­чала весны совершают набеги из Сечи, из Киева и из мона­стырей, лежащих в окрестностях этого города; они не только посягают на жизнь и имущество шляхтичей, но, желая опо­зорить католическую веру, опустошают Божьи храмы и про­ливают кровь священнослужителей. Всем известно, что свое­вольные козаки из Гарда, неожиданно овладев Уманью, уби­ли жестокой смертью на церковном кладбище этого города брацлавского официала и местного приходского священни­ка; костел они ограбили, причастие выбросили из чаши, а потом весь город сожгли,...в последнее время в Летичеве напали ночью на монастырь отцов-доминиканов, славящийся во всем нашем крае чудотворной иконой Богородицы... и мо­нахов жестоко перебили». Во многих других актах мы встречаем подтверждение этих жалоб и доказательства осо­бенного озлобления гайдамаков против католического духо­венства: так, мы встречаем сведения о убиении захваченно­го гайдамаками ксендза в Гранове, об изувечении началь­ника католической миссии в окрестности Канева, о разоре­нии многих костелов и униатских церквей в Брацлавском воеводстве и т. д.

Если в действиях своих по отношению к костелам гайда­маки руководились побуждением оскорбленного религиозно­го чувства, то негодование против чуждых народу, юридиче­ских шляхетских порядков высказывалось в их обращении с документами, которые попали им в руки в числе другой до­бычи. Юридические бумаги в глазах гайдамаков составляли оформленные письменные основания того строя обще­ственной жизни, который, во всей его сложности, они признавали беззаконием и насилием: на основании этих бу­маг шляхтичи завладели землей, некогда принадлежавшей козакам, городским и сельским общинам; с бумагой в руках шляхтич отправлялся отыскивать беглых крестьян, в бумаги вписывались допросы гайдамаков и смертные на них приго­воры, словом, во всех самых трудных обстоятельствах жизни юридическая бумага являлась необходимым услови­ем, завершавшим гнетущие крестьянина обстоятельства, и никогда она не служила орудием для его защиты и покрови­тельства. Понятно потому то злорадство и, по-видимому, бесцельное усердие, с которым гайдамаки разыскивают и истребляют все, попадавшиеся им, акты и документы. Вот не­сколько примеров подобного рода действий: в 1736 г. гайда­маки взяли м. Паволочь и убили губернатора; в экономиче­ской кассе они нашли целый архив, принадлежавший вла­дельцу имения, князю Любомирскому; поверенный Любо- мирского следующим образом рассказывал в суде судьбу этого архива: «все эти документы, квитанции, декреты, ассигнации и другие подлинные акты, необходимые для ве­дения дел и утверждения имущественных прав его сиятель­ства, они частью бросили в огонь, частью втоптали в грязь лошадьми, частью же, изорвав в клочки, выбросили на ветер за палисад замка». В 1742 году гайдамаки задержали на до­роге дворянина Буяльского, отняли у него деньги и имуще­ство и истребили найденную при нем связку документов; точно так же поступали они при нападении на двор шляхти­ча Зубрицкого. В 1750 году, овладев Винницким замком, гайдамаки выломали дверь в гродскую канцелярию, где хра­нились многочисленные документы дворян всего Брацлав­ского воеводства, и частью изорвали их в клочки, частью выбросили, частью же взяли с собой, с целью употребить их на укупорку патронов.

Относительно остальной добычи, гайдамаки особенно до­рожили, по указанным уже причинам, лошадьми и оружьем; кроме того, они старались захватить во время грабежа: деньги, металлические вещи и более ценные одежды, не обременяя себя громоздкими предметами; набранную до­бычу они сваливали в мешки и укладывали на вьючных ло­шадей; лошади эти, привязанные друг к другу, следовали в середине отряда и добыча, препровождаемая таким образом, носила особенное техническое название: вся вереница везших ее вьючных лошадей называлась «батовня*. Поль­ские отряды, гнавшиеся за гайдамаками, особенно усердно старались отнять батовни, но последнее удавалось им очень редко; почти всегда гайдамаки успевали препроводить добы­чу в место более безопасное, и там приступали к дележу, ко­торый назывался «паеванием». Деньги, серебряные и золо­тые вещи, оружье, лошадей и одежды распределяли на столько равных частей, сколько было налицо уцелевщих чле­нов отряда, и каждый получал свой пай; если случалось так, что некоторые предметы превышали величину пая, то их со­обща оценивали и, тот, кто получал предмет в соб­ственность, должен был уплатить излишек остальным пай­щикам; судя по сохранившимся в актах указаниям, при де­леже добычи ватажок получал пай равный со своими подчи­ненными. После паевания гайдамаки разъезжались из отря­да и каждый, по личному усмотрению, распоряжался своей долей добычи; потому, если польским или русским властям удавалось арестовать или уличить отдельных лиц в участии в гайдамацком походе, то возможно было возвратить только незначительную часть добычи, принадлежавшую данному лицу, да и та по большей части оказывалась уже весьма не­полной; только в редких случаях, после весьма продолжи­тельных и трудных поисков, власти открывали отдельные предметы из пая, уже в качестве подарка или посредством продажи, переменившие несколько раз владельцев; в боль­шей части случаев от подобного рода розысков приходилось отказаться по причине сложности деда; бывали также случаи, когда гайдамаки, оставившие отряд, попав в трудное положение и боясь ареста с поличным, закапывали добычу в намеченном месте — в лесу или на поле; иногда они пытались увезти ее через границу Речи Посполитой под видом товара.

Отряды польского войска, не находившие возможности задержать гайдамаков, благодаря принятой последними тактике, старались, при каждом известии об их набеге, на­стичь отряд с целью не дать ему увезти награбленной добычи; потому гайдамаки могли ожидать столкновения с войском только на обратном пути; все сведения о стычках с войском встречаются именно только во время погони за отрядами, совершившими уже более или менее успешный поход. Во многих случаях погоня оказывалась неудачной, гайдамаки успевали ускользать от преследовавших их военных команд; но иногда последним удавалось перерезать им путь к от­ступлению и принудить вступить в битву, от которой гайда­маки уклонялись по мере возможности, так как им приходи­лось почти всегда иметь дело с отрядом численно превосхо­дившим их силы; в таком случае, гайдамаки со всей реши­мостью отчаяния вступали в битву, зная, что все попавшие­ся живыми в руки жолнерам, будут немедленно приговорены к виселице. Потому мы и встречаем факты, в которых, несмотря на неравенство сил и вооружения и на желание избегнуть стычки, принужденные к ней гайдамаки одержи­вают верх над войском. Если же случалось, что гайдамаки были уверены в превосходстве своих сил, или, по крайней мере, в равномерности их с числом войска, то они не только вступали в битву, но даже старались вызвать на бой отдель­ные польские отряды. Так, в 1736 году, сильная партия гай­дамаков, овладевшая Чигирином, прислала в главную квартиру польского региментаря письменный вызов на бой; затем, после нескольких стычек с переменным счастьем, гай­дамаки заставили региментаря отступить от границы, овла­дели полем последнего сражения и похоронили торже­ственно, с военными почестями, убитых в стычке товарищей. В следующем году, другой сильный гайдамацкий отряд хитростью выманил в степь отряд войска, состоявший под начальством офицера Скоржевского, окружил его, преследо­вал в течение суток и, наконец, истребил окончательно; вслед за тем, гайдамаки, наткнувшись на незначительный отряд жолнеров, занимавшихся сбором фуража, напали на них, преследовали до села и там сожгли вместе с домом, в котором жолнеры заперлись и пытались отстреливаться. Встречаясь на пути с придворными панскими милициями, даже незначительные отряды гайдамаков завязывали пере­стрелку и по большей части обращали в бегство этих импро­визированных солдат, весьма неохотно вступавших с ними в битву. Среди столкновений с войском у гайдамаков выра­ботались известные приемы партизанской войны и некоторые их этих приемов можно отметить по дошедшим до нас актам. Так, гайдамаки, преследуемые погоней, не рассчитывая убе­жать от нее, разделялись обыкновенно на несколько партий, для того, чтобы поставить офицеров в недоумение насчет направления, по которому они должны были преследовать убегавших; наткнувшись на слишком сильный отряд, осо­бенно если это случалось в лесу, гайдамаки немедленно бе­жали врассыпную щ пробежав значительное расстояние, со­бирались опять в известном, вперед условленном, пункте; в других случаях они устраивали в лесу засеки, и защища­лись, иногда в продолжение значительно времени, среди этих, наскоро воздвигнутых, укреплений; наконец, если отряд гайдамаков был очень многочислен и хорошо воору­жен, то он в начале похода устраивал «кош», т. е. укрепленное сборное место, из которого отдельные отряды разбегались для нападений на близлежащие местности, и в которое они возвращались, в случае погони, под защиту главных сил своего сборища.

Находясь постоянно под угрозой гайдамацких вторже­ний, шляхтичи украинных воеводств: Киевского и Брацлав­ского, беспрестанно заботились об изыскании мер для пре­дотвращения нападений и для их отражения. В актовых кни­гах мы нашли постановления восьми провинциальных сейми­ков, собиравшихся в течение 15 лет (1735—1750) для обсуждения подобного рода мер. Постановления сеймиков (3 состоялись в Брацлавском воеводстве и 5 в Киевском) свидетельствуют прежде всего о том, глубоко укоре­нившемся в шляхетском обществе сословном и личном эго­изме, который служил верным признаком и вместе составлял основную причину скорого распадения Речи Посполитой; шляхтичи, ввиду собственной повседневной опасности ста­раются прибегать к таким мерам, которые не потребовали бы от них никакой затраты средств, труда и энергии, и изощряются в изыскании таких средств, при употреблении которых они могли бы взвалить заботу о собственной защите на чужие плечи; если же, под давлением необходимости, и решаются принять какую-нибудь меру, прямо от них за­висящую, то дают ей до того ничтожные размеры и исполня­ют ее столь неохотно и вяло, что она приносит в результате самим шляхтичам более хлопот и вреда, чем пользы и охра­ны от гайдамаков. Все постановления сеймиков относитель­но противодействия гайдамакам обнимают следующие ме­роприятия: 1) отправка посольств к сейму, королю и гетманам с целью выхлопотать присылку более значительных военных сил, которые охраняли бы границы украинных вое­водств на счет Речи Посполитой; кроме усиления военной стражи, сеймики иногда требуют от центрального правитель­ства устройства и подчинки крепостей и даже денежного вознаграждения из казны Речи Посполитой за убытки, поне­сенные отдельными лицами дворянского сословия вслед­ствие гайдамацких набегов. 2) Другой ряд требований сей­миков направлен к тому, чтобы вызвать, посредством сейма, короля и посольств к русским пограничным властям, дея­тельное вмешательство русского правительства. Требования эти не удовлетворяются теми возможными мерами, которые приняты были немедленно русским правительством после первых заявлений; шляхтичи желали бы, чтобы Россия взя­ла исключительно на себя обязанность охранения украинных воеводств от гайдамаков и чтобы она пополняла денежным вознаграждением из своей казны все убытки, понесенные лично каждым из польских дворян. 3) Наконец, третий ряд решений, встречающихся в постановлениях только трех сей­миков, имеет в виду организовать на собственные средства защиту страны, посредством усиления польских военных сил и деятельного преследования виновников и участников в гайдамачестве судебными и административными мерами. Рассмотрим подробно все эти средства защиты, которые шляхетское общество противопоставляло гайдамачеству.

Все то количество регулярного войска, которым распола­гала польская Речь Посполитая в продолжение XVIII столе­тия, представляло ничтожную цифру, колебавшуюся между 17 и 18.000. Но и это количество существовало только на бу­маге, между тем как в действительности под оружием не было и половины определенного сеймовыми конституциями числа солдат. Все войско делилось на две части: на Литод- ское и Польское, последнее же, числом около 12 000, было распределено на четыре дивизии, или так называемые «партии»: Великопольскую, Малопольскую, Сендомирскую и Украинскую, состоявшие каждая под управлением особого начальника, носившего титул «региментаря». Таким обра­зом, на долю «Украинской партии», обязанностью которой было охранение границы от гайдамаков на всем протяжении от Днепра до Днестра, приходилось около 3.000 человек; в действительности же количество войска этой дивизии далеко не достигало сказанной цифры и, по механизму своей органи­зации, представляло в наличности только ничтожную долю ее. Украинская партия, как и все войско, состояла из хо­ругвей; в состав хоругви входили «товарищи» и «шерего- вы,е». Товарищи были исключительно дворяне, записы­вавшиеся добровольно в хоругвь, в которой, по принятой норме, их полагалось 25 человек; притом каждый дворянин приводил с собой от двух до четырех крепостных или наня­тых слуг, которые поступали вместе с ним в ряды хоругви и назывались «шереговыми». Ротмистр, т. е. начальник хо­ругви, получал плату для содержания всей своей команды и потом распределял ее между «товарищами», которые должны были содержать себя и своих шереговых. Между тем, дворяне, поступавшие товарищами в военную службу, искали в ней только почета и титула «товарища», но не забо­тились об исполнении военных обязанностей; записавшись в «компут», т. е. список хоругви, они немедленно, без всякого отпуска или разрешения, уезжали по домам, занимались хо­зяйством или кутежом, щеголяли военным званием и мунди­ром, на деле же только числились в войске; начальники не только не требовали их присутствия в действительной службе, но, напротив того, поощряли такой образ действия из побуждений личного интереса. Вся плата, следовавшая товарищам, находившимся в отлучке, по принятому обычаю, оставалась в кармане начальника хоругви. Вследствие тако­го порядка, по свидетельству современника, в каждой хо­ругви не было никогда налицо больше шести товарищей, т. е. численность ее низводилась из IOO человек (числа, определенного законом), до 24—25 человек. Такое же небрежное отношение к делу проявляли не только товарищи, но и офицеры и начальники всякого ранга. Так, не только гетман не появлялся никогда для начальства в походе над Украинской партией, но и региментарь передавал часто свои обязанности одному из подчиненных, которому он давал в та­ком случае титул «стражника». Ротмистры, искавшие этого звания исключительно для почета, никогда не принимали на­чальства над своими хоругвями. Китович утверждает, что в продолжении всего царствования Августа III (1734— 1764) ему ни разу не случалось встретить ротмистра, кото­рый бы действительно командовал своей хоругвью; должность его исполнял назначенный им поручик, который, в боль­шинстве случаев, передавал ее одному из товарищей, прини­мавшему в таком случае титул «наместника». По временам только гетманы старались пробудить энергию войска, посы­лали циркуляры, приглашавшие отсутствовавших офицеров и товарищей явиться в войско, под угрозой изгнания из службы и уголовной ответственности; но угрозы эти остава­лись без последствия и войско продолжало находиться в разброде. Такое состояние армии уменьшало численность и без того ничтожной Украинской партии до 700—1000 чело­век наличного контингента; неудивительно, что она была не­достаточна для прикрытия границы. При нападении гайда­маков для того, чтобы оставить сколько-нибудь значитель­ный отряд, приходилось созывать остатки хоругвей, кварти­ровавшие в значительном расстоянии друг от друга вдоль границы, и потому польские отряды запаздывали всегда сбо­ром и выступлением в поход.

Сознавая недостаточность военных сил, шляхетские сей­мики украинных воеводств беспрестанно обращались к коро­лю, сейму и гетманам с просьбой усилить военные команды на границе Польской Украины, то посредством увеличения численности всего войска, то прикомандированием отрядов от других дивизий к Украинской; но, заявляя подобные же­лания, сеймики оговаривались, что усиление войска должно произойти «без обременения какими-либо особыми податями дворян пограничных воеводств», т. е, что Речь Посполитая должна принять содержание прибавочного войска на свой счет; условие это делало само удовлетворение требования неисполнимым, так как единственный источник государ­ственных доходов, назначенный на содержание войска — кварта из королевских старосте — был едва достаточен для содержания той незначительной армии, которая находилась налицо. Притом, требуя усиления количества войска, шляхтичи постоянно заявляли неудовольствие относительно его поведения. По постановлению сейма 1717 года, войско, получая регулярно плату из кварты, должно было со­держать себя на счет этого жалованья, не требуя ни фура­жа, ни провианта от жителей тех местностей, где оно было расквартировано. Но офицеры и солдаты не ограничивались жалованьем и старались усилить свои средства вопреки ука­занной сеймовой конституции. Жалобы на беззаконный сбор провианта, взыскивание различных поборов и контрибуций слышатся и на всех сеймиках, и в многочисленных частных исках. Владельцы имений, в которых размещены были вой­ска, жалуются, что солдаты насильно выжимают от крестьян продовольствие, что товарищи по своему произволу сбирают торговые пошлины с проезжих купцов, что во многих воло­стях крестьяне разбежались, уклоняясь от притеснений во­енного постоя. Сеймики требуют наказания виновных, и осо­бым посольствам, отправляемым к гетманам, поручают наста­ивать на произведении взысканий. Военные команды не ограничивались, впрочем, одним незаконным сбором прови­анта; пользуясь отсутствием в войске всякой дисциплины, наместники хоругвей нанимали свои отряды частным лицам для заездов и нападений на домы соседей, причем солдаты живились грабежом не хуже гайдамаков; часто, под предло­гом поимки последних, солдаты врывались во встречное се­ло, истязали крестьян, пытками принуждали выдавать себе имеющиеся у них деньги и заключали их с этой целью в тюрьму. Из жалобы, поданной гетману сеймиком Брацлав­ского воеводства в 1740 году, мы видим, что подобные факты представляли не случайное, исключительное явление. В жалобе этой шляхтичи подробно рассказывают образ дей­ствий региментаря Украинской партии, Нитославского, кото­рый сбором провианта и всевозможных контрибуций прину­дил шляхтичей Брацлавского воеводства платить ему приба­вочную сумму на содержание войска, но затем, не удовлетворившись этой уступкой, он продолжал все-таки на­сильно грабить провиант. Сам региментарь, имевший поме­стье в соседнем воеводстве, приказал пригнать в военную квартиру свои многочисленные стада и кормил их фуражом, взыскиваемым с жителей под предлогом военной контрибу­ции, причем, он перегонял эти стада в места, где заготовлен был фураж, под предлогом устройства полевых лагерей; по его примеру, офицеры развели также многочисленные стада, солдаты же безнаказно грабили в селах съестные припасы, забирали бесплатно напитки в арендах и т. д. Против гайда­маков Нитославский в течение 3 лет не предпринимал вовсе походов, но, желая удержать за собой свой пост и прослыть деятельным начальником в глазах гетмана, он по временам врывался без всякого повода в то или другое село, захваты­вал несколько десятков крестьян, заключал их в тюрьму, и, затем, присвоив себе их скот, имущество и даже одежду, отпускал домой; между тем, в рапортах, представляемых гетману, каждый такой подвиг он выставлял удачным похо­дом и исчислял количество захваченных им в плен мнимых гайдамаков. Из приведенных фактов ясно, что ни количе­ство, ни качество регулярного войска, доставляемого Речью Посполитой для защиты украинных воеводств от гайдама­ков, не могло удовлетворять этой цели, и что шляхтичи, для собственной безопасности, должны были изыскать из ме­стных земских средств новые, более действенные меры защи­ты. Но такие меры требовали немедленно денежных жертв, которые шляхетское общество несло крайне неохотно, даже ввиду настоятельной собственной потребности; потому сей­мики стараются изыскать или такие полумеры, которые дозволяли бы рассчитывать на известную подмогу без затра­ты денег, или, если и разрешают после долгого колебания сбор последних, то в количестве далеко не достаточном для достижения предположенной цели.

Первая попытка подобного рода сделана была в 1723 го­ду гетманом Адамом Сенявским: чувствуя недостаточность военных сил Речи Посполитой, он рассчитывал усилить их организацией особенной милиции из многочисленной беззе­мельной шляхты, жившей «на чинше», т. е. арендовавшей не­большие клочки земли в помещичьих имениях. C этой целью он в собственном поместьи, Межибожской волости, освобо­дил живших в ней шляхтичей от чинша и назначил им сверх того жалование в 30 злотых в год, под условием, что они со­ставят военную хоругвь, которая будет выступать в поход по первому требованию; ротмистром этой хоругви он назначил опытного офицера — Станислава Кошку, и, в качестве жа­лованья, предоставил ему в пожизненное владение одно из своих сел в той же волости. Если бы план Сенявского был применен ко всем имениям украинных воеводств, то действи­тельно могла бы составиться многочисленная милиция из лиц, заинтересованных как по общественному, так и по эко­номическому своему положению в борьбе C гайдамаками; но для осуществления этой мысли помещикам необходимо было отказаться от дохода из шляхетских чиншей и, сверх того, назначить еще вознаграждение милиционерам; дворяне сочли подобные расходы слишком обременительной для себя жертвой и не последовали примеру Сенявского, которого по­пытка осталась единичным фактом, совершенно бесплодным.

Другая попытка организовать милицию состояла в том, что, пользуясь запустением в начале XVIII ст. поднестров- ской области, старосты и владельцы крупных имений пере- зывали на пустопорожние земли «волохов» т. е. крестьян из Молдавии; поселенцы эти получали на льготных условиях землю и из них старосты и помещики старались организо­вать постоянную подвижную милицию; выше было уже за­мечено, что волохи, населившие эти села, очень скоро сжи­лись и породнились с крестьянским местным населением и не только не составили препятствия для развития гайдамаче- ства_х но даже приняли в нем деятельное участие; мы встре­чаем волохов, примыкающих то единолично к гайдамацким скопищам, то составляющих целые отряды, для нападения и грабежа панских домов. Во время сильного крестьянского движения, охватившего Подолие в 1734 году, надворные во- лошские хоругви, содержимые старостами и помещиками, примкнули все без исключения к крестьянскому восстанию и составили готовые кадры для формировки образовавшихся в то время козацких полков. Этот неблагоприятный для дво­рян исход военных волошских колоний заставил шляхетское общество отказаться от них. Сеймик Брацлавского воевод­ства в марте 1735 года обложил волошские села податью, а другой сеймик, собравшийся в сентябре того же года, ре­шил уничтожить волошские поселения; депутации, отправленной к королю этим сеймиком, поручено было, между прочими заявлениями, предложить королю следую­щую просьбу: сеймик угрожал военной экзекуцией и взысканием штрафа. Милиция должна была собраться 2-го апреля у города Винницы и там располо­житься лагерем; начальство над ней поручалось 3-м дворя­нам с титулом ротмистров, избранным на годичный срок без жалования, главное же начальство сеймик вручил брацлав- скому подкоморию, князю Михаилу Четвертинскому. Солда­ты, присылаемые в милицию, должны были являться в уста­новленном мундире (зеленого цвета), с вооружением, состо­ящим из ружья, копья и топора, с достаточным запасом пороха и свинца и на хороших лошадях, стоимостью, по меньшей мере, каждая в 100 злотых. Вся экипировка должна быть доставлена помещиком, равно как и деньги на годичное содержание солдат и лошадей в лагере и в похо­дах. За бегство, неявку или измену солдата, уголовная ответственность возлагалась на снарядившего его помещи­ка, гребежи же и насилия во время походов — на ротми­стров и их поручиков; офицеры обязаны были пребывать по­стоянно в лагере милиции, и, даже в мирное время, один из них должен был находиться при команде; они получали пра­во безапелляционного военного суда над солдатами.

Еще большей энергией отличались меры, принятые одновременно сеймиком Киевского воеводства: в заседании 18 сентября 1750 года дворяне решили собирать подымную подать из своих имений во всем воеводстве в размере 100.000 злотых, из которых 20.000 было назначено на усиле­ние платы регулярного войска Украинской партии, на остальные же 80.000 воеводство должно содержать посто­янную милицию, организацию которой сеймик возложил на особую комиссию из 15 лиц, тут же им избранную. Комиссия эта действительно собралась 2-го февраля 1751 года, и по­становила следующие правила для устройства воеводской милиции: на деньги, назначенные воеводством из подымной подати, положено содержать 3 хоругви, по 100 человек каждая, ротмистрами хоругвей назначены помещики Киев­ского воеводства с жалованием от 2000 до 2300 злотых, и, сверх того, хорунжие, по выбору ротмистров, с жалованием 800—1.000 злотых; в каждой хоругви полагалось по 30 това­рищей, каждый с двумя шереговыми; товарищ должен был получать в год по 600 злотых; сверх того, в каждой хоругви полагалось по два ревизора для наблюдения порядка. Воо­ружение, мундиры и продовольствие товарищи должны были поставлять на свой счет. Ротмистры были назначены ко­миссией и они должны были немедленно навербовать полный состав своих хоругвей и явиться с ними в Житомир к 15 мая того же года; комиссия, поверив наличный состав хоругвей, должна была выдавать им жалование регулярно в два го­дичные сроки. Милиция должна поступить в ведение ко­ронного гетмана и усилить собой состав Украинской партии. Право безапелляционного суда над солдатами и пойманны­ми гайдамаками предоставлялось ротмистрам; ответ­ственность за грабежи и буйства шереговых возложена на товарищей, а за поведение последних на ротмистров; запре­щено употреблять милицию для других целей, кроме прямо­го ее назначения, а также выводить ее из пределов воевод­ства. Мундир милиционеров должен состоять из синего кунтуша и красного жупана; на знаменах хоругвей допуска­лись изображения: герба воеводства или чудотворной Бердичевской иконы Богородицы. Гетман коронный, изве­щенный о постановлениях сеймика и его комиссии, изъявил воеводству благодарность, принял хоругви милиции под свою команду и предписал ротмистрам подчиняться распо­ряжениям региментаря Украинской партии.

Таким образом, меры, предполагавшиеся в минуту само­го энергического настроения шляхтичей двух воеводств, должны были повести к вооружению милиции, числом около 500 человек; может быть, эта милиция и могла бы в некото­рой доле удовлетворить вызвавшей ее потребности, если бы она, в практическом исполнении, отвечала характеру, предполагавшемуся на сеймике; но на деле милиция оказа­лась далеко не тем, чем предполагали ее устроители; она не­обходимо отразила в своем устройстве и в способе исполне­ния возложенной на нее обязанности те черты нравственно-

го бессилия, какие характеризуют в данную эпоху все шляхетское общество. Милиции осуществились в обоих вое­водствах и просуществовали три года (1751 —1754); но за все это время мы не встречаем вовсе следов их деятельности по отношению к гайдамацкому движению. Единственный отряд, ходивший в поход против гайдамаков — был отряд, в качестве временной меры составленный на сеймике в Виннице, в 1750 году, и отданный под команду Мацевича. Согласно полученным на сеймике инструкциям, отряд этот двинулся в поход в сентябре и находился под командой ре- гиментаря Украинской партии, Ожги, до конца октября 1750 года. После истечения месяца, он, согласно инструкции, данной сеймиком, был распущен. За это время Мацевич предпринял, по распоряжению Ожги, поход в Киевское По­лесье и способствовал очищению этой области от мелких гайдамацких отрядов, вошедших в польские пределы из Ки­евского округа. После окончания этого похода Мацевич и, состоявший под его командой, офицер Волынецкий подверглись, с одной стороны, судебному преследованию, вследствие жалоб на них шляхтичей за буйства и насилия, причиненные их отрядом в дворянских имениях, и, с другой стороны, мести гайдамаков, которые взяли приступом, разграбили и разорили дом Мацевича в м. Володарке.

На отряд Мацевича, впрочем, сам сеймик смотрел только как на меру временную; главные же надежды возлагались на милиции, предполагавшаяся организация которых была выше рассказана. Милиции эти действительно образовались в мае 1751 года, но, затем, в течение трех лет, мы не встре­чаем ни одного намека о действии их против гайдамаков; о существовании их мы узнаем только из многочисленных жа­лоб на разного рода буйства, насилия и разорения, которые терпели от милиционеров жители охраняемых ими вое­водств. Так, в Киевском воеводстве, уже в июле 1751 года, униатский митрополит Флориян Гребницкий жаловался, что милиционеры воеводские умышленно избегают встречи C гайдамаками и, вместо преследования их, разъезжают по митрополичьим селам, вламываются в крестьянские коморы и грабят все, что h⅛ найдут в них. Жалобы такого рода на милиционеров поступают с каждым годом чаще, и в 1754 го­ду делаются всеобщими; одни шляхтичи жалуются на на­сильственное взимание в дворянских имениях продоволь­ствия и денежных контрибуций, другие — на грабежи, произво­димые в селах и местечках, третьи — на личные оскорбления и побои. Так, например, товарищи воеводских хоругвей ворвались в квартиру дворянина Пержхалы и избили его почти до смерти; другие, в пьяном виде, осадили дом поме­щика Проскуры и стреляли в окна и двери; в имении дворя­нина Прушинского милиционеры, остановившись постоем, истребили все хозяйство, опустошили крестьянские сады и огороды, ограбили крестьянские коморы, истребили рыбу в прудах, врывались в дом помещика и наносили побои его го­стям и слугам и т. п. Наконец, ротмистры милиции, позабыв о назначении своего ополчения, стали его употреблять для личных целей; так, один из них, Михаил Трипольский, желая усилить свое влияние на сеймике, явился на его заседания во главе своей хоругви, и подал повод к закрытию сеймика, который, по законам Речи Посполитой, не мог заседать в присутствии вооруженного отряда. Такое поведение мили­ции, показывавшее всю ее непригодность, возбудило все­общее негодование среди шляхтичей. Лица, недовольные во­обще установлением земской подати, и протестовавшие про­тив нее в принципе, теперь указывали на поведение милиции, на ее бесполезность и вред, ею причиняемый, и мало-помалу перетянули большинство шляхтичей в пользу своего мнения. Дворяне стали отказываться от платы подымной подати, преследовали милиционеров судебными исками и, наконец, в сентябре 1754 года, последовало коллективное заявление многих дворян Киевского воеводства, требовавшее отмены милиции; перечислив все притеснения, испытанные жителя­ми воеводства от собственного войска, дворяне утверждают, что милиция причиняет им тягости настолько же разоритель­ные, как и гайдамацкие нападения, что, вследствие поведе­ния солдат, крестьяне разбегаются и имения запустевают и что единственное средство к прекращению зла они видят в упразднении установленного ими ополчения.

Такая же участь постигла и милицию Брацлавского вое­водства; о ее подвигах против гайдамаков мы также не встречаем известий; зато мы знаем о деятельности ее в дру­гом отношении; милиция эта поступила в личное распоряже­ние своего начальника, князя Четвертинского, исполняла при нем должность почетного конвоя, во время его разъ­ездов по своим делам, и, по временам, производила заезды по его указанию; между прочим, в 1752 году, 150 человек этой милиции напали на гродскую канцелярию в Виннице, взяли ее приступом, избили и арестовали канцеляристов и разбросали или похитили книги и документы. Затем, в 1754 году, встречаем известие о том, что милиция брацлав- ская врывалась в пограничные села Киевского воеводства и, под предлогом требования платы на свое содержание, про­изводила всевозможные грабежи и насилия. Милиция эта, подобно киевской, была отменена в конце 1754 года.

Таким образом, единственное усилие, сделанное дворяна­ми для самозащиты, ни к чему не привело и самими же дво­рянами было признано недостаточным, непригодным и вредным. Затем оставалось одно только средство для усиле­ния местными средствами контингента войск Украинской партии,— средство это состояло в вооружении надворных козацких милиций ^[CCXII].

Надворные милиции заведены были еще в XVII столетии богатыми землевладельцами Юго-Западного края под разными наименованиями: драгунов, гайдуков, паюков и т. п.; но вскоре типом этих милиций сделались надворные ко­заки, вытеснившие уже в начале XVIII ст. все другие наиме­нования. Костюм и вооружение Козаков были проще, менее вычурны и более согласовались с привычками как самих ми­лиционеров, так и их владельцев. Первое назначение этих милиций состояло в том, чтобы придать более почета особе знатного пана и более блеска его двору; в тех польских вое­водствах, которые наслаждались совершенны!^ спокойстви­ем в течение XVIII столетия, крупные землевладельцы со­держали тем не менее по несколько десятков надворной ми­лиции, составлявшей почетную стражу во время выездов пана, приветствовавшей парадной пальбой его гостей и т. д. Кроме того, милиции служили владельцам для вза­имных заездов, для приведения в исполнение или для сопро­тивления судебным приговорам, для содержания экономиче­ского порядка среди крестьян, для производства с них взы­сканий и т. д. В воеводствах украинных и пограничных с ни­ми — Волынском и Подольском — надворные козаки, по мере развития гайдамачества, стали охранять имения своих вла­дельцев от вторжения гайдамацких скопищ, потому и коли­чество надворных милиций в этих воеводствах было больше. Как старосты, так и крупные владельцы содержали целые сотни надворных Козаков; из современных записок мы зна­ем, что в Умани, в имении Потоцких, существовал в половине XVIII ст. целый полк Козаков, числивший в своем составе 2.600 человек. Надворные козаки набирались из крестьян, живших в имении помещика или в старостве; крестьянская семья обязана была доставить вооруженного всадника в определенном мундире и с требуемым вооружением, на хоро­шей лошади, и за то освобождалась от барщины, даней и оброков на все время его службы. Иногда, если помещик требовал, чтобы одежда и вооружение были слишком ро­скошны, несколько крестьянских дворов доставляли одного всадника и получали за то указанные льготы. Козаки полу­чали обыкновенно от помещика право выбирать из своей среды начальников низших степеней, которые назывались атаманами, асаулами, сотниками, иногда ротмистрами; но главным начальником, с титулом полковника, назначался шляхтич, верховное же начальство над всей милицией при­надлежало старосте или помещику, а в отсутствие последне­го, его управляющему — губернатору. Содержание для ми­лиции получалось из сел, принадлежавших к данному име­нию, и, в случае неисправной доставки его крестьянами, козаки взыскивали продовольствие насильственно посред­ством военных экзекуций.

Надворные козаки составляли действительно довольно многочисленное ополчение, но шляхтичи не могли вполне по­ложиться на его надежность в борьбе с гайдамаками; вхо­дившие в состав надворных милиций козаки набирались из крестьян и, по происхождению, взглядам, симпатиям, все­цело принадлежали этой среде, создавшей и поддержи­вавшей гайдамачество. Действуя по приказанию владельцев против гайдамаков, надворные козаки старались постоянно вести эту борьбу по мере возможности вяло и уклончиво; не ограничиваясь этим, они весьма часто завязывали прямые сношения с гайдамаками, сообщали им предостережения, помогали укрываться от погони, прятали добычу и получали за свое содействие известную ее долю. Так, мы встречаем в актах известие, что в 1732 г. промышлявший гайдамаче- ством в южном Подолии запорожец Яким имел связи с на­чальниками местных городовых Козаков, отводил к сотникам пограбленных лошадей и получал от них съестные припасы и нужные указания; в той же местности другой ватажок, Клобуцкий, делился добычей с ротмистром надворных Коза­ков и т. п. Часто надворные козаки принимали участие в са­мых гайдамацких походах; так, из показаний пойманных гайдамаков мы узнаем, что уманские козаки отпрашивались у своего начальства в отпуск, под предлогом рыбной ловли, и время отлучки проводили в гайдамацких отрядах. В тех случаях, когда гайдамацкое движение принимало более ши­рокие размеры и переходило в крестьянское восстание, надворные козаки примыкали к нему уже не единично, з г полном составе своих отрядов. Так, в 1734 году к гайдамац­кому крестьянскому волнению примкнули все надворные милиции Брацлавского воеводства; по собранным польскими властями сведениям, в лагере восставших крестьян находи­лись надворные козаки из имений: Яруги, Лучинца, Шарго- рода, Рашкова, Бершади, Марковки, Комаргрода и целый полк уманских Козаков с полковником Писаренком.

В погоне за гайдамаками надворные козаки весьма редко настигали преследуемых; на известия, сообщаемые ими, на­чальники польских войск с трудом могли положиться и не­редко платились потерей своих отрядов за излишнее доверие этим известиям. Составитель современных записок — Кито- вич, говорит, что козаки с трудом решались преследовать свою братью, гайдамаков, и действовали против них серь­езно только тогда, когда дело происходило на глазах у на­чальников польского войска; «если же дело происходи до вдали, на стороне, то они, подобно волку, встретившему со­баку, рожденную от кобеля и волчицы, только обнюхивали друг друга и спокойно расходились каждый в свою сторону». Надворные козаки, по замечанию того же Китовича, только в таком случае обнаруживали некоторое усердие в преследо­ваний гайдамаков, когда рассчитывали отнять у них бога­тую добычу; потому они никогда не преграждали им пути, когда гайдамаки весной врывались в страну; зато осенью, когда, по их соображениям, гайдамаки возвращались обреме­ненные богатой добычей, надворные козаки старались на­стичь их отряды и захватить эту добычу, причем в сражение они вступали только в случае упорного сопротивления. На отнятую добычу козаки смотрели как на свою законную соб­ственность, и шляхтичи могли рассчитывать на возвращение им пограбленного гайдамаками имущества не иначе, как только предложив козакам значительный выкуп. Этот рас­сказ Китовича вполне подтверждается актовыми свидетель­ствами: в редких указаниях на стычки надворных Козаков с гайдамаками мы встречаем постоянно известия о том, что козаки отняли гайдамацкую добычу и тем ограничили свои действия; так, в 1738 году мы находим рассказ о том, что надворные козаки напали на возвращавшийся из похода отряд гайдамаков, отняли у них 30 лошадей и убили в стычке несколько человек; но когда потерявшие добычу гай­дамаки укрылись в близлежащее болото, то козаки прекра­тили за ними погоню. В 1748 году пойманный гайдамак рас­сказывал на допросе, что отряд, в котором он состоял, огра­бил богатый двор стольника Ружинского, но вслед за тем напали на гайдамаков козаки из м. Животова и отняли все то, «что мы приобрели из имущества стольника». В 1764 го­ду гайдамацкий отряд долго гулял по приднестровской обла­сти, и когда он успел уже накопить много добычи, на него на­пали козаки из Комаргрода и Шаргорода, гайдамаков рассеяли и всю добычу отняли и т. д.

Из вышеприведенных слов Китовича видно, что шляхти­чи сами были убеждены в ненадежности организованной ими козацкой милиции; они действительно старались зорко наблюдать за ее поведением; если выборные начальники ка­зались пану слишком популярными, то он сменял их без вся­кого повода и назначал на их место новых, по преимуществу иноземцев. Губернаторам и полковникам предписано было наблюдать за построением Козаков и запрещать все то, что могло казаться неблаговидным с шляхетской точки зрения; так, в одном из современных мемуаров мы встречаем следу­ющий анекдот из быта надворных Козаков: во время смотра, который губернатор производил ежегодно уманским коза­кам, был обычай после окончания парада предлагать коза­кам угощение в замке; во время одного из таких пиров гу­бернатор Младанович стал прислушиваться к песням, кото­рые распевались хором, и, заметив, что козаки поют, по преимуществу, думы о Хмельницком, отдал приказание полковнику-шляхтичу о том, чтобы впредь не допускать пе­ния исторических дум.

Несмотря, однако, на недоверие, шляхтичи, сознавая свое бессилие создать другую, более надежную военную силу, не только удерживали козацкие милиции, но старались, по возможности, увеличить их число, для чего они прибегали иногда к самым странным и неожиданным средствам; так, после неудачного крестьянского восстания в 1734 году, когда значительное количество крестьян, боясь ответ­ственности за участие в волнении, усилило собой контингент гайдамацких отрядов, начальники польских войск и крупные землевладельцы стали перезывать гайдамаков в надворные милиции и устроили несколько полков козацких из гайдама­ков, изъявивших покорность и приведенных к присяге на верность Речи Посполитой.

Кроме необходимости защищать свои имения от нападе­ния гайдамаков, землевладельцы Юго-Западного края име­ли еще и другую побудительную причину содержать много­численные отряды надворной милиции: она служила им го­раздо чаще для взаимных заездов, чем для охранения границ Речи Посполитой. В актовых книгах и записках современников мы встречаем, по меньшей мере, в десять раз больше указаний на надворных Козаков по поводу нападе- ний их на дворы и имения соседних шляхтичей, чем о похо­дах их против гайдамаков. Владельцы обширных имений, со­державшие при своих экономиях сотни, иногда тысячи надворных Козаков, посылали их в «заезды» на дворы и име­ния шляхтичей, владевших более мелкими поместьями, при первом неудовольствии на последних, и потому держали в постоянном страхе и повиновении шляхту своего воеводства. При медлительных формах судопроизводства по Литовскому статуту и при отсутствии органов исполнительной власти, богатые паны, нисколько не опасаясь судебной ответственно­сти, и опираясь на свои надворные милиции, господствовали беспрекословно в среде мнимо равноправной с ними шляхты. Актовые книги переполнены жалобами дворян, постра­давших от заездов, но жалобы эти не находили удовлетворе­ния, так как в случае даже благоприятного для истца су­дебного приговора не было средств привести в исполнение этот приговор над лицом, располагавшим относительно зна­чительной военной силой. Вот несколько примеров, взятых наудачу из бесчисленного количества подобного рода дел, вписанных в актовые книги в течение всего XVIII столетия: в 1700 году четыре мелкопоместные владельца жалуются на князя Илью Четвертинского о том, что, по его приказанию, сотник его надворных Козаков, Левко Купрач, напал на их домы, выгнал истцов и овладел их имением в пользу своего владельца. В 1735 году губернатор Погребищского имения князя Януша Вишневецкого, дворянин Ржондковский, отправил надворную милицию в заезд на имения князей Лю- бомирских: местечко Билиловку и село Огиевку; козаки про­изводили там всякие бесчинства, ограбили жителей, причем многих мучили и истязали, вследствие чего один шляхтич и трое евреев умерли. Затем, когда Любомирские обратились с жалобой к Вишневецкому, то последний отказал им во вся­ком удовлетворении. Сеймик Брацлавского воеводства, собравшийся в 1735 году, жаловался, что губернаторы с надворными козаками «не только нападают на соседей шляхтичей, но недавно производили заезды на монастыри: доминиканский и езуитский», вследствие чего дворяне пору­чили депутации, отправленной ими к гетману, просить его о том, чтобы он употребил зависящие от него меры для прек­ращения подобных беспорядков. В 1740 году надворные ко­заки брацлавского кастеляна Потоцкого, под начальством своего ротмистра, шляхтича Скольского, напали на име­ние князей Любомирских — Станиславов, ограбили жите­лей, стреляли в них по улицам, травили собаками и т. п. В том же году известный каневский староста, Николай По­тоцкий, о своевольстве которого поныне сохранились мно­гочисленные рассказы в народной памяти, переезжая из одного имения в другое, остановился на пути для отдыха с многочисленной командой своих надворных Козаков в селе Карапышах; вследствие какого-то неудовольствия на пове­дение местных крестьян, он приказал вдруг своим козакам грабить несчастное село. Волохи, составлявшие большин­ство его милиции, бросились на крестьян, многих истяза­ли, гнали сквозь строй, отбирали имущество, насиловали женщин и т. д. Таких и тому подобных фактов употребления крупными землевладельцами надворных Козаков для за­ездов и всевозможных насилий мы встречаем очень много. Увлекаясь их примером, мелкие землевладельцы пытаются производить то же в более скромных размерах; так, напри­мер, в 1750 году мы встречаем жалобу на дворянина Суще- вича о том, что он, составив небольшой надворный отряд, ездил с ним по ночам разбивать проезжих на большую доро­гу, причем выбирал такие места, где имели обыкновение за­седать гайдамаки, и старался указанием на них замаскиро­вать свои подвиги. Наконец, среди общего беспорядка и анархии, региментари и офицеры регулярного войска не­редко пользовались предоставленным им правом требовать под свое начальство надворных Козаков для того, чтобы, вызвав их под предлогом похода против гайдамаков, предпринять во главе их заезд на имение богатого пана и поживиться в нем добычей. Так, упомянутый уже реги- ментарь Нитославский, потребовав из Умани сотню надворных Козаков, приказал ей ограбить дом дворянина Бушовского; несколько лет спустя, товарищ панцырной хо­ругви, Монкольский, вытребовал Козаков из Богуславского староства под предлогом погони за гайдамаками и, вместо того, употребил их на заезд в местечке Кошоватой.

Впрочем, власть региментарей и вообще военных началь­ников над городовыми козаками встретила вскоре отпор со стороны владельцев имений и старосте. По мере того, как приходили в упадок регулярные силы Речи Посполитой, гетманы и региментари стали полагаться почти исключи­тельно на надворные милиции относительно защиты границ украинных воеводств; постоянные требования этих милиций начальниками военных сил Речи Посполитой показались тя­гостными для старост и землевладельцев и они опротестова­ли право региментарей распоряжаться козаками, организо­ванными на частный счет и для удовлетворения частных потребностей каждого владельца в отдельности. В начале XVIII столетия, пока нападения гайдамаков случались не особенно часто, пока еще Украинская партия не пришла в состояние полного бессилия, гетманы и наместники их, реги- ментари, хотя и пользовались правом начальства над надворными козаками, но только редко, в случаях действи­тельной надобности, призывали надворные команды в лагерь коронного войска, причем по большей части предварительно обращались с просьбой к их владельцам. Но, со временем, чем интенсивнее становились набеги гайдамаков, чем более приходило в расстройство регулярное войско, тем более умножалось число надворных милиций, вследствие стремле­ния каждого землевладельца обезопасить свое имение, и тем более военные начальники стали привыкать к мысли, что эти милиции составляют главный контингент подведомственных им военных сил, и, в случае надобности, привыкали почти исключительно ими пользоваться, не заботясь о правильной организации собственного регулярного войска. Между тем, в Речи Посполитой не было закона, который предписывал бы владельцам частных милиций предоставлять их в полное распоряжение общественных властей. Чувствуя это неудоб­ство, региментари обратились к королевскому совету с просьбой регулировать это дело и в 1741 г. выхлопотали в свою пользу решение, так называемый «Гродненский конси­лиум», в силу которого предписывалось староствам в укра­инных воеводствах организовать отряд в 1.200 Козаков и пе­редать его во власть гетмана, причем старостам воспреща­лось обращать крестьян, внесенных ими в число Козаков, к исполнению барщины и других хозяйственных повинно­стей. Узнав об этом решении, старосты объявили, что они не признают его для себя обязательным, так как королевский совет может только наблюдать за исполнением существую­щих законов, но сам не облечен законодательной властью, принадлежащей одному сейму. Гродненское постановление, толкуя о надворных козаках, несправедливо обозначило их названием «городовых» Козаков, и в силу этого термина же­лает применить к ним сеймовые конституции, поста­новленные еще в начале XVII столетия о городовых козаках; городовые козаки составляли в то время отдельное сословие, управлявшееся особыми правами и пользовавшееся особыми привилегиями, но городовые козаки еще в конце XVII столе­тия перестали существовать в Украине; имеющиеся же в на­стоящее время милиции — это не городовые, а надворные козаки, организованные из крестьян по собственному жела­нию и для частных потребностей старост, и об них не гово­рит ни одно сеймовое постановление. Опираясь на эти аргу­менты, старосты не только не приступили к вооружению тре­буемого отряда Козаков, но и отказались высылать по требованию региментаря и имевшиеся налицо милиции. Встретив сопротивление, гетман, региментари и принявшие их сторону областные сеймики попытались принудить ста­рост к повиновению угрозами: в 1750 году, по просьбе гетма­на, король позвал в свой задворный суд ослушных старост, и, вместе с тем, региментарь Ожга объявил управляющим староствами, что, если они не исполнят приказаний военного начальства и не доставят требуемого количества войска, то он прикажет их арестовать и подвергнет ответственности по военным законам. Вместе с тем дворяне, собиравшиеся на областные сеймики, обрадовались представившейся возможности свалить обязанность защиты края на владель­цев королевских старосте и стали побуждать их к исполне­нию Гродненского решения. Сеймик Киевского воеводства поручил депутации, отправленной им в июне 1750 года к гетману, заявить, что он должен принудить старост к при­сылке 1.200 Козаков для защиты края от гайдамаков «согласно с давними постановлениями штатов Речи Поспо­литой»; другой Киевский сеймик, собравшийся в сентябре того же года, внес следующий пункт в свои постановления: «Владельцы старосте, находящихся в Киевском воеводстве, обязаны по закону доставлять из старосте городовых Коза­ков в помощь регулярному войску, к чему мы их обязываем и настоящим нашим постановлением; в случае же, если бы они сопротивились в этом отношении закону и установивше­муся обычаю, и отказались прислать в главную военную квартиру требуемое число городовых Козаков, то за такое противозаконное злоупотребление властью Киевское вое­водство было бы принуждено объявить должности ослушных старост вакантными; мы постановляем настоящим решением привести в исполнение эту угрозу и, сверх того, даем полно­мочие избранным трем лицам притянуть ослушных старост к ответственности в королевский ассесорский суд».

Все эти угрозы оказались однако недействительными; владельцы старосте были лица слишком знатные и богатые для того, чтобы обратить на них сколько-нибудь серьезное внимание. В ответ на призыв к суду, угрозы гетмана и сей­миков, одни старосты объяснили, что средства нахо­дившихся в их владении старосте не дают им возможности удовлетворить требованию военных властей, другие заявили, что само требование не имеет законного основания. Так, например, винницкий староста, Калиновский, в ответ на при­зыв к суду, заявил в гродские книги, что «хотя он и имеет отряд городовых Козаков, в количестве, отвечающем сред­ствам и нуждам староства, но он ни в каком случае не мо­жет отправить их в помощь Украинской партии», так как они едва достаточны для охраны Винницкого замка, в котором помещается архив воеводства и многие уважаемые святыни, лишать защиты которые было бы безрассудно. Еще резче по­ступил владелец Белоцерковского староства, равский воево­да, князь Станислав Яблоновский: он не счел нужным отве­чать на призыв к суду официальным заявлением, но просто прислал в староство два приказа: к своему управляющему и к надворным козакам. В первом из них кн. Яблоновский предписывал своему наместнику ни под каким предлогом не доставлять Козаков по требованию военных властей и охра­нять от гайдамаков исключительно пределы староства и Бе­лоцерковскую крепость; он успокаивал его относительно ответственности перед военным судом, принимая ее исклю­чительно на себя, причем он с насмешкой отозвался о притя­заниях, «основанных на плохо понятом законе». В приказе же к надворным козакам Яблоновский писал· «Так как коза­ки, существующие в настоящее время в Белой Церкви, He имеют ничего общего с бывшими городовыми козаками, так как они не обязаны, по существующим законам, повиновать­ся другой власти, кроме экономической, и, при учреждении их исключительно по моей воле, я имел в виду, освобождая их от чинша (который всегда могу восстановить), только охранение границ посредством содержания гарнизона в моей крепости, то я запрещаю вам повиноваться чьим бы то ни было приказаниям, кроме моих собственных».

Встретивши такое энергическое сопротивление со сторо­ны старост, военные власти отказались от своих притязаний на начальство над надворными козаками, и последние оста­лись в полном распоряжении старост и помещиков. Как вы­ше было замечено, эти относительно численные милиции, не сосредоточенные под общей властью и действовавшие по личным указаниям своих владельцев, представляли доволь­но сомнительную защиту против вторжений гайдамаков, с которыми притом они были связаны многочисленными узами происхождения, вероисповедания, общности взглядов и интересов.

Таким образом, из пересмотра тех военных сил, которые как правительство, так и дворяне украинных воеводств про­тивопоставляли гайдамачеству, видно, что Речь Посполи­тая была бессильна остановить оружием развитие гайда­мацкого движения. Не более удачны были в этом отношении попытки шляхетского общества действовать путем судебных преследований, административных мероприятий и политиче­ских сношений.

В шляхетском обществе чувствовалась постоянно необхо­димость принять ряд административных мер против гайда­маков, особенно против той поддержки, которую последние находили среди крестьянского населения края; но за отсут­ствием особенных общественных органов, которые заведыва- ли бы административной деятельностью, исполнение этих мер возлагалось частью на военные власти, частью на самих же помещиков. Вследствие отсутствия административного управления, не только все мероприятия подобного рода не могли следовать одному обдуманному систематическому плану, но и появлялись только изредка, в качестве явлений случайных, не лишенных характера личного произвола. Так, по временам, любой из военных или земских чиновников на­ходил необходимым усилить надзор над крестьянами, обы­скать подозрительные местности, в которых, по его мнению, могли скрываться гайдамаки, ввести систему паспортов, или произвести дознание или военную экзекуцию в данной воло­сти. В таком случае он издавал универсал с приглашением принять те мероприятия, которые казались ему необходимы­ми, и мероприятия эти исполнялись более или менее усердно и на большем или меньшем, но всегда ограниченном, про­странстве, смотря по доброй воле и по усердию подчиненных издавшего универсал и по району власти последнего.

В 1736 году сеймик Брацлавского воеводства придумал административную меру, которая стремилась к пресечению гайдамацких сборищ посредством уничтожения тех притонов, где сборища эти формировались. В постановление сеймика было внесено следующее определение: «Желая пресечь хлоп- ское своеволие, которое развивается на сходках, происходя­щих в уединенных хуторах, в лесах, в степи и в гардах ^[CCXIII], мы настоящим постановлейием решаем, чтобы все притоны в пе­речисленных местах были уничтожены в течении восьми не­дель... если же, по истечении означенного срока, они не бу­дут разрушены владельцами, то должны быть разорены во­енными командами... за исключением только выселков, устроенных с целью разведёния пчеловодства. Постановле­ние это было действительно приведено в исполнение в степных местностях брацлавского воеводства, но, конечно, не оказало влияния на развитие гайдамачества; помимо ра­зоренных хуторов и гардов, гайдамаки продолжали нахо­дить притоны в селах, лесах, пасеках и уцелевших хуторах, да и само распоряжение было скоро забыто: как мера слу­чайная и единовременная, она не повторялась впоследствии. Владельцы и крестьяне мало-помалу, в течение нескольких лет возобновили разоренные хутора и развели новые. В уни­версале гетмана Потоцкого, изданном в 1751 году, мы опять встречаем указание на эти гайдамацкие притоны. «Погра­ничные судьи Брацлавского воеводства,— писал По­тоцкий,— извещают меня, что бродяги и вообще лица без определенных занятий, обыкновенно на зиму находят приют в винницах, броварах (пивоваренных заводах) и в хуторах, откуда весной они уходят, собираются в многочисленные скопища и предпринимают грабежи и возмутительные свое­волия; желая пресечь это зло... я приказываю региментарю Украинской партии, чтобы он поручил патрулям, под ко­мандой доверенных лиц, произвести обыск во всех винницах и хуторах, и всех, захваченных в этих местах бродяг и праздноживущих лиц, за поведение которых не поручаются сельские громады, препроводить в пограничные суды». По­добные же распоряжения, указывающие на необходимость наблюдения и обысков, как в степных, так и в лесных хуто­рах и пасеках, мы встречаем еще несколько раз в универса­лах региментаря Украинской партии Ожги, который, не на­ходя возможности собственными силами осуществить ука­занную меру, предлагает местным помещикам заняться ее исполнением с помощью надворных и земских милиций.

Наряду с указанными мерами, военные и земские началь­ники чувствуют необходимость постоянного наблюдения за настроением и связями крестьян, но для этой цели они располагают только единственным средством — возложить это наблюдение на самих же помещиков; потому они ограни­чиваются рассылкой от времени до времени универсалов к последним, в которых напоминают о необходимости надзора над крестьянами, предписывают арестовать тех из них, кто будет заподозрен в связях с гайдамаками, и препровождать их в суды или сдавать в распоряжение военных команд и т. п. Конечно, эти циркуляры были только излишней формальностью, прикрывавшей административное бессилие общественного стооя, не ведущей ни к каким практическим последствиям. Помещики, из-за личной безопасности, наблюдали по возможности за настроением своих крестьян, но они предпочитали производить с них взыскания домашни­ми средствами и не считали для себя выгодным вмешатель­ство в дело общественных судов и военной власти; дорожа количеством рабочих рук, они считали для себя разоритель­ными слишком строгие меры взыскания, и из-за устранения общей опасности не соглашались обессиливать свои имения. Даже в тех случаях, когда военные власти, помимо инициа­тивы помещиков, производили обыски, взыскания или во­енные экзекуции в селах, заподозренных в слишком тесной связи с гайдамачеством, помещики обыкновенно принимали сторону крестьян, доказывали, что подозрение неоснователь­но на них возведено, и заключали дело иском против военных начальников за причиненные убытки, вследствие разорения крестьян и бегства их из имения по этому поводу.

Желание шляхетского общества подавить гайдамацкое движение мерами строгости, проявилось особенно в деятель­ности многочисленных судебных учреждений, которые суди­ли лиц, прикосновенных к гайдамачеству; впрочем, при ма­лочисленности военных сил и отсутствии администрации, строгость судебных приговоров не достигала цели, напротив того, усиливала энергию и увеличивала побуждения гайда­маков действовать более решительно. По словам поляка современника, гайдамаки, «зная, что в случае поимки им угрожает мучительная смерть, защищались постоянно до последней крайности; обыкновенно нужно было выставить отряд в 200—300 и более человек нашего войска для того, чтобы осилить 50 гайдамаков; равному или незначительно только превосходящему их числом войску они никогда не уступали». По актовым свидетельствам мы знаем, что поль­ские суды постоянно приговаривали всех лиц без исключе­ния, причастных прямо или косвенно к гайдамачеству, или только заподозренных в связях с ним, к пытке для выясне­ния дела, и затем к смертной казни, более или менее мучи­тельной. Скорее и распорядительнее всех действовали в этом отношении военные суды; по словам того же современника, военные начальники приняли постоянным правилом казнить немедленно смертью всех попавшихся им в плен гайдамаков: «по большей части они на самом поле сражения приказыва­ли их вешать на деревьях, иногда, если время им дозволяло, они сажали их живьем на кол». Таким экзекуциям иногда подвергались довольно многочисленные пленники. Так, из рапортов польских офицеров узнаем, что в феврале 1737 го­да, в Лысянке, главной квартире Украинской партии, в тече­ние недели казнено 40 человек; в марте того же года пове­шено в один день 25 человек и т. д. Те немногочисленные гайдамаки, которые взяты были в плен помимо военных ко­манд, попадали в распоряжение всевозможных других су­дебных учреждений, которые не только не уступали в строго­сти военному суду, но, напротив того, имея более времени и приспособлений, предавали пленников гораздо более мучи­тельной смерти; суды гродские, магистратские, домещичьи (доминальные) и т. д. вели дело обыкновенно медленнее, по всем правилам уголовного процесса. Подсудимый выдержи­вал в таких случаях три приема пытки, и затем уже преда­вался смертной казни, не повешанием, а, по большей части, через посаженне на кол или четвертование.

Не ограничиваясь действием этих нормальных судов, шляхтичи старались при более тревожных обстоятельствах усилить их деятельность учреждением новых, временных су­дов, полагая таким образом умножить меры строгости, зави­севшие в сущности не от судебной, а от исполнительной вла­сти. Так, после крестьянского восстания в 1735 году сеймик Брацлавского воеводства избрал из среды себя лиц, которые составили специальный суд для преследования и казни гай­дамаков, так называемый «суд causarum exorbitantiarum». В 1750 году в Брацлавском же воеводстве и для той же цели учрежден был сеймиком новый временный уголовный суд, но­сивший название «суда boni orαinis>>. Наконец, по соглаше­нию с правительствами: русским, турецким и молдавским, уч­реждались так называемые пограничные суды, в которых принимали участие депутаты от обоих пограничных госу­дарств. Особенное развитие получил пограничный суд, учрежденный на русской границе в 1735 году и про­должавший заседать в течение 50 лет в местечке Мотови- ловке, пограничном пункте Киевского округа. Разбиратель­ству этого суда подлежали все взаимные претензии жителей двух берегов Днепра и, по преимуществу, дела о гайдама­ках, если таковые оказывались русскими подданными, или если они укрывались за русской границей, что случалось в большей части случаев. Принимавшие в нем участие русские комиссары, осаждаемые постоянными требованиями, безот- ступными просьбами и докучливыми настояниями польских сотоварищей, должны были постепенно выйти из первона­чальной роли судей и в значительной степени заняться чисто исполнительной деятельностью; обыкновенно на долю их па­дало не столько обсуждение того или другого дела, сколько многочисленная переписка с разными ведомствами с целью разыскать виновных, весьма сбивчиво и неточно указывае­мых в польских жалобах. В определениях самого суда мы встречаем постоянно старание со стороны русских комисса­ров удовлетворить вполне польские претензии в тех случаях, когда они доказывались ясно и когда виновность подсуди­мых не подлежала сомнению, и оградить подсудимых от чрезмерно строгих мер там, где виновность их следствием не была доказана, или где мера наказания значительно превы­шала степень виновности.

Наконец, та мера, к которой прибегали почти беспрерыв­но шляхтичи украинных воеводств с целью оградить себя от гайдамачества, состояла в постоянном обращении к русско­му правительству с представлениями и жалобами об убыт­ках, причиняемых им гайдамаками; шляхтичи полагали, что не только охранение-границы Речи Посполитой должно ле­жать на обязанности русского правительства, но и розыск лиц, виновных в грабежах, равно как и пополнение убытков, причиненных ими. Исходя с этой точки зрения, шляхтичи не только забрасывали пограничный суд подобного рода пре­тензиями, но и старались заявить их центральному русскому правительству всеми зависевшими от них путями. Сеймики воеводские отправляли с этой целью многочисленные депу­тации к главнокомандующим русскими войсками (Миниху, Кейту и т. д.), к киевским генерал-губернаторам (фон Вей- сбаху, Леонтиеву), к русским посланникам в Варшаве и да­же прямо к Санкт-Петербургскому двору; депутаты при этом снабжались самыми подробными инструкциями с мелочными перечнями убытков, с поименными списками лиц, участво­вавших в гайдамачестве и с требованием выхлопотать непременно пополнение первых и поимку вторых. В том же смысле относились к русским посланникам, главнокоманду­ющим и генерал-губернаторам и польские комиссары погра­ничных судов в тех случаях, когда русские их сотоварищи не находили * возможным удовлетворить слишком изы­сканные их претензии. Вместе с тем сеймики украинных вое­водств, отправляя депутатов на сейм, поручали им посто­янно просить короля и штаты Речи Посполитой употребить все свое влияние на русского посланника для того, чтобы их жалобы и претензии могли получить полное удовлетворение. Русские власти, получив еще первые заявления о гайдамаче­стве, употребили все зависевшие от них средства для удовлетворения, в возможной мере, польских претензий. Уже с 1737 года, по распоряжению Миниха, принимаются деятельные меры для охранения польской границы от гайда­маков посредством постоянных русских караулов и форпо­стов, распределенных вдоль пограничной черты, и выдаются распоряжения разным властям о поимке гайдамаков. Через несколько лет форпосты эти получают правильную организа­цию и действия их подвергаются строгому контролю местных и центральных властей. В нескольких, более важных пунктах границы — в Вышгороде, Кременчуге, Крылове, в Орловском и Архангелогородском укреплениях — устанавли­ваются главные форпосты под начальством премьер-майо­ров; от каждого центрального форпоста зависит несколько второстепенных, растянутых вдоль границы; пограничная стража состоит из русских регулярных войск, из прико­мандированных им в помощь сотен малороссийских Козаков; начальникам форпостов вменено в обязанность: производить постоянные разъезды вдоль границы, не пропускать через нее гайдамаков ни в ту, ни в другую сторону, разведывать о местах гайдамацких притонов, собирать справки относи­тельно грабежей, на которые поступали в пограничный суд жалобы с польской стороны и, наконец, арестовать всех гай­дамаков и лиц, имевших с ними связи, и представлять их в суд по принадлежности. О всех своих действиях каждый на­чальник форпоста обязан был еженедельно представлять ра­порт киевскому генерал-губернатору, который, в свою оче­редь, передавал полученные таким образом сведения в коллегию иностранных дел. Несмотря однако на вышеприня- тые меры, равно как и на все усилия пограничных русских комиссаров, шляхтичи не только не считали себя удовлетворенными, но число претензий с их стороны беспре­станно увеличивалось; вследствие отношений русского посланника в Варшаве иностранная коллегия от времени до времени напоминала местным властям о необходимости усилить надзор на границе и противодействовать образова­нию гайдамацких отрядов. Так, например, в 1751 году, несмотря на весьма энергический образ действия киевского генерал-губернатора, он получил из Государственной во­енной коллегии высочайший указ, в котором, подтверждая меры, принятые Леонтьевым, военная коллегия еще раз повторяет инструкции относительно гайдамаков: «Приказа­ли к вам, генералу и кавалеру, послать сей Ее Император­ского Величества указ — велеть вам в сыску, поимке и иско­ренении вышеписанных, вновь появившихся гайдамаков иметь наиприлежнейшее старание, дабы оных не только чтоб до больших собраниев и грабежей допустить, но и вовсе искоренить, и в сыску и поимке оных поступать, как о том, данные вам, генералу и кавалеру, указы повелевают, непре­менно. А для найлучшего такого их злодейства и воровства пресечения и самих их поимки и искоренения, из обретаю­щихся там воинских команд иметь всегдашние и частные разъезды, а полковых штаб-, обер-офицеров и других, обре­тающихся там, командиров, найкрепчайшими ордерами по­буждать, и велеть за подчиненными своими крайнее смотре­ние и в поимке тех гайдамаков прилежание иметь, как при­сяжная должность того требует, и всего того на них взыски­вать без всякого упущения».

Из слов приведенного указа, равно как из действий ме­стных русских властей и комиссаров видно, какие старания прилагало русское правительство для наблюдения за движе­нием, собственно не относившимся к его прямым интересам, побуждаемое лишь желанием сохранить добрые соседские отношения к Речи Посполитой. Но чем уступчивее оказыва­лось русское правительство, чей* более принимало оно мер для охранения безопасности шляхтичей украинных вое­водств, тем требовательнее становились последние, тем бо­лее свыкались они с мыслью, что заботиться о их безопасно­сти должны не они сами и не Речь Посполитая, но что эта забота должна исключительно лежать на обязанности рус­ских властей. Сообразно с этим взглядом, заявления пре­тензий становятся назойливее и приемы действия нахальнее; для примера я приведу две характеристические выходки по­добного рода со стороны шляхтичей: в 1748 году, в проше­нии, отправленном дворянами Киевского воеводства «к С.-Петербургскому двору», в числе других претензий заявле­на была жалоба на то, что русские власти не могли розы- скать в запорожских степях укрывшихся туда 10 лет назад гайдамацких «ватагов», причем дворяне заявили, что фельд­маршал Миних не доставил их в суд «потому, что получил, вероятно, взятку от упомянутых своевольных ватагов». В 1761 году шляхтич Ивашкевич подал заявление в погра­ничный суд, в котором он утверждал, что если его претензия, разбиравшаяся в суде весьма тщательно, не получит со сто­роны русских комиссаров полного удовлетворения, то он со­чтет себя вправе ограбить на сумму, равную его иску, первых попавшихся ему русских купцов.

Еще более раздраженный характер проявлялся в отно­шениях шляхтичей к Запорожью, откуда действительно вы­ходили самые многочисленные и самые опасные гайда­мацкие отряды. В жалобах, заявленных поляками русскому правительству, они постоянно указывали на участие Запо­рожья в гайдамацком движении, причем умышленно смеши­вали гайдамацкие скопища с Запорожским войском, не признавая никаких в этом отношении разъяснений. При всем желании со стороны запорожской старшины разыскать гайдамаков и особенно их ватажков в степи или предупре­дить составление гайдамацких сборищ, она не могла достичь этой цели в необозримых, почти незаселенных степях; между тем неуспешность такого рода усилий поляки выставляли постоянно в жалобах русскому правительству как умыш­ленное покровительство, оказываемое гайдамакам. Русские военачальники старались, с одной стороны, разъяснить польским депутатам настоящее положение дела, с другой, посылали строгие внушения в Кош, предписывавшие употре­бить все меры для того, чтобы прекратить организацию гайдамацких отрядов в запорожской территории ^[CCXIV]. Побуж­даемые этими распоряжениями, кошевые и старшины запорожские старались, по мере возможности, принять зави­севшие от них меры и, по временам, действовали даже весь­ма энергически против гайдамаков. Так, в 1736—1737 годах, вследствие предписаний Миниха, кошевой запретил запо­рожцам принимать начальство над гайдамацкими отрядами, отозвал из степи в Сечь всех запорожцев, отправил отряд для рассеяния скопищ, собиравшихся в степи, и приказал казнить смертью в Сечи нескольких гайдамацких ватцжков. Еще энергичнее действовал кошевой Григорий Федорович Лантух (1755—1762); он устроил вдоль польской границы целый ряд форпостов, организовал правильные разъезды за­порожских пикетов по степи, для наблюдения за гайдамака­ми, и, употребляя в отношении к последним попеременно ме­ры строгости и увещания, достиг того, что почти все ватаги, повинуясь его внушениям, явились в Сечь, принесли присягу в том, что прекратят грабительские набеги, и записались в реестры Запорожского войска, получив прощение от старши­ны и войска за прошлый образ своих действий. В то же почти время, по распоряжению Коша, войсковой есаул, Петр Калнишевский, отправился в степь с отрядом запорожцев, разорил главный притон гайдамаков на реке Буге, укрепленный пушками и засеками, и рассеял охранявшее его скопище.

Но все эти усилия запорожской старшины, желавшей до­казать непричастность Запорожского войска к гайдамацко­му движению, не удовлетворяли шляхтичей украинных вое­водств; основываясь на том, что в числе гайдамаков попада­лись постоянно братчики запорожских куреней и что отряды выходили из запорожской территории, они всякий набег гай­дамацкий считали таким делом, за которое ответственность должна была падать на все Запорожье; потому, несмотря на указанные выше действия запорожской старшины, жалобы на нее продолжали поступать к русским военачальникам и, кроме того, враждебное отношение шляхтичей к Запорожью проявлялось в целом ряде репрессалий, которые должны бы­ли поставить старшину в самое невыгодное положение по отношению к войску, ослабить ее авторитет и, наконец, озло­бить окончательно против шляхтичей всю Запорожскую общину и заставить ее стать на сторону гайдамаков. Репрессалии эти состояли как в походах, предприни­мавшихся по временам начальниками отдельных польских отрядов в Запорожские земли, так и в захвате и казни запо­рожцев, приезжавших по семейнцм или торговым делам в Юго-Западный край. Умышленно игнорируя разнйцу, суще­ствовавшую между запорожцами и гайдамаками, губернато­ры панских имений, помещики и военные польские начальни­ки считали себя вправе при первой встрече с запорожцем, объявить его гайдамаком, казнить смертью и конфисковать его имущество, даже в таких случаях, когда поводы появле­ния в крае запорожцев носили заведомо миролюбивый ха­рактер; между тем, запорожцы не могли не бывать в укра­инных воеводствах, куда их привлекали различные житей­ские отношения: в крае этом жили семейства большей части братчиков, сюда они ездили скупать скот, оружье, водку и особенно запасы хлеба, необходимые для прокормления вой­ска; обстоятельство это, впрочем, усиливало только опасность для запорожцев: шляхтичи знали, что они снабжены довольно значительными суммами для предстоя­щих покупок, и потому склонны были тем упорнее считать их гайдамаками, не верить их объяснениям, чем более предви­делось имущества, подлежащего конфискации после казни мнимых гайдамаков. Множество фактов подобного рода собрано г. Скальковским в его «Истории Новой Сечи», со­ставленной по документам Запорожского архива. Так, в 1730 году, в Брацлавском воеводстве, губернаторы перело­вили и казнили смертью до 300 запорожцев, ездивших по торговым делам или для свидания с родными. В 1738 году в Немирове повешено 18 запорожцев, явившихся в м. Сав- рань для покупки хлеба; в том же году 102 запорожца, за­купавшие хлеб в Умани, были захвачены предательски губер­натором Табаном, зазвавшим их к себе на пир, и казнены в качестве гайдамаков; подобные факты упоминаются в 1740, 1741 и 1750 годах в Умани, Чигирине, Смелой и т. д. Вместе с тем, под предлогом погони за гайдамаками неоднократно начальники польских команд и помещики с надворными ми­лициями переправлялись в Запорожские земли и, вместо гайдамаков, не имевших оседлости, грабили запорожские зимовники, села и хутора. Так, в декабре 1742 года отряд польского войска перешел границу и захватил полковничью запорожскую стоянку на р. Буге; жолнеры убили несколько человек запорожцев, других, в том числе и есаула, перерани­ли или полонили, сожгли полковничий зимовник и угнали множество скота и лошадей. Такой же набег повторен был весной следующего года по распоряжению региментаря Украинской партии Нитославского; польская команда пе­решла Синюху у Тарговицы, расположилась лагерем на реке Мертвых водах, притоке Ингула, и занялась истреблением запорожских зимовников, лежавших по соседним речкам и балкам, и угоном из них лошадей и скота. В промежутке времени с 1744—1749 полковники надворных уманских Коза­ков, Ортынский и Закржевский, врывались несколько раз в Запорожские степи, разоряли и грабили зимовники, угоняли табуны и убивали попадавшихся в степи и зимовниках запо­рожцев и пастухов.

Такого рода выходки конечно служили поводом к прере­каниям не только с Запорожьем, но и с русским правитель­ством, требовавшим удовлетворения за самоуправство в подвластной ему территории и за вторжение вооруженных команд в русские пределы. Таким образом, сами же шляхти­чи разрушали своевольными выходками все те результаты, которых они старались достичь путем назойливых диплома­тических сношений.

Рассказанные выше подробности обнимают все характе­ристические черты, доставленные актовыми свидетельства­ми, как о причинах возникновения гайдамачества и об обра­зе действий гайдамаков, с одной стороны, так и о мерах для противодействия гайдамацкому движению, которые стара­лись принимать польское правительство и шляхтичи укра­инных воеводств — с другой. Мы не станем следить за по­хождениями каждого из бесчисленных гайдамацких отря­дов, появлявшихся в течение XVIII столетия в пределах Речи Посполитой, так как в каждом отдельном факте мы встречали бы только повторение вышеуказанных общих данных; мы ограничимся только указанием на те моменты в гайдамацком движении, когда, вследствие внешних или внутренних причин, движение это приобретает более силы, растет в размерах и охватывает значительную долю, иногда большинство, народонаселения. Такие моменты, по актовым свидетельствам, случились три раза в течение XVIII столе­тия: в 1734, 1750 и 1768 годах; слабее других было движение 1750 года, между тем как в 1734 и 1768 годах, вследствие благоприятных политических событий, хроническая гайда­мацкая неурядица приняла формы общего крестьянского восстания и получила оттенок волнения с политическим ха­рактером.

Поводом особенного развития гайдамачества в 1734 году была неурядица, возникшая в то время в Польше по поводу выбора короля. В начале 1733 года скончался Август II и в августе того же года сейм, собравшийся для выбора его преемника, разделился на две враждебные партии: одна из них, составлявшая значительное большинство, избрала ко­ролем Станислава Лещинского; меньшинство опротестовало этот выбор, удалилось из сейма и, провозгласив конфедера­цию, объявило королем Августа III, курфюрста саксонского. Россия, не желая усиления Франции ^t, вследствие сообра­жений, относившихся к общей европейской политике, проте-

¹ На дочери Станислава Лещинского женат был король Людовик XV, которого посланник и рекомендовал сейму Лещинского, как кандидата на польский престол, желательного для французского двора. стовала против выбора Лещинского, и, по приглашению сей­мового меньшинства, двинула свои войска в пределы Речи Посполитой. Известно, что вмешательство России решило спорное дело в пользу Августа III, летом 1734 года Миних взял Данцигскую крепость, в которой было заперся Лещин­ский, и принудил последнего удалиться во Францию. Борьба эта за польский престол отозвалась продолжительными сму­тами во всех областях Речи Посполитой и, в том числе, и в украинных ее воеводствах. Между тем как русские войска осаждали Данциг, в каждом воеводстве дворяне образовали отдельные конфедерации, которые высказывались в пользу того или другого кандидата и начинали свои действия с на­падений на тех шляхтичей своего же воеводства, которые принадлежали к противной партии; таким образом, между дворянами каждого воеводства в течение года происходила междоусобная партизанская война, представлявшая вполне хаотическую картину. Большинство дворян Юго-Западного края приняло сторону Лещинского. Уже в конце 1733 года образовались в его пользу конфедерации в воеводствах: Во­лынском, Подольском, Киевском и Брацлавском. Между тем в этих воеводствах находились обширные имения магнатов, которые, по большей части, принадлежали к мень­шинству, избравшему Августа III. Таким образом, вслед­ствие общего брожения здесь открылась междоусобная вой­на между шляхтой и крупными землевладельцами; но так как та и другая сторона были бессильны вести борьбу соб­ственными только силами, то они призвали к участию в ней крестьян; шляхтичи волновали население в магнацких име­ниях, нередко < нападали на них с собственными воору­женными крестьянами и т. д. Так, например, мы встречаем в актах свидетельства, что дворянин Шотарский подговорил крестьян села Ивницы поднять оружие против их владельца. Так, управляющий Межибожским имением полковник Дессиер вооружил крестьян и шляхтичей в подве­домственном ему поместьи и напал с ними на Деражнянское имение, принадлежавшее князьям Любомирским, самым ревностным поборникам Августа III, и окончательно разорил оное; околичные дворяне Барского староства врывались в имения магнатов: Ржевуских, Любомирских и т. д., и граби­ли в них все, что им попадалось под руку, и т. п. В свою оче­редь, крупные землевладельцы выпустили против шляхтичей свои надворные милиции, козацкие и вол ошские. Губернато­ры, экономы и другие урядники имений: Любомирских, По­тоцких, Ржевуских и т. д., сотники и ротмистры их надворных милиций врывались с милиционерами в шляхет­ские имения, грабили дворы, нередко убивали или изгоняли владельцев. Притом, среди общего смятения, многие шляхтичи приняли в нем участие, под личиной политической борьбы преследуя исключительно своекорыстные цели. Мно­гие из них образовали под своим начальством небольшие отряды из крестьян, Козаков и бездомной шляхты и, объявляя себя попеременно поборниками то одной, то другой полити­ческой партии, стали грабить все попадавшиеся им под ру­ки дворы, обещавшие богатую поживу. Такой отряд соста­вил в окрестности Кременца дворянин Адам Курдвановский и грабил с ним имения, и магнацкие и шляхетские, в Брац­лавском воеводстве. В окрестностях Умани, мелкопоместный шляхтич Иосиф Мошинский, узнав о приходе русских войск, отправился в Умань к русскому полковнику Полянскому и, выдавая себя за горячего поборника Августа III, получил приглашение действовать заодно с русскими войсками; тогда Мошинский набрал отряд из гайдамаков и соб­ственных крестьян и отправился грабить без разбору все шляхетские дворы; команда Мошинского имела точные све­дения как о степени зажиточности его соседей, так и о ме­стах, где они прятали свое имущество; от хищничества его не было возможности укрыться, тем более, что Мошинский отличался неусыпной деятельностью в деле грабежа, изумлявшей даже гайдамаков, примкнувших к его отряду; «се лихо, не Лях,— говорили они,— аже сам не спыть и нам не дае». Продолжая свою деятельность в течение всего смутного времени, Мошинский перебил многих шляхтичей, истязал и ограбил соседей в значительной части Брацлав­ского воеводства. Не менее деятельно свирепствовали со­ставленные шляхтичами и в других местностях грабитель­ские отряды, как, например, в окрестности Каменца скопи­ща, составленные из дворян и крестьян Пржесмыцким и Стоцким, выдававшими свой сброд за отряд козацкого войс­ка, и т. д.

Крестьяне, увлекаемые таким образом самими же шляхти­чами в общее брожение Речи Посполитой, встретили еще и другое побуждение, послужившее новым толчком, подви­нувшим их к восстанию. В конце 1733 года из Киева вступи­ли в польские пределы русские войска под начальством гене­рала Кейта и князя Шаховского. Между тем как значитель­ная часть этого войска отправилась внутрь Польши для содействия Ласси и Миниху, некоторые отряды, состоявшие по преимуществу из малороссийских Козаков, остались в украинных и соседних с ними воеводствах для противодей­ствия шляхетским конфедерациям, поднявшимся в пользу Лещинского. Появление русских и козацких войск в крае и борьба их с шляхтой возбудили надежды народонаселения в размере гораздо более широком, чем того могли ожидать сами начальники оккупационного войска. Крестьяне, не имевшие понятия о политических комбинациях, истолковали события по своему, в смысле, конечно, более всего для них желательном. Они были уверены, что русские войска изгонят шляхту и будут способствовать образованию в Юго-За­падном крае козацких полков, которые и войдут в состав ма- лороссийской Гетманщины. Между крестьянами ходили слу­хи о том, будто бы русские военные начальники выдают гра­моты от имени императрицы, содержащие разрешение гра­бить и истреблять панов и евреев, и приглашающие прися­гать ей на верность; говорили в народе, что для руководства восстанием отправлены: Танский (последний бывший на правом берегу Днепра козацкий полковник) и гетман Ca- мусь (давно уже умерший). Действия русских и козацких войск против шляхтичей-конфедератов и принятие русскими полковниками под свою команду надворных Козаков из име­ний панов Саксонской партии утверждали народ в его мне­нии; оно еще более усилилось, когда, появились среди кре­стьян запорожцы, только что вновь принятые в русское подданство, и стали действовать заодно с русскими войска­ми; между тем, войска эти и, главным образом, входившие в их состав малороссийские козаки, открыли целый ряд во­енных действий против местных шляхтичей; несколько кре­постей (Винница, Межибож) были взяты; имения шляхти­чей-конфедератов подвергались секвестру и военным экзеку­циям. К козакам стали приставать толпы крестьян и дей­ствовали заодно с ними; они вместе нападали на шляхетские дворы, грабили их, истязали шляхтичей и истребляли их до­кументы, опустошали католические монастыри, изгоняли из них патеров и т. д.

Не ограничиваясь этим, крестьяне стали волноваться и сами, не ожидая появления русских или Козаков, и в начале 1734 года волнение охватило всю территорию украинных во­еводств.

При первом известии о вступлении русских и козацких войск в пределы Речи Посполитой, признаки волнения обна­ружились среди крестьян, к половине же 1734 года волнение это проявилось в полной силе; крестьяне, иногда с помощью Козаков, чаще по собственной инициативе, стали изгонять помещиков и их управляющих, грабить панские дворы, уничтожать документы, избивать шляхтичей и евреев; собранные документы свидетельствуют, что вспышки такие охватили все Киевское воеводство: так, в Корсуне все евреи были перебиты или разогнаны и местечко совершенно запу­стело; в Таганче крестьяне, по совету священника, восстали, изгнали арендатора, убили его племянника и выдали на разграбление козакам укрытое им имущество; в окрестности Бердичева составились правильно организованные сотни во­оруженных крестьян, под руководством гайдамацких ва- тажков, занявшиеся изгнанием из имений шляхтичей; в Ko- зятине крестьяне убили своего владельца — Каминского; в Чуднове мещане убивали и изгоняли из местечка евреев. Та­кие же факты встречаем в Погребищах, Паволочи, Котель­не, Кошоватой, Ходорове, Рожеве и т. д. В июне 1734 года крестьянское восстание в Киевском воеводстве было уже в полном разгаре, так что судовые урядники должны были отказаться от исполнения своих обязанностей, за не­возможностью проехать в город. Киевский кастелян Стец- кий, бежавший в свои волынские имения, угрожал оттуда поднять «посполитое рушение» и рекомендовал шляхтичам обращаться за помощью к коронному войску, но ясно было, что меры эти неисполнимы; шляхтичи из воеводства разбе­жались, а коронное войско маневрировало в виду русской армии за Вислой, оставив на произвол судьбы украинные во­еводства, положение которых Стецкий изображал в своем универсале следующими словами: «Наши подданные в Киев­ском воеводстве все сильнее и сильнее примыкают к мяте­жу... Они подняли руки на Речь Посполитую и на панов... забыли страх Божий, святые заповеди, законы Речи Поспо­литой, христианскую веру и любовь к ближнему; они напа­дают на дворы, грабят, мучат, проливают невинную кровь, совершают убийства, предаются разбою и грабежу, попирая не только законы Речи Посполитой, но и Божественные».

Постепенно крестьянское волнение распространилось и на другие, соседние с Киевским, воеводства: в Подолии па­нический страх объял дворян и евреев; многие из них бежа­ли, не ожидая крестьянского восстания, которое не замедли­ло вспыхнуть; в окрестностях Каменца, Проскурова, Меджи- божа, во многих местностях Летичевского повета повтори­лись те же факты, которые несколько раньше разразились в Киевском воеводстве. В Кременецкий повет Волынского воеводства волнение проникло из Подолия, и, опираясь на содействие козацких отрядов, тревожило шляхту, хотя в меньшей мере, чем в Киевщине и Подолии.

Сильнее всего обнаружилось крестьянское движение в Брацлавском воеводстве, более всего удаленном от прави­тельственных центров и населенном новоосаженными на слободских условиях крестьянами; нападения на шляхетские дворы здесь происходили гораздо чаще и количество постра­давших дворян в разных местностях воеводства было до­вольно значительно. В 1735 году хорунжий брацлавский за­явил в гродские книги собранные им сведения о дворянах, погибших в воеводстве во время крестьянского восстания, причем он представил список 90 лиц, убитых при нападении на их дворы.

Но, не ограничиваясь отдельными нападениями на шля­хетские усадьбы, крестьяне Брацлавского воеводства прида­ли более обширные размеры движению, приступив к форми­ровке козацких полков, основным ядром которых послужили волошские и козацкие надворные милиции панов Саксонской партии. Русский полковник Полянский, заняв Умань, отпра­вил циркуляр к начальникам этих милиций в Брацлавском воеводстве, приглашая их действовать против шляхтичей партии Лещинского совместно с русскими войсками; цирку­ляр этот был своеобразно понят как милиционерами, так и народонаселением. Некто Верлан, начальник надворных Ко­заков в Шаргороде, имении Любомирских, получив цирку­ляр, поднялся со своей сотней и стал созывать к себе надворные милиции из окрестных имений и вербовать кре­стьян в их состав; он принял титул козацкого полковника, раздавал другим начальникам титулы сотников, ротмистров и поручиков; сотни своего ополчения он разделил на де­сятки, группировавшиеся, смотря по происхождению из отдельных сел входивших в их состав крестьян, причем каждый десяток избирал своего начальника; по мере по­ступления в полк, десятки вносились в правильно записы­вавшиеся регистры козацкого войска. Верлан объявил своим подчиненным, что он получил от русского полковника именной указ императрицы, которым будто предписывалось истреблять всех инопленников: ляхов и вереев, и разорять их имущество, и что после окончательного их истребления край будет присоединен к России вместе с образовавшимся в нем козацким войском; вследствие этого он привел свой полк к присяге на верность императрице. На отзыв Верлана народо­население откликнулось сочувственно; в его лагерь спешили надворные козацкие милиции и жители волошских военных поселений, гайдамацкие ватажки и запорожцы, «винники, пасечники и вообще восставшие крестьяне», даже околичные шляхтичи и церковные причетники. Увеличивая постоянно свои силы, Верлан сделал несколько переходов по Брацлав­скому воеводству, разоряя дома шляхтичей, истребляя дво­рян и евреев и приводя к присяге остальное население; затем он прошел таким же образом вдоль все Подольское воевод­ство и оттуда направился к Кременцу; после нескольких удачных стычек с встретившимися на пути польскими вой­сками, он занял города Броды и Жванец и, в половине июля 1731 г., пустил свои загоны по направлению ко Львову и Ка­менцу.

Дальнейшее развитие крестьянского движения в русских воеводствах Речи Посполитой было остановлено общим хо­дом политических событий. 30 июня 1734 года Данциг сдался Миниху, и Лещинский должен был бежать в прусские владения: дело его было очевидно проиграно, и те воевод­ства, дворяне которых составили конфедерации в его пользу, стали одно за другим переходить на сторону Августа IIL Ко­нечно, первыми явились с повинной украинные воеводства, в которых дворяне чувствительнее других поплатились за смуту, вследствие вспыхнувшего здесь крестьянского восста­ния. По мере того как дворяне изъявили свое согласие на избрание Августа III, они отправляли депутации к начальни­кам русских войск с извещением об этом согласии и с прось­бой помочь им усмирить крестьянское волнение, политиче­ские причины которого были таким образом устранены. Уже 1-го июля 1744 года русский главнокомандующий, ландграф Людовик Гессен-Гомбурский, которому Миних сдал началь­ство над армией немедленно после капитуляции Данцига, издал манифест, «к обывателям Речи Посполитой, признавшим власть Его Величества, короля Августа III», в котором он обещал принять строгие меры против тех «регу­лярных и нерегулярных русских ополчений», которые свое­вольно наносят обиды мирным гражданам Речи Посполи­той». Шляхтичи украинных воеводств поняли весьма легко смысл этого манифеста и поспешили отправить в квартиру главнокомандующего депутации с изъявлением своего отка­за от кандидатуры Лещинского. Тогда ландграф Гессен- Гомбурский приступил к усмирению крестьянского волнения, что, конечно, было приведено в исполнение весьма быстро и успешно во время обратного движения русской армии че­рез украинные воеводства. Из второго манифеста, подпи­санного ландграфом на Волыни, в Берестечке, 1 ноября, видно, что скопища крестьян уже были рассеяны, и главно­командующим приняты строгие меры для истребления последних следов восстания. В манифесте этом сказано бы­ло, что вследствие поступления жалоб на случающиеся еще в разных местах грабежи, ландграф разрешает дворянам арестовать всякого русского солдата или козака, не имею­щего формального отпуска от своего.начальства, и, в случае сопротивления, убивать его, «за это дворяне не только не должны опасаться ответственности перед русскими военны­ми властями, но, напротив того, могут ожидать полной его признательности». Уходя из пределов Речи Посполитой, ландграф Гессен-Гомбурский поручил окончательное наблю­дение за восстановлением порядка в украинных воеводствах киевскому генерал-губернатору графу Вейсбаху, который и вошел в постоянные сношения с сеймиками этих воеводств; вследствие просьбы дворян брацлавских, Вейсбах оставил в Немирове до конца весны следующего года отряд русских войск под начальством генерал-майора фон Гейна, которому дано было предписание оказывать самую деятельную по­мощь дворянам, по требованию которых рассылались в разные стороны отряды русского регулярного войска для усмирения непокорных крестьян, для поимки беглых и для рассеяния своевольных отрядов. Все пойманные подозри­тельные люди препровождались в специальные суды «causa­rum exorbitantiarum», поставлявшие приговоры о их каз­ни или других взысканиях. В половине февраля 1735 года Вейсбах объявил сверх того депутации брацлавских дворян, что он употребит все усилия для поимки начальников кресть­янского восстания, укрывшихся в русские пределы, что кре­стьяне, перебежавшие на левый берег Днепра, будут, по его распоряжению, возвращены для водворения под власть прежних помещиков, что начальникам русских войск прика­зано, чтобы они внушали крестьянам повиновение поме­щичьей власти, и чтобы они не принимали жалоб крестьян на помещиков и не ограничивали ни в чем прав последних, что, наконец, он советует дворянам ускорить взыскания с крестьян и постараться, воспользовавшись весенним време­нем, обратить исключительно их внимание на правильный ход земледельческих работ.

Таким образом, благодаря деятельной помощи русских властей, крестьянское восстание было усмирено. Более скомпрометированные лица из числа крестьян, прини­мавших участие в движении, были казнены разновременно то русскими начальниками, то судами: causarum exorbita­ntiarum, гродскими и магистратскими; но вообще на этот раз репрессалии со стороны шляхтичей были относительно мягки. Они не только не установили общих мер наказания для крестьян, как это случалось во время других аналогиче­ских событий в 1702 и 1768, но даже освобождали многих крестьян, заведомо участвовавших в восстании, если грома-/ ды их сел соглашались принять их на поруки и брали на се­бя ответственность за будущее их поведение. Побуждения к снисходительности шляхтичей заключались в двух причи­нах: в сознании, что значительная доля ответственности за случившиеся беспорядки лежит на самих же дворянах, из которых многие принимали участие в грабежах и насилиях, и в желании посредством смягчения мер строгости сохра­нить крепостное население в селах и не подать ему повода разбежаться из только что осаженных |імений.

Но предводители крестьянского восстания, после того как оно было рассеяно русскими войсками, должны были по­заботиться о своей безопасности, так как к ним, конечно, не могло относиться благодушное настроение шляхтичей. Дей­ствительно, мы встречаем в актах указания на то, что дворя­не усердно хлопочут о поимке и казни начальников и руково­дителей восстания, хотя старания их в этом отношении оста­ются по большей части бесплодными. Только один из второ­степенных предводителей, крестьянин Моторный, попался в руки властей, был подвергнут пытке и казнен; другие успе­ли скрыться. Главный руководитель восстания, полковник Верлан и два другие начальника, носившие также титул полковников: Стефан Скорич, бывший в течение 30 лет ротмистром разных надворных милиций, и Писаренко, полковник уманских Козаков, примкнувших к восстанию, удалились со своими отрядами, состоявшими по большей ча­сти из волохов, в Молдавию, и унесли с собой приобре­тенную во время смут добычу; брацлавские и подольские шляхтичи напрасно требовали выдачи их; господарь возвра­тил часть отнятой у гайдамаков добычи, но не арестовал са­мих гайдамаков. Другие предводители восстания удалились в татарские и запорожские степи, куда бежали и много­численные толпы крестьян, не пожелавших возвращаться под власть панов, или боявшихся ответственности за свои действия во время восстания; из этих беглецов образовались в степи многочисленные отряды, которые и решились про­должать гайдамацкими набегами неудавшееся дело кресть­янского восстания; первыми предводителями этих отрядов являются: запорожец Грива и ватажок Медвидь. Оба они принимали деятельное участие в волнении 1734 года, и брацлавские дворяне просили настоятельно у генерала Вей- сбаха об их выдаче немедленно после усмирения восстания. Особенно много вреда причинил шляхтичам Грива; явившись в Украину с отрядом запорожцев, он находился в 1734 г. в команде полковника Полянского; получив от последнего поручение двинуться на Винницу, он взял этот город, разорил в нем два монастыря: езуитский и домини­канский, перебил монахов, и истребил документы в гродской винницкой канцелярии, затем, усилив свой отряд навербо­ванными крестьянами, он предпринял целый ряд опустоши­тельных набегов на панские дворы и имения, причем его отряд отличался по преимуществу ревностным истреблением дворянских документов.

Удалившись в степь, оба названные ватажки занялись организацией гайдамацких отрядов из бежавших в Запо­рожье крестьян. Уже в 1736 году появился в границах Речи Посполитой Медвидь с сильным гайдамацким скопищем; он занял Крылов и Чигирин, разорял шляхетские оседлости, на­падал на польские войска и даже послал вызов на битву польскому региментарю Малинскому. Разбитый в стычке у Боровицы, он укрылся, сильно израненный, за Днепр, отряд же его отступил к Крылову; но здесь на выручку гайдама­кам явился новый отряд, под начальством Гривы, и польское войско должно было удержаться от дальнейшего преследо­вания гайдамаков и отступило на зимние квартиры, гордясь временным успехом.

Между тем Грива и Медвидь провели лето в хуторах над речкой Цыбульником и обдумывали более серьезное нападе­ние на украинные воеводства. Действительно, осенью же 1736 года шесть гайдамацких отрядов, под начальством опытных ватажков: Гривы, Медвидя, Жилы, Рудя, Иваницы и запорожца Харка переправились в разных местах через границу Речи Посполитой. Быстро подвигаясь вперед, отря­ды сошлись 7 октября у местечка Паволочи, принадле­жавшего князьям Любомирским; они немедленно заняли это местечко, овладели замком, обезоружили находившуюся здесь хоругвь регулярного войска, умертвили губернатора Зузулинского, равно как и всех захваченных в замке шляхтичей и в местечке евреев (35 человек) и разграбили их имущество на сумму 125 000 злотых; затем, узнав, что мно­гие шляхтичи и богатые евреи укрылись в укрепленном замке, находившемся в м. Погребыщах, имении князя Яну­ша Вишневецкого, они направились в это местечко, взяли, после штурма, продолжавшегося целые сутки, замок, истре­били евреев и шляхтичей и захватили добычу, ценившуюся в 400 000 злотых. Ограбив затем несколько попавшихся в окрестности шляхетских дворов, ватажки разделили свое скопище на мелкие отряды и беспрепятственно удалились за границу, где провели зиму с отрядом, достигавшим, По поль­ским известиям, цифры 1000 человек, в зимовниках на реке Цыбульнике. Дальнейшие похождения этих ватагов были остановлены вторжением татарской орды в русские пределы, разорившей хутора в северной части степей и частью истре­бившей, частью рассеявшей попавшихся им на пути гайда­маков.

Разорение Паволочи и Погребыщ сильно встревожило шляхтичей украинных воеводств; они обратились с жалоба-

¹ Харко — запорожец, приписанный к Пластуновскому куреню, еще в начале 1736 года приобрел известность нападением на местечко Таращу. Он взял приступом замок, убил губернатора Медведевского и ограбил ме­стечко. ми в пограничный суд и потребовали настоятельно выдачи гайдамацких предводителей; польскими пограничными судь­ями и сеймиками рассылались постоянно по этому поводу прошения и депутации: к королю, к русскому посланнику в Варшаве, к фельдмаршалу Миниху, к киевским генерал-гу­бернаторам Вейсбаху и Леонтьеву, и даже прямо в Пе­тербург. Но удовлетворить эти требования русские власти не находили никакой возможности: шляхтичи не знали ме­ста, куда укрылись ватажки; в польских претензиях выска­зывалось только предположение, что они должны, вероятно, находиться в Запорожьи или в Малороссии. Русские же вла­сти, занятые в то время Турецкой войной, не имели возможности производить подробные розыскания на терри­тории, через которую беспрестанно двигались войска и в ко­торую врывалась опустошительными набегами Крымская орда. Вследствие этого дело затянулось среди взаимных пре­реканий, и только в 1754 году русские пограничные судьи имели возможность доставить своим польским товарищам точную справку о судьбе ватажков, разоривших Паволочь и Погребыщи в 1736 году. Оказалось, что пререкания были совершенно напрасны: еще в 1737 году ватажки Харко, Иваница и Жила погибли в сече с татарами, от нападения которых они пытались защитить местечко Переволочну. Рудь в том же году был арестован в Запорожьи и, по распо­ряжению кошевого начальства, препровожден в генераль­ный войсковой суд в Глухов, где он умер во время допросов. О судьбе двух остальных — Гривы и Медвидя — русским вла­стям не удалось собрать никаких известий после 1737 года: «козак Грива, сошел безвестно, и в сыску поныне не явился»,— писали русские пограничные комиссары.

Между тем как поименованные выше ватажки продолжа­ли борьбу со шляхетством, начавшуюся в 1734 году, другие предводители восставших крестьян повели свои дела в со­вершенно противоположном направлении. Польские военные начальники, сознавая насколько гайдамачество усилилось после подавления крестьянского восстания, и, не находя до­статочно сил для сопротивления ему, попытались отвлечь на свою сторону часть гайдамацкого контингента и нейтрализо­вать гайдамачество его собственными силами. В конце 1736 года региментарь Малинский объявил, что Речь Поспо­литая готова не только простить, но и принять на свою службу тех гайдамаков, которые явятся добровольно в главную квартиру польского войска и принесут присягу на верность Речи Посполитой. Объявлением этим действитель­но воспользовались многие из бежавших в степи крестьян и некоторые из их ватажков. В декабре 1736 и январе 1737 года мы уже встречаем известия о двух козацких полках, составленных региментарем из покаявшихся гайда­маков; полки эти состояли под начальством полковников Кассияна и Саввы Чалого; о первом из них мы встречаем только несколько намеков в собранных документах, из кото­рых мы не можем восстановить биографии этого польско-ко- зацкого полковника. Мы знаем по современным известиям, что в феврале и марте 1737 года Кассиян находился уже со своим полком в м. Смелой под командой региментаря поль­ского войска, «к которому он недавно присоединился», и что Малинский, желая испытать его верность, отправлял его против гайдамаков, с которыми Кассиян вступал удачно в стычки; раз он взял в плен 18, в другой раз 25 человек своих бывших товарищей, и доставил их в лагерь региментаря, где они были немедленно повешены. Притом он склонил многих гайдамаков повиниться и доставлял региментарю известия о действиях и численности гайдамацких отрядов Гривы, Харка и Медвидя. О дальнейшей судьбе Кассияна и его полка мы не встречаем никаких известий. Гораздо полнее сведения о другом полковнике, Савве Чалом, которого тра­гическая смерть сохранилась и в народной памяти в обще­распространенной песне. Савва Чалый был родом, по свиде­тельству современных документов, мещанин из местечка Ko- маргрода ^[CCXV] (ныне Ямпольского уезда Подольской губ.). Он

поступил в надворную милицию местного владельца, князя Четвертинского, и события 1734 года застали его в должно­сти сотника этой милиции» По приглашению Верлана, Савва Чалый примкнул со своей сотней к крестьянскому восста­нию, и в Умани принес присягу на верность России. Затем, он отделился с командой, состоявшей из 50 человек, от главного отряда, бывшего под начальством Верлана, и огра­бил в Подолии местечка Шаргород и Стену. После того, как восставшие крестьяне были рассеяны русскими войсками, Чалый бежал из пределов Речи Посполитой вместе с други­ми предводителями отдельных отрядов; брацлавские дворя­не, просившие генерала Вейсбаха в феврале 1735 года о про­изведении розысков и о выдаче беглых ватажков, поместили в их списке и имя Саввы Чалого ^,. Затем, до конца 1736 го­да, между тем как Грива, Медвидь, Жила и другие ватажки ведут упорную борьбу с поляками, мы не встречаем в их числе Чалого; знаем только, что часть этого времени он про­сидел в тюрьме в Белой Церкви, вследствие того, что он ог­рабил в Могилеве купцов-греков, оказавшихся русскими под­данными, и, по их жалобе, был арестован по приказанию русского полковника фон Фрейдента. В ноябре только 1735 года он успел освободиться из тюрьмы, взвалив обвинение в грабеже греческих купцов на шляхтича Роговского. Затем, в течение года, о деятельности Саввы Чалого мы не встреча­ем данных в актовых свидетельствах: вероятно, к этому вре­мени и относится известие, сообщенное г. Скальковским, о вербовке Чалым гайдамацкого отряда и о покровительстве, оказанном ему в этом деле бугогардовым запорожским пол­ковником Пхайком. Впрочем, навербовав отряд, Чалый не предпринял, насколько можно судить по актам, ни одного сколько-нибудь крупного набега, и, в конце 1736 года, поспе­шил воспользоваться объявлением региментаря Малинского, явился в его квартиру и принес присягу на верность Речи Посполитой, за что и признан был полковником Козаков, со­ставлявшихся из покаявшихся гайдамаков Уже в декабре 1736 года он участвовал в походе региментаря против гайда­мацкого отряда Медвидя, и в стычке с ним под Боровицей отличился, ранив самого ватажка. В начале 1737 года, он охранял со своим полком границы Речи Посполитой по Тясь- мину, а в июле того же года ворвался в запорожские степи и угнал скот из запорожских пасек, лежавших в окрестности Кодака. В следующем году, продолжая находиться в распо­ряжении региментаря Украинской партии, он, вместе с отря­дом польского войска, ходил в погоню за гайдамаками, ограбившими местечко Гранов, настиг их у Черного леса, рассеял и отнял батовни с добычей. О действиях Саввы Ча­лого в 1739 году мы не имеем сведений, но в течение этого времени положение его изменилось. В конце 1738 г. козацкие полки были распущены, так как Речь Посполитая не давала средств на их содержание, и временно они существовали только на частные средства, доставленные гетманом По­тоцким. После этого Савва перешел в частную службу, в ка­честве полковника надворных Козаков, в Немиров, имение того же коронного гетмана Иосифа Потоцкого, отличавше­гося строгостью по отношению к крестьянам и жестокостью в наказывании их в случае волнений. Как гетман, По­тоцкий знал о подвигах Саввы против гайдамаков, потому он и поручил ему начальство над своей милицией; желая притом обеспечить его верность, гетман предоставил ему в пожизненное владение села Рубан и Степашки. В начале 1740 года мы встречаем Чалого уже в этой местности, по по­воду жалобы на него побитого им в ссоре шляхтича Знаме- ровского; в том же году, по сведениям, сообщенным г. Скальковским, он предпринял с надворными козаками По­тоцкого последний поход против гайдамаков; он ворвался в Запорожские земли, разрушил гард на реке Буге, разогнал стоявший там запорожский караул, сжег церковь и ограбил соседние зимовники. В следующем году Савва Чалый попла­тился за свою деятельность в преследовании гайдамаков. Один из их ватажков, Игнат Голый, запорожский козак из Медведовского куреня, предпринял удачный поход с целью избавиться от этого опасного противника гайдамачества. Игнат Голый появился в пределах украинных воеводств с отрядом гайдамаков еще в 1737 году; он основал целый кош в Черном лесе, и высцлал их него для грабежа отряды в разные стороны. Вероятно, в то уже время Савва, бывшиц тогда на службе Речи Посполитой, считал для себя неу­добным столкновение с этим противником, потому что укло­нился от похода в Черный лес и предпочел заняться грабе­жом запорожских зимовников. Теперь Игнат задумывал но­вый поход в Брацлавское воеводство и решился начать дело с устранения самого опасного противника. В самый день рождества Христова 1741 года он окружил с небольшим отрядом дом Саввы в с. Степашках и, убив его на месте, ограбил его имущество и, затем, отправился в дальнейший поход, в продолжение которого он ограбил окрестности Тульчина, взял Звенигородку, в которой перебил евреев и т. д. Два года спустя Голый продолжал еще свои набеги на польские местечка и в мае 1743 г. вторично ограбил Звениго­родку ^[CCXVI].

Впрочем, Игнат Голый был далеко не единственным ва­тажком, подвизавшимся в то время в украинных воевод­ствах; несмотря на временное ослабление гайдамачества в 1737 году, вследствие набега орды на запорожские степи, не­медленно после ухода татар организуются новые гайда­мацкие скопища. Между тем, как Голый засел кошем в Черном лесу и разосланные им отряды грабили Уманщину, окрестности Савраня, Дашева и т. д., другие партии гайда­маков рассеялись по Киевскому и Брацлавскому воевод­ствам; один из них взял в начале сентября 1737 года ме­стечко Билиловку и ограбил несколько сел, другой в конце того же месяца предпринял удачный набег на Умань и, ограбив как это местечко, так и многие другие, повернул обратно в степь, опустошив Брацлавское воеводство до He- мирова; третий действовал в окрестностях Гранова и Погре- быщ. Атаман старостинских белоцерковских Козаков — Дрикса, с частью своей милиции напал на имение помещика Трипольского, убил его самого и, ограбив его имущество, присоединился к гайдамакам; на пространстве между Бугом и Днестром свирепствовал отряд, состоявший под началь­ством ватажка Виндаса. Еще более многочисленное скопище гайдамаков образовалось в границах Киевского воеводства немедленно после ухода татар; здесь гайдамаки взяли пограничное местечко Крылов, заняли Чигиринское старо­ство, опустошили всю страну над Тясьмином и нанесли чув­ствительное поражение регулярному войску в окрестности Смелой.

Такие же факты повторяются и в следующих годах, и гайдамачество постепенно усиливается, несмотря на вялое и бессвязное противодействие польских властей. Так, в 1738 году, в начале весны, сильный отряд гайдамаков, в 500 человек, переправился через Синюху, оградился засека­ми в окрестности Тарговицы и стал рассылать отряды во все стороны; гайдамаки ограбили в этом году обширную полосу Брацлавского воеводства, взяли местечка: Гранов, Рашков, Тальное, Субботов, Животов и т. д., истребили в них шляхтичей и евреев и проникли в окрестности Могилева на Днестре.

В следующих годах продолжались такие же нападения: гайдамаки грабили шляхетские дворы и местечка, захваты­вали на дороге проезжих шляхтичей и купеческие обозы и т. д. В 1742 и 1743 годах в окрестностях Лысянки просла­вился нападениями ватажок Кузьма Горкуша; в 1747 году, на границе с Киевским округом, наводили страх на шляхти­чей многочисленные, хотя мелкие отряды, вышедшие из Кие­ва под начальством ватагов: Гапона, Кощиенка, Бородавки и старообрядца Харитона Каняхина, ограбившие много шляхетских дворов и, между прочим, местечка Гостомель и Чернобыль,— между тем, как в то же время другие отряды, ворвавшиеся из степи, опустошали окрестности Винницы. В 1749 году в Белой Церкви опять часть старостинских Коза­ков примкнула к гайдамакам, под начальством своего ата­мана Ивана Бороды; они напали на м. Фастов, взяли замок и ограбили местечко; другой отряд, под начальством ва­тажка Блакитенка, разорял шляхетские дворы по течению Роси. В южной части Киевского воеводства свирепствовал отряд, состоявший под начальством ватажков Невинчанно- го, Беркута и Середы, начавших свою деятельность еще в 1736 году под руководством Гривы и появлявшихся с того времени весьма часто в пределах Киевского воеводства.

Таким образом, гайдамачество, постепенно усиливаясь, сделалось как бы нормальным явлением в быту Юго-За­падного края; крестьянское население свыкалось с ним все более и более, количество крестьян, поступавших в гайдама­чество или состоявших в связи с ним, постоянно увеличива­лось; становилось очевидным, что гайдамацкое движение раньше или позже должно охватить массу народонаселения, еслй не изменится порядок общественного строя в Речи Посполитой. Такая минута, казалось, пришла было в 1750 году, и только благодаря несвязности и разрозненно­сти действий гайдамацких отрядов и отсутствию сколько-ни­будь ясной постановки ими вопроса удалось на этот раз шляхетскому обществу предотвратить катастрофу теми эк­стренными мерами, какие были приняты тогда военными на­чальниками, шляхетскими сеймиками и, особенно, по прось­бе последних, русскими пограничными властями.

Уже с начала весны 1750 года несколько гайдамацких отрядов вошло в пределы Речи Посполитой, как со стороны степей, так и из Киевского округа; в это время польское вой­ско, благодаря беспечности и своекорыстию региментарей, было в полном расстройстве, между тем как постоянно возраставшее сочувствие крестьян к гайдамакам подго­товляло для их действий весьма удобную почву. Уже после появления первых отрядов, региментарь Ожга разослал уни­версал к дворянам, предостерегавший их, что, по собранным им сведениям, больше 1000 гайдамаков вступило в пределы украинных воеводств. Ожга приглашал дворян принять ме­ры предосторожности, вооружить побольше надворных Коза­ков и т. д. Через две недели он разослал вторичный уни­версал, в котором предлагал дворянам вооружить крестьян и предпринимать с ними разъезды по окрестностям, но, вме­сте с тем, и предостерегал их, что многие из крестьян состо­ят в связи с гайдамаками и рекомендовал арестовать тех, кого можно будет заподозрить в этих связях, и препро­вождать их в военный суд. Между тем гайдамаки быстро рассеялись по территории украинных воеводств, и оказа­лось, что подозрения региментаря насчет расположения в их пользу крестьян не были лишены основания. Крестьяне ста­ли приставать в значительном количестве к гайдамацким ва­тагам, другие снабжали их провиантом, укрывали отбившихся от отрядов лиц и охотно брались служить гай­дамакам проводниками. Усиливаясь численно и находя со­чувствие и поддержку у народонаселения, гайдамацкие отряды стали действовать смелее и решительнее: те, которые перешли границу Киевского воеводства по Тясмину, «собравшись в большом числе конных и пеших» напали на Мошны, имение литовского гетмана Радзивила, сожгли ме­стечко, перебили в нем евреев и в течение суток вели при* ступ на замок, затем покушались на Белую Церковь, самую сильную польскую крепость, и окончательно опустошили все Чигиринское староство, откуда губернатор вместе с гарнизо­ном спаслись бегством, не попытавшись даже защищаться. Отделившийся от них отряд, под начальством ватажка Мартына Теслй, два раза, летом и осенью, нападал на ме­стечко Володарку и разорил там, между прочим, дом одного из начальников шляхетской милиции, дворянина Даниила Мацевича.

В то же время другие отряды, вступившие в Брацлав- ское воеводство через Синюху, быстро подошли под Умань, овладели этим городом, сожгли его, разрушили костел, пере­били ксендзов и множество шляхты и евреев, затем ограби­ли местечко Гранов и направились на главный город воевод­ства — Винницу; ночью они ворвались здесь в замок, уничтожили документы, хранившиеся в гродской канцеля­рии, и ограбили купцов евреев, искавших убежища и безо­пасного склада для товаров в Винницком замке; затем гай­дамаки направились в Подольское воеводство, где овладели поветовым городом Летичевом; здесь они разорили богатый доминиканский монастырь и овладели имуществом, которое многие дворяне Летичевского повета, для безопасности, пе­редали на хранение доминиканам. Некоторые из степных гайдамацких отрядов проникли далеко севернее, чем обыкновенно они до того времени достигали; так, в августе месяце отряд, бывший под начальством Алексея Пись­менного, взял и ограбил город Фастов, лежавший уже на границе киевского Полесья.

В Полесьи степные отряды встретились с многочисленны­ми мелкими отрядами, вышедшими в течение весны и лета из Киевского округа, и формировавшимися, главным обра­зом, в хуторах, принадлежавших киевским монастырям. Один из этих отрядов, под начальством ватажка Ивана По­доляки, опустошал в течение нескольких месяцев киевское, овруцкое и мозырское Полесье; он, между прочим, взял Pa- домышльский замок и овладел в нем имуществом униатского официала Примовича. Другие отряды рассеялись вдоль по всей долине Припяти, и страшно опустошали шляхетские имения; они ограбили монастырь цистеров в Кимбаровке, в окрестности Мозыря, опустошили имения Пинской езуитской коллегии и проникли на левый берег Припяти. В Полесьи шляхтичи, считавшие себя до того времени безопасными от гайдамач єства, были поражены ужасом. В октябре все силы регулярного войска и милиции, наскоро вооруженные сейми­ками, были направлены в эту область для изгнания из нее гайдамаков.

Таким образом, с весны и до зимы 1750 года весь Юго- Западный край был покрыт многочисленными гайдамацкими скопищами, разбегавшимися во всех направлениях, и наво­дившими повсеместно трепет на дворян; последние должны были прекратить свои обычные занятия, они не могли вести хозяйства и не получали дохода с имений, из которых кре­стьяне или ушли к гайдамакам, или могли призвать последних в случае, если бы помещик стал настоятельно взыскивать панщину; они должны были отказаться от веде­ния судебных дел, так как проехать в гроды было небезо­пасно, да и самые города, где помещались гродские суды, подвергались нападениям; о так называемых «кондессен- сиях», т. е. о съездах суда для поверки дел на месте, нечего было и думать. «Плачевно состояние нашего воеводства,— писали киевские дворяне в послании к коронному гетману, у которого они просили помощи,— оно лишено всякой защи­ты и помощи, между тем как постоянно усиливается своево­лие гайдамаков, врывающихся в наше воеводство из-за рус­ской границы; они опустошают страну, проливают невинную кровь и не щадят священных храмов. Пусть гетман станет нашим консулом, нашим Гектором!»

Несмотря однако на столь тревожное время, меры, при­нятые сеймиками и правительством, не отличались особенной энергией. Выше уже были указаны средства защиты, приду­манные сеймиками, из которых важнейшая — вооружение милиций на счет воеводств, оказалась совершенно бесплодной. Еще менее заботилось центральное правитель­ство о судьбе шляхтичей украинных воеводств. Коронный гетман, на которого возлагались, главным образом, на­дежды сеймиков, проявил свою деятельность только тем, что сменил региментаря Вильгу, должность которого он предо­ставил одному из своих родственников — коронному крайне­му Потоцкому — и попытался ввести совершенно ни к чему не ведущую систему паспортов при переходе купеческих обо­зов через границу. Несколько действеннее для охранения границы Речи Посполитой оказалась мера, принятая русс­ким правительством — учреждение форпостов и погра­ничной стражи, но эта мера могла только затруднить до известной степени гайдамацкие движения, но не была доста­точна для предотвращения явления, корни которого лежали, с одной стороны, в исключительности сословных, националь­ных и религиозных убеждений господствовавшего в Польше сословия, с другой — в анархическом устройстве Речи Посполитой.

В таком положении гайдамачество продолжало нахо­диться еще в течение 18 лет; и, наконец, в 1768 году, благо­даря выгодно слагавшимся политическим обстоятельствам того времени, разразилось страшной катастрофой, носящей имя Колиивщины.