Із подорожніх листів Василя Кельсієва про становище селян Галичини і Буковини в 40—50-х роках XIX ст.
І
— Мудрый вы пан, горшки наши осмотрели, по сподницам наших баб й по ручникам и по носам нашим, как по книге читаєте, какие народы к нам приходили, а слышали ли вы про панщину?
— Слышал.
Теперь восьмнадцать лет, что вас освободили.— Так, пане; вы все знаете; так слухайте же: тогда над нами были атаманы, хлопы такие ж, как мы, они гоняли нас на панщину. Три дня в неделю работали мы на панов, а три дня на себя. Опоздает человек на панщину хоть полчаса, еще день в неделю будет работать, а задолжал пану, то и пять и шесть дней работал.
— Так и везде было?
— Не знаю того. Работали мы, а атаман стоял над нами с нагайкою и подстегивал.
— Хлоп хлопа?
— Хлоп хлопа, пане, подстегивал, потому что если он не стал подстегивать, то эконом панский, или арендатор, или посесор позвали бы панских гайдуков,· и дали бы атаману двадцать, тридцать и сорок нагаек.
— Какие же такие нагайки эти были?
— А такие, пане, как мой бич, только ручка очень, очень коротенькая, а ремень длинный, в человека будет длиною, плетеный, с узелком на конце. Вот что у нас было.
— Ну, а окна?
— А окна, пане, делались маленькие для того, чтоб ни атаман, ни гайдуки не влезли в хату. Хлоп провинится и убежит, и схоронится в хату, запер дверь — вот никто и не войдет к нему — не будут же стреху разбирать! А тем часом кто-нибудь из его родных просит за него пана или там эконома, и вьпросит. Так для того в старых хатах маленькие окна, что панские гайдуки разбойничали по ночам и в окна влезали. И еще для того окна маленькие, что, бывало, хлоп провинится или задолжает пану, пан и велит вынуть у него окна: а зима, а дети — беда. Вот, хлопы й делали маленькие окна, чтоб если й вынут, то не будет большого разорения й заткнуть всегда можно Ой так, так пане, была у нас панщина!..
Не верят хлопы, что панщина навеки сгинула. «Буде Польша, буде й паншина», — твердят они.
Освобождение не дало им ни лесов, ни 278выгонов; хату затопить нечем, скотину некуда выгнать — и приходится работать на пана...
Робок хлоп; смирен, как курица, этот хлоп: кланяется низко — загребет шапку в руку и все ее к земле и к вашим ногам подсовывает. Пройдите мимо их — вскочат й побегут к вашей руке — так ни с того ни с сего, просто из подобострастия. Побитый, задавленный, пятьсот лет пробывший под гнетом польской и своей шляхты, лишенный даже собственной истории, он помнит только татарщину и паншину, гнется в три погибели и, как все бессильные и бесхарактерные, становится жесток и неумолим, если власть попадает в его руки. Я зто на войтах и на дворниках видел то есть, на старостах (в Галичине говорят войт, в Буковине дворник). Помните вы гоголевских войтов й голов. Вот они — живьем перед вами, с палкою в руках, с арестами, с вопиющим самоуправством и с воспоминанием, что он или царицу возил, или с Голуховским разговаривал.
II
Паншина еще была; пробуждение духовенства от летаргии только что начиналось; народ спал. Никто не знал ни его страстей, ни его заветных грез. Настал 1846 год.
В тишине неслышно скупали поляки оружие, составляли кружки, чтобы разом подняться восстанием, захватить Краков и Галичину... Тогда глухо волновалась вся Европа: надворе стоял 1848 год. Поляки как теперь, так й тогда, верили искренно в возможность Польши, й им в голову не приходило, что для хлопов не все равно — будет Польша или нет. А хлоп думает иначе: он думает, что все же лучше, если у него есть царь в Петербурге или цесарь в Вене или король в Берлине, чем круль в Варшаве. Хлопу нельзя будет жаловаться полякам на поляков: поляк поляка не выдаст, сокол соколу глаза не выклюнет. Он также несогласен на польского круля, как поляк не согласится на воцарение в Варшаве барона Ротшильда...
IV
Хлебных магазинов нет по селам. Были они до французской войны, но тогда правительство забпало хлеб на войско, обещая
Al '
возвратить его — и не возвратило.
Чиновники большею частью немцы — такие же как и везде. Немцу что за дело хлопотать о благе края? Разве для того он надел мундир? Он прошел гимназию, университет, даже доктором права сделался для того только, чтоб обеспечить себя на всю жизнь... Открылось место ему не в Нейш- тадте й не в Альтенбурге, как бы ему хотелось, а где-нибудь в Коломиє, в Тернополе, в этих Усть-Сысольске и Соль-Вычегодске, Австрии — он и туда поехал; меблировал квартиру, накупил посуды, привел дела в порядок, й стал он жить да поживать да детей наживать. Бумаги у него в порядке, каждая за нумером; упущений нет ни в чем; придраться к нему никто не может: ни начальник, ни подчиненный, даже хлоп не может сказать, чтоб он обижал его. Велят ему вести делопроизводство по-польски — поведет он по- польски; велят по-русски — он и по-русски поведет; велят ловить подозрительных лиц — будет ловить; велят ослабить надзор — ослабит. Если будет приказано ввести застенок и пытку — он и на то готов; прикажут сажать деревья свободы и надеть на себя и на других фригийскую шапку — он й то исполнит, да еще подрядчика найдет на поставку фригийских шапок...Подать — три четверти годового дохода. Уменьшить ее австрийское правительство не может, потому, что оно в долгах по уши, потому что оно все еще хочет играть роль великой державы. Недоимки страшныя! Собрать их одна возможность — подать войска на экзекуцию, и я был невольным свидетелем, как в Буковине, в волости Глыбовой, расставлялись солдата по квартирам и как плакали хлопы. Я тогда был под арестом й сидел в канцелярии волостного писаря... Буковины я хорошо не знаю — мне не дали ее осмотреть, меня выслали из Австрии; но там, сколько я видел, народ также разорен помешиками-немцами, как в Галичине польскими панами. ·
Василий Келъсиев. Галичина и Молдавия, путевые письма. СПБ, 1868.
С. 105—106, 108, 115. 132, 137.