ОТРАЖЕНИЕ ДРУЖИННОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ В ПОВЕСТИ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ И В НОВГОРОДСКОЙ ПЕРВОЙ ЛЕТОПИСИ

Е.А. Мельникова (Москва)

Устная дружинная традиция, которая формировалась в воинском окружении киевских князей Х в.¹, выходцев из Северной Европы², отразилась, прежде всего, в так называемом «Сказании о первых русских князьях»³ - повествованиях о князьях Олеге, Игоре, княгине Ольге, частично Святославе.

- византийских хронографических сочинений, которые они имели в своем распоряжении⁴, и относились к двум своим главным источникам различно. Хроники Георгия Амартола, Иоанна Малалы и другие сочинения византийских писателей охотно цитировались и как источник исторической информации, и как текст, обладающий высокой авторитетностью. Устная историческая традиция была главным кладезем сведений о ранней истории Руси, практически не известной византийским авторам, но ее авторитет был несравненно ниже, она предоставляла летописцу некоторое количество вариантов сказания, подчас существенно различавшихся⁵, и потому обращение к ней не только допускало, но предполагало активное ее преобразование при включении в летописный текст. Результаты творческой работы летописца особенно очевидны при обращении к формам инкорпорирования сказаний в древнейшие летописные памятники, прежде всего при сопоставлении Повести временных лет (далее - ПВЛ) и Новгородской первой летописи (далее - НПЛ).

Проведенное еще А.А. Шахматовым сличение ПВЛ и НПЛ показало, что тексты, представляющие собой пересказы дружинных преданий, имеют лишь незначительные (хотя подчас весьма показательные)⁶ отличия. Их близость обусловлена общим источником

- Начальным сводом 1090-х годов, реконструированным А.А. Шахматовым. Поэтому на уровне отдельного сказания (микротекста) они отражают общие для летописания в целом принципы трансформации устной истории в письменную.

Очевидно, что уже при составлении первого же историографического текста, задачей которого было представить историю «Русской земли» от ее начала (в формулировке ПВЛ: «Откуда есть пошла Русская земля»), летописец неминуемо должен был обратиться к устной исторической традиции как единственному источнику информации о далеком прошлом. Вместе с тем, как явствует из наличия вариантов, пусть и не всегда существенных, в передаче одних и тех же сказаний в Лаврентьевской и Ипатьевской редакциях ПВЛ и в НПЛ, дружинная (и не только она) традиция была несравненно богаче и разнообразнее, нежели ее отголоски, дошедшие до нас в летописных текстах. Поэтому вряд ли можно сомневаться в том, что летописец был вынужден произвести жесткий отбор материала (сюжетов и их вариантов), на основании которого он мог выстроить свое повествование. Следы этого отбора мы находим в самих летописных текстах. Например, в «сказании о Рюрике» отсутствуют его «деяния» - обязательный, если не самый главный, раздел эпического сказания: военные подвиги Рюрика были несущественны для летописца, стремившегося обосновать легитимность вокняжения Рюрика как основателя династии русских князей и потому сосредоточившего свое внимание на «ряде» между местными правителями и вождем скандинавского отряда. Из, несомненно, существовавшего сказания о походе Игоря на Константинополь (о чем пишет сам летописец: «Тем же пришедшим въ землю свою, и поведаху кождо своим о бывшем») он черпает только описание греческого огня, причем, видимо, цитирует его: «лядьний огонь» был «яко же молонья, - рече, - иже на небесех... »⁷.

Избирательность материала, который летописец включает в свой текст, отражается в степени распространенности отдельных сказаний. Сюжет военного похода Олега на Константинополь осложнен большим количеством дополнительных мотивов: здесь и мотив военной хитрости Олега (установка кораблей на колеса), и отказа Олега от отравленного вина, и прикрепления щита на ворота Константинополя (символ победы), и противопоставления воинов, словен и руси (паруса сшиты из разных тканей).

Летописец ощущал значительную свободу при включении устных сказаний в свой текст, что, возможно, находило оправдание в их вариативности. Особенно ярко это проявляется в рассказе о походе Игоря на Константинополь 941 г., по ПВЛ (920 г., по НПЛ)⁸. Как и сказание о походе Олега, текст рассказа в ПВЛ и НПЛ практически совпадает, т.е. он читался в Начальном своде. Как уже говорилось, в тексте содержится прямая отсылка к устным повествованиям о перипетиях неудачного похода и цитируется рассказ очевидца. Таким образом, и во времена составления Начального свода еще существовало устное сказание, основанное на воспоминаниях очевидцев и передававшееся - даже если признать, вслед за А.А. Шахматовым, древнейшим свод конца 1030-х годов - на протяжении не менее девяноста лет. Однако летописный текст фактически является переложением сообщения о нападении росов на Константинополь в византийских источниках: Житии Василия Нового и Продолжателе Амартола⁹. В точном соответствии с ними сообщается о расправах русов над христианами и христианскими святынями и о разгроме византийцами русского флота. Тем самым, вводя в «биографию» Игоря мотив похода на Византию, летописец заменяет известное ему устное сказание заимствованием из авторитетного письменного текста¹⁰. Из устной традиции, кроме приведенной «речиочевидца», заимствуется, помнениюД.С. Лихачева, только имя Игоря, отсутствующее в византийских источниках¹¹.

Таким образом, лежащее в основе летописного текста устное сказание, отобранное - по тем или иным причинам - летописцем могло быть сохранено в более или менее цельном виде (ср. также сказание о захвате Олегом Киева и др.), но могло сокращаться до краткого упоминания о событии (т. е. происходило «вычленение» «исторического факта»), наконец, оно могло заменяться сообщением из авторитетного письменного источника. При этом отбор сюжетов и формирование нарратива осуществлялись на более ранних этапах летописания, нежели ПВЛ и НПЛ: основная часть переложений устных сказаний присутствовала уже в Начальном своде.

Отбор и форма репрезентации устной традиции на уровне микротекста сопровождались существенной переработкой и реинтерпретацией сказаний (точнее, наделением их новым смыслом). С одной стороны, это было подчас неосознаваемое самим летописцем переосмысление отдельных элементов сказания, чаще всего, связанных с изменением культурно-идеологических доминант (модификации подобно рода неизбежно происходили уже в процессе устного бытования сказаний). Наиболее ярким примером подобных модификаций служит сказание о смерти Олега: в летописном преломлении мотивы, наиболее тесно связанные с древнескандинавской мифологией и культовой практикой (ритуально­магическое захоронение коня, «отведение» проклятия и др.), практически полностью элиминированы. Славянизация первоначально скандинавской дружины сделала эти мотивы непонятными, и установить их изначальное присутствие в сказании возможно только при сопоставлении со скандинавским вариантом того же сюжета (в «Саге об Одде Стреле»)¹³.

С другой стороны, на модификацию сказаний или введение в них новых мотивов сильнейшее влияние оказывали задачи, поставленные перед собой летописцем, и круг его собственных культурно-идеологических представлений.

Если на уровне микротекста в наибольшей степени проявляются общие для раннего русского летописания принципы инкорпорирования дружинных преданий в текст летописи, то на уровне макротекста различия в репрезентации устной традиции обнаруживаются между отдельными летописными памятниками.

НПЛ начинает изложение событий, сведения о которых были почерпнуты из дружинных преданий, непосредственно вслед за «введением». В ПВЛ между этногеографическим введением и переложением дружинных преданий помещен значительный по объему текст, также по большей части основанный на устной традиции, но совершенно иного характера. Это «племенные» или «родовые» предания, которые фактически освещают «первоначала» Русской земли и по существу являются преданиями «о началах» (myths of origin). Здесь рассказывается о приходе и расселении восточнославянских племен на занимаемых ими в «историческое» время местах (предание о «занятии земли»¹⁷), о первом киевском князе (Кие), о провозвестии христианства (апостолом Андреем) и др. В совокупности они образуют легендарную праисторию Руси¹⁸. Из всего многообразия преданий «о началах» новгородский летописец использует только одно - о Кие. Причем он объединяет его с дружинными сказаниями. Очевидно, что новгородский летописец, в отличие от составителя ПВЛ, не проводит принципиального различия между преданиями о Кие, Рюрике, Игоре, Олеге. Для него предание любого происхождения является источником информации, которая необходима для построения единого событийного ряда. Эта особенность восприятия новгородским летописцем различных исторических традиций, видимо, восходит к Начальному своду. Однако составитель ПВЛ существенно переработал текст Начального свода, продолжив «введение» рассказом о «началах» Русской земли, к каковому он и отнес предание о Кие, реинтерпретировав его как предание не только о прародителе полян и основателе города Киева (в НПЛ), но и как о первоправителе (первокнязе) в Русской земле¹⁹.

Соединяет «введение» и анналистическую часть НПЛ фраза, формулирующая задачу, которую поставил перед собой летописец: «Мы же от начала Рускы земля до сего лета и все по ряду известьно да скажемъ, от Михаила цесаря до Александра и Исакья»²⁰. Начало Русской земли новгородский летописец, как и составитель ПВЛ, соотносит с правлением «Михаила цесаря», византийского императора Михаила III (842-867). В «Повести», однако, «начало Русской земли» определяется более подробно: «...начнешю Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руска земля. О семъ бо уведахомъ, яко при семъ цари приходиша Русь на Царьгородъ, яко же пишется в летописаньи гречьстемь»². Здесь «начало» соотносится не просто с правлением Михаила III, а с конкретным событием - походом на Константинополь, состоявшемся при Михаиле и описанном «в летописаньи гречьстемь». Показательно, что в самом рассказе о походе его византийский источник не упомянут. Это означает, что указание на источник сведений о походе было важно не само по себе (например, как средство верификации), а имело первостепенное значение именно для определения момента «начала Руси» - оно, а не только сам поход, легитимизировало новое государство. Упоминание о походе росов в византийском источнике, видимо, осмыслялось как признание включенности Руси в мировую историю²².

«Начало Русской земли» составитель ПВЛ обозначает весьма специфическим способом: по его словам «нача ся прозывати Руска земля»²³ (ср. нейтральное: «Начало Рускы земля» в НПЛ). Наречение именем - в мифологическом контексте - равноценно созданию, сотворению предмета (человека, явления)²⁴. Приобретение Русской землей наименования является событием, последним в ряду «первоначал» восточных славян. Тем самым поход на Константинополь, в результате которого «прозвася Руская земля», с одной стороны, вводит Русь в византийский orbis terrarum, с другой стороны, завершает «сотворение» Русской земли, ее «праисторию».

Составитель ПВЛ использует и еще один весьма значимый маркер для разделения «праистории» и «истории». Это перечень лет правления русских князей, который продолжает «исчисление времен» от Адама²⁵. Как и упоминание византийского похода, благодаря которому «нача ся прозывати Руска земля», перечень выполняет двоякую функцию: с одной стороны, он разграничивает две части повествования, с другой стороны, сопрягает историю Руси не только с византийской, но - на этот раз - и с «мировой», те. христианской историей. Русские «исторические» князья оказываются непосредственными преемниками библейских и античных (Александр Македонский) царей. Тем самым сказания о первых князьях в ПВЛ, открывая собственно «историю» Русской земли, одновременно оказываются изначально вписанными в историю мировую.

Таким образом, различия во включении дружинных сказаний в композицию НПЛ и ПВЛ свидетельствуют об их принципиально разном восприятии летописцами. В первом случае и дружинные, и племенные предания являются по преимуществу источниками информации о далеком прошлом, причем источниками более или менее равноценными. Во втором случае предания, почерпнутые в племенной традиции, противопоставляются дружинным как легенды «о началах» историческим сказаниям.

Формирование нарратива зависит в первую очередь от целевых установок летописца. Составитель ПВЛ, ориентируясь на образцы византийских всемирных хроник, стремится вписать историю Руси как христианской страны в мировой (христианский) контекст. Эта направленность задается введением (изложение ведется от разделения земли между сыновьями Ноя и вавилонского столпотворения) и поддерживается «перечнем князей», в котором русские князья продолжают список библейских и античных царей. НПЛ, как неоднократно отмечалось, анналистична и локальна: новгородского летописца мало интересуют не только «всемирные», но и общерусские события²⁶. Интересы обоих летописцев в полной мере проявляются в их передаче устной традиции.

И в НПЛ, и в ПВЛ присутствует хронологическая сетка, введенная, как полагают, уже в Начальном своде. Однако, «хронологическая» организация материала, почерпнутого в устной традиции, в ПВЛ и НПЛ различна.

В НПЛ (и, вероятно, в Начальном своде) под условной датой 6362 (854) г. представлены как единый нарратив все предания, начиная от легенды о Кие и последующей судьбе полян, «обидимых козарами», и до первого похода на Византию, который, как и взятие Киева, новгородский летописец приписывает Игорю и рассказ о котором помещен под 6428 (920) г.²⁷ Цельность повествования, по крайней мере, хронологическая, подчеркивается летописцем фразами, вводящими новый сюжет: «В си же времена.», «Во времена же Кыева...». В два последующие года рассказывается о сборе нового войска Игорем и Олегом и походе Олега на Константинополь, за чем следуют 17 «пустых» лет и начинается повествование (перебиваемое «пустыми» годами) о древлянской дани и смерти Игоря. Таким образом, новгородский летописец выстраивает последовательный ряд событий в их хронологии относительно друг друга и в то же время синхронизирует их с событиями мировой истории - с помощью дат от Сотворения мира - более или менее регулярно лишь начиная с похода Олега.

Напротив, стремление составителя ПВЛ включить историю своего народа в мировую проявляется далеко не только в использовании дат. Повествования о каждом из князей в ПВЛ не представляют цельного нарратива: они разбиты на большее или меньшее количество частей, составляющих, по преимуществу, отдельные сюжеты или мотивы. Так, в сказании о Рюрике в отдельные погодные статьи выделены экспозиция («Имаху дань варяги изъ заморья.», под 859 г., и заключительный мотив «биографии» князя - его смерть и передача власти следующему правителю (под 879 г.). Под разными (с большим перерывом) годами в ПВЛ приведены сообщения об «устроении» порядка Олегом после взятия Киева и женитьбе Игоря на Ольге (в НПЛ они представлены в одной годовой статье). Тем не менее, изначальная цельность сказания сохраняется. В наиболее компактном виде составитель ПВЛ оставляет сказание о Рюрике: собственно вся основная часть от изгнания варягов до обоснования Рюрика в Новгороде представляет собой неразрывный текст под 862 г.²⁸

Выделенные фрагменты единого сказания не только помещены под разными годами, но и разрываются «пустыми» годами, статьями, вводящими византийский или библейский контекст, отдельными повествованиями, связанными с христианизацией славянских народов, документами. «Русские» события последовательно перемежаются известиями, заимствованными из византийских хроник (в первую очередь, из Продолжателя «Хроники» Георгия Амартола). Например, за рассказом о походе Аскольда и Дира на Константинополь (под 866 г.) следуют сообщения о начале правления императора Василия I (под 868 г.), о крещении Болгарии (под 869 г.), а затем уже о смерти Рюрика (под 879 г.). При этом некоторое количество пустых лет может находиться как между частями сказания (например, два года пропущено между сообщением о дани, выплачиваемой варягам под 859 г. и собственно сказанием об их призвании под 862 г.), так и между ними и перебивающими их сообщениями из истории византийской.

Существенный вклад в репрезентацию сказаний о первых князьях как части «всемирной» истории вносит постоянное обращение составителя ПВЛ к библейской истории и истории христианизации славянских народов. В Ветхом Завете он регулярно ищет и находит параллели к деяниям русских князей-язычников. За рассказом о подчинении Олегом славянских племен (заканчивается под 885 г.) и упоминанием о правлении византийских императоров Льва и Александра (под 887 г.) следует «Сказание о преложении книг» (под 898 г.), за которым сообщается о болгаро-венгерской войне (под 902 г.) и женитьбе Игоря (под 903 г.).

Наконец, важную роль в реинтерпретации сказаний как повествования о реально бывших событиях играет включение документов - договоров русских князей с Византией.

Чересполосица «русских» и «византийских» известий, библейский параллелей и документов складывается в органичную целостность, демонстрирующую нечленимость «мировой» истории на ее региональные сегменты. История Руси в ПВЛ с самого своего начала оказывается плотно инкорпорированной в мировой контекст.

Таким образом, НПЛ и ПВЛ, восходя к общему для них источнику - Начальному своду 1090-х годов - обнаруживают существенные различия в осмыслении устной истории как таковой и в ее преобразовании в «исторический» текст. Новгородский летописец в свойственной ему анналистической манере и с присущим ему «новгородоцентризмом» последовательно излагает сказания, лишь с 940-х годов более или менее планомерно распределяя их по годам. В них он находит сведения, освещающие древнейший период в истории Руси в его - насколько это возможно - тесной связи с новгородской историей. Даже библеизмы включаются им крайне редко и, вероятно, лишь в тех случаях, когда они были инкорпорированы уже в Начальный свод.

Напротив, составитель ПВЛ, одной из целей которого было представить историю Руси как неотъемлемую часть истории всего христианского мира, используя дружинные сказания, видит в них не только источник информации о прошлом своей страны, но и воспроизведение в рассказываемых событиях всемирной - библейской и византийской - истории, и непосредственную связь с ней. Поэтому в его повествовании все три традиции переплетаются в едином нарративе.

¹ Котляр Н.Ф. Древняя Русь и Киев в летописных преданиях и легендах. - К., 1986. - С. 12; ЛихачевД.С. «Устные летописи» в составе Повести временных лет // Исследования по древнерусской литературе. - Л., 1986. - С. 113-136; Мельникова Е.А. Устная традиция в Повести временных лет: к вопросу о типах устных преданий // Восточная Европа в исторической ретроспективе. К 80-летию В.Т Пашуто. - М., 1999. - С. 153-165.

² Основываясь на событиях собственно восточнославянской истории, они изначально отражали менталитет, мировосприятие и культурные традиции по преимуществу древних скандинавов. Это дало основание А. Стендер-Петерсену назвать их «варяжскими»: Stender-Petersen A. Die Varagersage als Quelle der altrussischen Chronik. - Aarhus, 1934. Исследование отдельных сюжетов см.: MelnikovaE. The Death in the Horse's Skull: The Interaction of Old Russian and Old Norse Literary Traditions // Gudar pa jorden. Festskrift till Lars Lonnroth / S. Hansson, M. Malm. - Stockholm, 2000. - S. 152-168; Мельникова Е.А. Историческая память в устной и письменной традициях: Повесть временных лет и «Сага об Инглингах» // Древнейшие государства Восточной Европы. 2001 г. - М., 2003. - С. 48-92; Мельникова Е.А. Сюжет смерти героя «от коня» в древнерусской и древнескандинавской традициях // От Древней Руси к новой России. Юбилейный сборник, посвященный члену-корреспонденту РАН Я.Н. Щапову. - М., 2005. - С. 95-108.

³ По определению А.А. Шахматова: Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах // Шахматов А.А. Разыскания о русских летописях. - М., 2001. - С. 210.

⁴ См. подробно: Щавелев А.С. Славянские легенды о первых правителях: Сравнительно­историческое исследование. - М., 2007.

⁵ Например, приведенные составителем Повести временных лет варианты легенды о Кие. См.: Мельникова Е.А. Легенда о Кие: о структуре и характере летописного текста // А сє єго срєбро. З6ірник праць на пошану М.Ф. Котляра. - К., 2002. - С. 9-16.

⁶ Так, в НПЛ Рюрик обосновался в Новгороде, тогда как в ПВЛ по Ипатьевскому списку он сначала сел в Ладоге, а лишь позднее переселился в Новгород; в ПВЛ Олег представлен родичем Рюрика («от рода ему суща»), в НПЛ Олег - воевода Рюрика. Все эти расхождения весьма существенны для реконструкции истории конкретного сказания, но не столь существенны в контексте рассматриваемой в данной статье проблемы

⁷ Повесть временных лет / Подгот. текста, перевод, статьи и комментарии Д.С. Лихачева; Под. ред. В.П. Адриановой-Перетц. 2-е изд., испр. и доп. - СПб., 1996. - С. 23. В НПЛ этот текст отсутствует.

⁸ ПВЛ. - С. 22; Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / Под ред. и с предисл. А.Н. Насонова. М.; Л., 1950 (репринтное переизд.: ПСРЛ). - М., 2000. - Т 3. - С. 107-108 (Далее - НПЛ). О мотиве военного похода см.: Мельникова Е.А. Мотив военного похода в сказаниях о первых русских князьях в Повести временных лет // Восточная Европа в древности и средневековья. XVII Чтения памяти В.Т. Пашуто, IV Чтения памяти А.А. Зимина. Проблемы источниковедения. - М., 2005. - Ч. 1. - С. 112-115.

⁹ ЛихачевД.С. Комментарий // Повесть временных лет / Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. - М.; Л., 1950. - С. 284-286.

¹⁰ Вряд ли эта замена могла произойти до второй половины XI в., когда были осуществлены переводы Продолжателя Амартола.

¹¹ ЛихачевД.С. Комментарий. - С. 284.

¹² См. подробнее: Мельникова Е.А. Историческая память в устной и письменной традициях. - С.67-68.

¹³ Melnikova E. The Death in the Horse's Skull; Мельникова Е.А. Сюжет смерти героя «от коня».

- C. 95-108.

¹⁴Мельникова Е.А. К истории формирования летописной статьи 6463 г. // Общество, государство, верховная власть в России в Средние века и раннее Новое время в контексте истории Европы и Азии (X-XVIII столетия). Международная конференция, посвященная 100-летию со дня рождения академика Л.В.Черепнина. - Москва, 30 ноября - 2 декабря 2005 г. Тез. докл. и сообщений. Препринт. ИВИ РАН, 2005. - С. 119-121.

¹⁵ ПВЛ. - С. 14; НПЛ. - С. 107.

¹⁶ См.: Stender-Petersen A. Die Varagersage; Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия. IX-XIV вв. - М., 1978. - С. 173-178.

¹⁷ Ср. в древнеисландской литературе сочинение «Книга о занятии земли» - Landnamabok.

¹⁸ См. подробнее: Щавелев А.С. Славянские легенды о первых правителях; Мельникова Е.А. Время в «устных преданиях» Повести временных лет // Вспомогательные исторические дисциплины.

- РГГУ, 2006.

¹⁹Мельникова Е.А. Легенда о Кие. - С. 9-16.

²⁰ НПЛ. - С. 104.

²¹ ПВЛ. - С. 12. Традиционно считается, что подробно об этом походе составители и ПВЛ, и НПЛ (здесь он помещен сразу после повествования о Кие, т.е. не выделяется в ряду других событий) расскажут позже - в связи с повествованием об Аскольде и Дире (летописный текст восходит к Продолжателю «Хроники» Георгия Амартола и, по мнению А.А. Шахматова, читался в Начальном своде).

²² Ср. определение значения этого похода как выхода Руси на международную арену, сопровождавшегося дипломатическим признанием Руси: Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. - М., 1968. - С. 58-60; Сахаров А.Н. Дипломатия Древней Руси. - М., 1980. - С. 47-82. Надо отметить, что более ранний - в хронологии ПВЛ - поход Кия к византийскому царю, якобы сопровождавшийся почестями, не рассматривается составителем ПВЛ как знаковое для истории Руси событие, что подтверждает позднее происхождение этой вставки, вызванной необходимостью привести «биографию» Кия в соответствие с моделью жизнеописания «исторических» князей. См.: Мельникова Е.А. Легенда о Кие.

²³ ПВЛ. - С. 12.

²⁴ Топоров В.Н. Имя. Об одном способе сохранения традиции во времени: имя собственное в мифопоэтическом аспекте // Топоров В.Н. Исследования по этимологии и семантике. - М., 2004. - Т I. - С. 362-371; Топоров В.Н. Имя как фактор культуры // Топоров В.Н. Исследования по этимологии и семантике. - С. 372-379.

²⁵ Этот перечень возводится И.Н. Данилевским к распространенному в Средние века делению истории на шесть «веков» или «возрастов». См.: Данилевский И.Н. Повесть временных лет. Герменевтические основы изучения летописных текстов. - М., 2004. - С. 225-230.

²⁶ Гимон Т.В., Гиппиус А.А. Русское летописание в свете типологических параллелей (к постановке проблемы) // Жанры и формы письменной культуры средневековья. - М., 2005. - С. 174-200.

²⁷ НПЛ. - С. 104-108. Есть все основания полагать, что и в Начальном своде повествование о древнейшей истории Руси и ее первых князьях составляли цельный, не разбитый на хронологические отрезки рассказ (ср.: Гимон ТВ., ГиппиусА.А. Русское летописание в свете типологических параллелей.

- С. 188).

²⁸ Необходимо отметить, что составитель ПВЛ (равно как и НПЛ) не использует возможность разнести по разным годам события до и после смерти Синеуса и Трувора, хотя в тексте содержится прямое указание на временной разрыв: «По двою же лету Синеусъ умре и братъ его Труворъ» (ПВЛ.

- С. 13).