ОЧЕРК состояния ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ В ЮГО-ЗАПАДНОЙ РОССИИ C ПОЛОВИНЫ XVII ДО КОНЦА XVIII СТОЛЕТИЯ

Успех церковной унии, задуманной польским правитель­ством, руководимой иезуитами и католической клерикальной партией, и провозглашенной на Брестском соборе 1596 года, был рассчитан исключительно с католической точки зрения.

Таким образом, католический и сословный фанатизм по­льского общества способствовал политическому объедине­нию Руси. Только некоторая нерешительность, выказанная русским правительством в половине XVII столетия, была причиною, что вопрос об этом объединении, а вместе с тем и вопрос о существовании церковной унии, не был оконча­тельно решен еще в то время; только благодаря этой нере­шительности Речь Посполитая поплатилась в то время за свой религиозный прозелитизм лишь незначительной относи­тельно частью русской территории, входившей в ее состав. Пользуясь мягкостью русского правительства, чины Речи Посполитой отделались от беды уступкой левого берега Днепра; но зато после заключения Андрусовского договора польское правительство и общество решились провести на­стойчиво и неуклонно раз задуманный план в той части рус­ской территории, которая оставалась в их распоряжении. Провести же этот план было легче теперь, чем в конце XVI столетия. Внутренний состав общества в русских областях изменился значительно и перемена эта произошла не в поль­зу православия. Православное дворянство окатоличилось в первой половине XVII столетия до такой степени, что во' вто­рой половине этого столетия уже немногие дворянские роды исповедовали веру своих предков. Они составляли ничтож­ное меньшинство на провинциальных сеймиках, а в некото­рых областях (например, в Черной Руси, в Подолии) почти совершенно исчезли. Но не только дворянства не стало в ря­ду защитников православия — козачество, оставшееся на правом берегу Днепра, исчезло также весьма быстро после заключения Андрусовского договора и польское правитель­ство могло, наконец, приступить к водворению унии, не опа­саясь грозной для него вооруженной реакции. Действитель­но, с Андрусовского договора по религиозному вопросу замечаем крутой поворот как в законодательстве Речи Посполитой, так и в действительной жизни. Оставленная на время и встретившая серьезные препятствия церковная но­визна опять возводится правительством на степень государ­ственной задачи — опять для шляхетского общества она представляет широкое поприще, на котором дворяне стара­ются, с полной.на этот раз для себя безопасностью, выка­зать ревность к религиозному прозелитизму. Между тем, защитниками православия остаются только те сословия, которые занимали самое невыгодное положение в Речи Пос­политой, были лишены вовсе политических прав и пользова­лись гражданскими правами в весьма ограниченном разме­ре. Сословия эти были: православное духовенство, мещане и крестьяне.

C Андрусовского договора мы замечаем резкую перемену в характере польского законодательства относительно сво­боды православного вероисповедания: постановления сей­мов, гарантировавшие в начале столетия эту свободу, укло­нявшиеся от решения вопроса в его середине, теперь высказываются резко в пользу унии и при каждом возмож­ном случае издают постановления,. все более и более враждебные для православия. Первое постановление, на­правленное в пользу унии, издано сеймом 1667 года, т. е. одновременно с заключением Андрусовского договора; в си­лу этого постановления, духовенство «религии греческой, пребывающей в единении», было освобождено на вечные времена от всех военных повинностей: «постоя, выдачи про­вианта, добавочных квартирных взносов, дневок, подвод и всех вообще военных тягостей и взысканий». Право это, пре­доставленное униатскому духовенству, составляло в то вре­мя важную льготу; уравнивая, с одной стороны, его права с католическим духовенством и дворянством, оно оставляло православное духовенство на уровне податных сословий: ме­щан и крестьян; с другой стороны, оно было сопряжено с важными материальными и нравственными выгодами: пол­ное отсутствие дисциплины в польском войске, своеволие составлявшей его шляхты,— делали из постоя неизбежный источник разорения и неисчислимых обид для хозяина. Шляхтичи, постановившие приведенный закон на сейме, по­нимали прекрасно его значение: при каждом удобном случае они выгораживали свои имения от военной повинности и осво­бождение от нее считали одной из важнейших привилегий своего сословия. За этим первым шагом польские сеймы стали издавать другие законоположения, все более и более враждебные для православия: так, в условия, в соблюдении которых приносил присягу новый король, т. е. в так называ­емые ≪pacta conventa», внесена была статья, относившаяся к православию. По смыслу этой статьи король давал обяза­тельство при первой возможности уладить безотлагательно несогласия, «возникшие от разорения людей греческой рели­гии», и, притом, обещал «имений и духовных должностей греческой церкви не предоставлять лицам недостойным (personis incapacibus), и не дозволять таким лицам пользо­ваться ими по переуступке». В 1669 году статью эту подтвер­дил присягой вновь избранный король Михаил Вишневец­кий, а вслед за тем она вносилась и в «pacta conventa» его наследников: Иоанна III и Августа II. Несмотря на несколь­ко темную формулировку статьи, нетрудно догадаться, что под «успокоением несогласий» разумелось водворение унии на счет православия, а под «лицами недостойными» — пра­вославное духовенство. Многочисленные факты, собранные в актовых свидетельствах, не оставляют сомнения в том, как понимало формулу королевской присяги шляхетское об­щество и какой образ действий в религиозном вопросе пред­писывался королям, иногда лично, подобно Августу II, рас­положенным к веротерпимости и уважению свободы совести своих подданных. Притом, в одно и то же время с вышепри­веденной статьей в законодательство вошло другое законо­положение, весьма отчетливо определявшее взгляд польских дворян на «несогласия греческой религии»: в 1668 году кон­федерация генеральная, в ведение которой во время между­царствия переходила законодательная власть, постановила следующий закон: «Арияне и отступники от католической ве­ры, равно как и от унии, перешедшие в другое вероисповеда­ние, не должны пользоваться покровительством сеймовых конституций, обеспечивающих свободу вероисповедания... к ариянам должно применять раньше об них изданные законы, по первому о том требованию чьему бы то ни было; отступ­ников же вышеупомянутых должно наказывать изгнанием из отечества, если вина их будет доказана судебным по­рядком».

Еще более резкий характер носят постановления сейма 1676 года. На нем положено было уничтожить силу послед­него оплота православия — церковных братств. Важнейшее преимущество братств заключалось в так называемых став­ропигиальных грамотах, пожалованных им разновременно константинопольскими патриархами. На основании этих гра­мот братства изъяты были от всякой зависимости от мест­ных епископов и митрополитов и подчинялись прямо духов­ной власти патриарха. Теперь, когда епископы могли или перейти в унию, или быть замещены униатами по распоряже­нию короля, независимость от них, обеспечивавшая самосто­ятельность братств в делах веры, составляла для последних вопрос жизни или смерти. Сейм обратил внимание на эту гарантию, издавна обеспечивавшую братства, и решился уничтожить ее. Постановлен был закон, по которому ставро­пигиальным братствам воспрещалось сноситься с патриар­хом и предоставлять на его решение дела, касавшиеся веры. Братства должны были подчиниться местным епископам, а в случае нежелания исполнить это требование, должны были предоставлять спорные религиозные вопросы на обсуждение гражданских судов,— «дело невиданное от начала веков»,— по словам Виленского братства. Сверх того, сейм постановил правило, по которому запрещено было православным всех сословий, под опасением смертной казни и конфискации имуществ (sub poena colli et Confiscationis bonorum), отлу­чаться за границу Речи Посполитой или приезжать из-за границы; старостам и комендантам пограничных крепостей поручено было следить за исполнением этого закона. Сейм мотивировал свое постановление указанием на то обстоятель­ство, будто православные «под предлогом дел, касающихся религиозных интересов греко-русской церкви, выезжают за границу к Константинопольскому патриарху, и там они извещают врагов (турок) о состоянии дел в Речи Посполи­той... ибо патриарх живет под властью врага креста Господ­ня». Под этим фантастическим предлогом скрывалась весь­ма серьезная цель — воспрещение выезда за границу не только прекращало возможность сообщений церковных братств с патриархом, оно направлено было на разрушение православной иерархии; имея в виду начать сызнова дело установления церковной унии, правительство располагало идти прежним путем и начать дело с переговоров с предста­вителями высшей духовной иерархии православной церкви; рассчитывая на успешный ход этих переговоров, сейм вос­прещением выезда православных за границу и приезда их оттуда обеспечивал расстройство не только православной иерархии, но и вообще упразднение всего клира; если пра­вославные епископы еще раз перейдут в унию, то, при изолировании православия в границах Речи Посполитой, не­возможно будет восстановить отпавшую иерархию, подобно тому, как это случилось за 50 лет прежде, при Сагайдачном; если же православная церковь будет лишена епископов, то некому будет рукополагать священников, и останутся нали­цо исключительно ставленники униатских епископов; таким образом, миряне останутся без духовенства и церквей, и, во­лею-неволею, перейдут в унию. Что вышеприведенное поста­новление сейма служило введением к указанному плану, до­казали последовавшие затем события — немедленно после этого сейма правительство вступило в переговоры с право­славными епископами, а через 3 года был уже созван по делам унии Люблинский съезд.

Не можем определить с точностью, когда правительство начало переговоры с православными епископами. Но ясно, что попытка эта стояла в связи с постановлением сейма; уже в следующем, 1677 году, она принесла некоторые плоды; среди иерархов православных нашлись лица, готовые, ввиду улучшения своего личного положения и приобретения влас­ти, повторить проделку Потея и Терлецкого. Главным руководителем новой комбинации является Львовский пра­вославный епископ — Иосиф Шумлянский, около него груп­пируется небольшой кружок духовных и светских лиц, гото­вых разделить с ним и отступничество, и вознаграждение; по сохранившимся документам мы можем указать не только личный состав кружка, но и те награды, которых добивались его члены за согласие принять унию. Кроме Шумлянского, мы находим имена: Иннокентия Винницкого, нареченного епископа Перемышльского, требовавшего, чтобы по приня­тии унии правительство признало его униатским Пере- мышльским епископом, сместив с этой кафедры униата, Иоанна Малаховского; затем изъявил согласие на унию игу­мен Лиснянского монастыря Сильвестр Тваровский, требуя, впрочем, за данное согласие богатой Овруцкой архиманд- рии. Уневский архимандрит Варлаам Шептыцкий давал так­же согласие на унию, под условием назначения его в коадъюторы Холмской епархии. Наконец, некоторые свет­ские лица, по большей части мещане, члены православных братств — Василий Корендович, Жураковский, Мокрицкий, Кручкевич и Тернавские — обязывались принять унию и распо­лагать других к ее принятию, под условием, что правитель­ство доставит им на сейме дипломы на дворянство. Уже в 1677 году Шумлянский от имени всего кружка обратился к папскому нунцию с изъявлением готовности принять унию, и вместе с тем он представил проект с указанием требований тех уступок и вознаграждений, которых добивались члены кружка за свое участие в деле восстановления унии; упо­мянув домогательства своих соучастников, Шумлянский, конечно, не забыл и себя: он требовал, чтобы в его распоря­жение отданы были, помимо униатского митрополита, Кип- рияна Жоховского, все имения, принадлежащие Киевской митрополии, чтобы, сверх того, ему назначены были имения в качестве Львовского епископа, чтобы папа определил ему от себя особое денежное жалование; кроме того, он требовал сана Киево-Печерского архимандрита, т. е. дохода с имений Киево-Печерской лавры, оставшихся в пределах Речи Посполитой. Относительно приемов распространения унии Шумлянский указывал на необходимость действовать, по мере возможности, осторожно и без огласки; между прочим, он советовал, чтобы латинские духовные не являлись, по крайней мере в первое время, в православные церкви, присо­единенные к унии, для избежания народного волнения, что­бы дисциплина униатской церкви была усилена подчинением епископам базилианских монастырей, управлявшихся отдель­ным протоархимандритом, и чтобы на первое время не уда­лять, под предлогом несоблюдения канонических правил, приходских священников, но, мало-помалу, замещать ва­кантные места лицами благонадежными.

Предложение и проект Шумлянского были сообщены ко­ролю и последний решился воспользоваться ими для оконча­тельного установления унии. Не знаем, преувеличил ли Шумлянский понятие о влиянии своего кружка, или сам ко­роль придал ему чрезмерное значение? Но он возымел наме­рение безотлагательно приступить к делу, устранив даже ту долю осторожности в его ведении, которую советовал сам Шумлянский. Осенью 1679 года опубликован был королев­ский универсал к духовенству и мирянам, как православ­ным, так и униатам: король требовал, чтобы они съехались 24 января 1680 года на торжественный съезд в Люблин для того, чтобы покончить в публичном заседании дело о рели­гиозном разногласии. Отдельные приглашения разосланы были высшим духовным сановникам и ставропигиальным братствам. Очевидно, король полагал, что православные до­статочно подготовлены Шумлянским, и ожидал, что на съез­де они без противоречия примут унию. Потому как король, так и оповещенные им униаты старались придать съезду.по возможности более торжественную обстановку. Между тем, факты не оправдали их надежды. Православное духовенство и братства не только не давали согласия на принятие унии, но они и не подозревали о существовании затеи Шумлянско­го. Предчувствуя, однако, нечто недоброе, они не явились на съезд. Из перечня явившихся лиц, составленного униатским митрополитом Жоховским, мы узнаем, что на съезде из чис­ла православного духовенства не было ни одного еписко­па — явился только наместник Могилевского монастыря Волчацкий, в сопровождении нескольких священников, и то единственно из предосторожности — чтобы, заявив свое при­сутствие, не подвергнуть православных ответственности за ослушание королевскому приказанию. Униатское духовенст­во, съехавшееся в огромном числе в Люблин, торжественно открыло съезд, не обращая внимания на отсутствие право­славных, но рвение его было остановлено; в самый день открытия съезда получены были письма от короля и от пап­ского нунция, заставившие униатов разъехаться по домам: король под разными предлогами приказывал съезду пере-

вести в Варшаву свои заседания, а папский нунций запре­щал католикам и униатам начинать с православными пуб­личные состязания о вере; такая быстрая перемена во взгля­де короля на значение Съезда происходила от того, что он понял, наконец, ошибку, вытекавшую из его поспешности и огласки, которую он старался было придать делу, рассчиты­вая на слишком легкий успех; из заблуждения он был выве­ден фактами, не позволявшими сомневаться в их значении; православные не только не явились на съезд, но успели представить королю дело в истинном его положении; послед­нее совершено было депутатами Луцкого православного братства. Повинуясь королевскому предписанию, луцкие братчики выбрали депутацию из своей среды, но они вручи­ли депутатам под присягой инструкцию, которая не допу­скала мысли о соединении с унией. Депутаты клялись в том, что они будут прилагать все усилия «к сохранению целости церкви святой восточной, состоящей в повиновении четырех восточных патриархов, и что, не соблазняясь ни милостью, ни обещаниями, ни подарками, не уступая страху даже смертной казни, они будут отстаивать все догмы и обряды, от великого до малого, ничего не прибавляя и не упуская, в том виде, как они установлены в православной церкви и из­ложены в инструкции, составленной братством. Депутатами выбраны были самые знатные члены братства: князь Вацлав Четвертинский, двоюродный брат православного луцкого епископа, а впоследствии Киевского митрополита, Гедеона Четвертинского; брацлавский подстолий Даниил Братков- ский (казненный 22 года спустя за преданность правосла­вию) и киевский чашник Андрей Гулевич. Данная им инструкция была подписана 35 православными волынскими дворянами. Подписи эти, равно как и состав депутации, ручались за то, что она будет иметь доступ к королю. Депу­таты этим и воспользовались: вместо того, чтобы ехать в Люблин на съезд, они отправились в Варшаву, предъявили королю свою инструкцию и объявили от имени братств и во­обще православных мирян, что без сношения с патриархами и без их участия, немыслимы для православных никакие сделки в делах веры. Между тем как представления луцких братчиков указывали королю неожиданное для него препят­ствие, тот кружок, на который он возлагал все надежды, не был в состоянии поддержать на съезде затеянного дела. В числе прибывших на съезд мы не встречаем не только име­ни Шумлянского, но также ни одного из его соучастников; явиться на съезд они не могли по многим причинам: Шум- лянский, предлагая нунцию свой проект распространения унии, не скрывал, что дело следует вести тайно, так, чтобы православные не заметили постепенного перехода духовенст­ва в унию; между тем, на съезде переход предполагался гласный и торжественный, что, конечно, должно было не только подорвать всякий успех предприятия, но и указать раз навсегда православным лица в их церковной иерархии, передавшиеся в унию; таким образом, сразу проливался свет на ту мутную воду, среди которой и рассчитывал дейст­вовать Шумлянский. Сверх того, обнаружив свои намерения на съезде, Шумлянский и Винницкий должны были стать сразу во враждебное отношение к некоторым членам униат­ской иерархии: требуемые ими награды могли быть им даны только в ущерб униатским: митрополиту Жоховскому и епис­копу Малаховскому, а последние не были намерены усту­пать без боя своих бенефиций и, прослышав о проекте Шум- лянского, смотрели враждебно и с беспокойством на его затеи.

Представления кружка Шумлянского подействовали, ве­роятно, на папского нунция и на короля, заставили пре­кратить заседания Люблинского сейма и отказаться от намерения проводить дело унии гласно; зато для секретной интриги открывалось широкое поприще, и здесь Шумлян­ский мог развернуть свои способности. Шумлянский, долго пребывая в резиденции короля — Яворове, успел убедить его в пригодности своего плана и даже снискать расположение и поддержку Собеского относительно вопросов, по которым могли у него произойти недоразумения с униатской иерар­хией. Осенью 1680 года Шумлянский известил Жоховского о том, что теперь он готов приступить к унии, что он об этом деле вел продолжительные беседы с королем и снискал его полное одобрение; притом, он намекал на то, что король за­являл неудовольствие против Жоховского «в тех случаях, где мнения последнего могли препятствовать умиротворе­нию». Подготовив таким образом дела, Иосиф Шумлянский, Иннокентий Винницкий, Варлаам Шептыцкий и Сильвестр Тваровский съехались в начале 1681 года в Варшаве и в присутствии нунция приняли унию; здесь же они уладили не­доразумения с представителями униатской иерархии и зару­чились окончательно поддержкой правительства. Для того, чтобы спомоществовать распространению унии, Шумлян­ский, совместно с униатским митрополитом Жоховским, со­ставили новый проект, который и представили на усмотрение правительства. В этом новом проекте, известном под назва­нием «modi concordiae ecclesiarum» (средства к примирению церквей), составители требовали, чтобы правительство не только подтвердило все права и привилегии, раньше пожало­ванные униатам, но чтобы оно уравняло совершенно права униатского духовенства с католическим; они требовали мест в сенате и в трибуналах для униатских епископов, участия униатского духовенства в сеймиках, неподсудности униатов по делам, касающимся веры, светским судам и т. п. Эта за­писка, равно как и проект, составленный раньше Шумлян- ским, были рассмотрены особой, назначенной королем для этой цели, комиссией и выраженные в них требования полу­чили почти полное удовлетворение, за исключением таких прав, раздача которых зависела от сейма, но о доставлении которых король обязался хлопотать на ближайшем сейме, все остальные пункты обоих проектов были приняты и утвер­ждены королем и сенаторами.

Наконец, в заключение, Шумлянский вручил правитель­ству записку, в которой подробно излагалась вся программа дальнейшего распространения унии. Главным условием этой программы Шумлянский полагал тайну: он требовал, чтобы акт принятия унии им и его сподвижниками хранился в ар­хиве, и ни в каком случае не подвергался бы публикации; необходимость тайны он мотивировал следующими указани­ями: низшее духовенство, православные дворяне и церков­ные братства немедленно составят между собой союз во всех епархиях для противодействия унии и будут ей сопротивлять­ся до последней крайности; они могут искать поддержки и покровительства у иностранных держав; духовенство бу­дет на исповеди укреплять в вере мирян; в крайности, пра­вославные будут бежать за пределы Речи Посполитой, даже в Турцию, «ибо под тиранским ярмом турок они предпочтут поселиться, пользуясь там свободой вероисповедания»; пра­вительство же не найдет средств для распространения унии, так как при возрастающем раздражении нечего и думать о миролюбивом убеждении, а на насилие теперь трудно было бы полагаться среди военного времени и при общей солидар­ности всех православных; таким образом, по мнению Шум- лянского, дело, при огласке его, могло бы кончиться только избиением пастырей-униатов. Потому Шумлянский совето­вал сделку держать в тайне, а между тем употреблять дру­гие средства: уравнять во всех правах униатское духовенст­во с католическим и подтвердить это уравнение сеймовой конституцией; назначать частые соборы и съезды для униат­ского духовенства и, как будто игнорируя различие между православными и унией, присутствие на съездах сделать обязательным для православных духовных, под страхом лишения должностей за неявку; преследовать духовные ли­ца, несогласные принять унию, путем административным: лишать их должностей и применять к ним законы, постанов­ленные о бунтовщиках, наконец, употребить все усилия Для того, чтобы обратить в унию православных дворян и более видные лица из числа членов православных братств.

Программа эта была целиком принята польским прави­тельством, и с 1681 года,, в течение 30 лет, против правосла­вия направляются враждебные действия по начертанному в ней плану. Православие, успешно выдержавшее в течение XVII века натиск, веденный путем насилия, теперь подверга­ется более опасному нападению. Враги прикрывают свои действия тайной, недомолвками, умышленным непониманием терминов, неясностью положения лиц и партий, они не тре­буют общего согласия на унию и тем не дают возможности гласного протеста — борьба размельчается на бесконечный ряд отдельных случаев и отдельных административных пре­следований и поощрений; но как в тех, так и в других никог­да не выставляется наружу главная их побудительная причина: согласие или несогласие на унию; напротив того, она тщатель­но прикрывается посторонними обстоятельствами, личными побуждениями, требованиями канонического права и т. п. При­нявшие втайне унию православные епископы и духовные — скрывают свое отступничество и требуют себе повиновения от духовенства и паствы во имя сана, которым они облечены были по чину православной церкви; не повинующихся им судят, удаляют от должностей не за разногласие по делам веры, а за сопротивление властям, постановленным право­славной церковью; правительство и дворяне оказывают дея­тельную помощь этим лжепастырям и объясняют свои действия, в случае жалоб обиженных или вмешательства русского правительства, утверждая, что они не только не преследуют православия, но, напротив того, прилагают уси­лия к водворению порядка и упрочению церковной власти в православной церкви по просьбе православных же пастырей. Лицемерие укореняется до такой степени, что все власти как будто забывают отличие между униатами и православными, и названия: уния, дизуния, схизма совершенно исчезают из административного лексикона почти до половины XVIII сто­летия. Центральное правительство и второстепенные власти, трибуналы и гродские суды, помещики и их управляющие знают только, что есть пресвитеры и миряне ≪ritus graeci», но отличий между исповедующими эту веру не замечают. В многочисленных документах, относящихся к этому време­ни, нет возможности решить, когда дело идет о православ­ном, и когда об униатском духовенстве, и только по гонениям и оскорблениям, сыпавшимся на одних лиц, и по милостям, расточаемым в пользу других, мы можем догадываться о беспрестанной, замаскированной работе в пользу унии.

Опустив таким образом завесу на свои действия, при­верженцы унии принялись беспрепятственно за дело, не опасаясь ни серьезной и обширной реакции со стороны пра­вославных, ни заступничества за них России; напротив того, последнее они умели обратить в свою пользу и употребить как орудие к уничтожению провославной иерархии. По Мос­ковскому договору, заключенному с Россией в 1686 году, польское правительство обязалось оставить неприкосновен­ными православные епископии: Луцкую, Галицкую, Пере- мышльскую, Львовскую и Белорусскую. Но в определении этих епископских кафедр оно ясно руководилось принятым им планом действий: 4 из них находились уже в руках тай­ных униатов: Львовской и, соединенной с ней, Галицкой управлял Иосиф Шумлянский, Перемышльская была отдана Иннокентию Винницкому, Луцкая — после избрания князя Гедеона Четвертинского в митрополиты киевские — доста­лась брату Иосифа Шумлянского — Афанасию. Оставалась одна отдаленная Белорусская епархия, которой суждено бы­ло, правда, со значительными перерывами, просуществовать до самого падения Речи Посполитой. Но епископы белорус­ские не были в состоянии руководить делами православной церкви на всем пространстве литовско-русских земель, тем более, что они встретили в этом отношении препятствие со стороны православной Киевской митрополии, оспаривавшей у белорусских епископов власть над ближайшей даже к ней территорией, как это увидим подробнее в рассказе о бело­русском епископе, князе Сильвестре Четвертинском.

Разрушив таким образом православную иерархию, заняв ее епархии в качестве православных, тайные униаты восполь­зовались и другой статьей Московского договора: в силу этой статьи Киев был уступлен России на вечные времена — следовательно, митрополит православный должен был пре­бывать вне границ Речи Посполитой и подчиняться духовной власти Московского патриарха. Обстоятельством этим вос­пользовалась, в качестве мнимых ревнителей старины, уни­атская интрига; будто отстаивая зависимость Киевской церкви от патриарха Константинопольского, лжеправослав­ные епископы потребовали отделения от Киевского митро­полита и назначения отдельного духовного архипастыря, но не желая, с другой стороны, нарушать права униатского митрополита, претендовавшего также на титул митрополита Киевского, они ограничились назначением особого, будто для православных, «администратора (блюстителя) Киевской митрополии»; должность эта поручена была, согласно обе­щанию, данному еще до перехода в унию, Иосифу Шум- лянскому. Уже несколько раньше он получил от короля диплом на звание Киево-Печерского архимандрита и вве­ден был во владение богатыми имениями, принадлежав­шими Киевским митрополитам и Киево-Печерской лавре* оставшимися в пределах Речи Посполитой; он пользовался ими до смерти (1708) и передал их во владение своим на­следникам по кафедре — уже явным униатам.

Упрочив за собой власть над православным духовенст­вом, находившимся в пределах Речи Посполитой, Иосиф Шумлянский принялся деятельно за водворение унии, со­гласно начертанному им плану. Продолжая с удивительным бесстыдством выдавать себя за православного, уверяя в этом письменно и Константинопольского патриарха, и рус­ское правительство, он испрашивал их содействия для того, чтобы воспретить Киевским митрополитам вступаться в управление православной церковью в пределах Речи Поспо­литой, так как по воле польского правительства управление это поручено ему. Вместе с тем он, со своей стороны, упо­треблял все усилия для того, чтобы разорвать всякую связь между подведомственным ему православным духовенством и Киевской митрополией: он обратился с окружным посла­нием к дворянам, приглашая их оказать ему содействие и принудить священников, занимавших приходы в их селах, признать над собой власть Шумлянского и подчиниться рас­поряжениям назначенных им наместников; затем всех свя­щенников и монахов, приверженных к Киеву и не желавших подчиниться его власти, он предавал проклятию, отдавал под суд, заключал в темницы, лишал приходов и конфиско­вывал их имущества; наместники его разъезжали по приходам, отбирали от священников антиминсы и св. миро, выданные киевскими митрополитами, и передавали эти предметы Шум- лянскому, который публично над ними ругался и плевал на них; взамен же они выдавали новые, сбирая по этому слу­чаю особую денежную плату.

Следуя такому образу действий, Шумлянский пользовал­ся весьма деятельной поддержкой правительства, подкреп­лявшего постоянно его власть административными распоря­жениями, а также горячим сочувствием и содействием дворян. Правительство, как будто стараясь только водво­рить правильный порядок в иерархии православной церкви, будто не понимая истинного значения деятельности Шум­лянского, стало поддерживать его распоряжения всеми, за­висевшими от него, мерами в тех областях, где большинство народонаселения принадлежало еще к православию; и в то же время оно принимало решительные меры в пользу унии и к искоренению православия там, где обстоятельства каза­лись более благоприятствовавшими его целям. Так, король стал раздавать церковные должности и бенефиции, бывшие в его распоряжении, исключительно тем лицам, о сочувствии которых к унии он был удостоверен Шумлянским; в актовых свидетельствах можем указать резкий пример такого образа действий: в 1681 г. богатая Овруцкая архимандрия была от­дана королем сообщнику Шумлянского, Сильвестру Тваров- скому, несмотря на то, что братией и мирянами православ­ными выбран был в овруцкие архимандриты инок, преданный православию, Иннокентий Монастырский; последний решил­ся не допускать Тваровского к занятию должности; но ко­роль обратил серьезное внимание на это дело; против Монастырского, под видом частных исков, возбуждено было юридическое преследование, притом явились угрозы против личной его безопасности; он должен был удалиться в Киев, после чего король обратился с грозным универсалом к пра­вославным дворянам воеводств: Киевского, Брацлавского и Черниговского, предписывая им не вступаться в дело об Ов- руцкой архимандрии и не поддерживать Монастырского, угрожая в противном случае объявить не повинующихся его приказанию врагами отечества и взыскать с каждого из них штраф в 50 000 злотых. Вместе с тем король отправил пись­мо к Киево-Печерскому архимандриту Иннокентию Гизелю, требуя, чтобы он выдал церковные сосуды, облачения, доку­менты и казну, принадлежавшие Овруцкой архимандрии и увезенные Монастырским в Киев, и чтобы подвергнул по­следнего судебной ответственности за незаконное будто при­своение себе титула Овруцкого архимандрита. Между тем, в ожидании исхода дела, он пополнил доходы Тваровского привилегией, дозволявшей ему вести беспошлинную торгов­лю солью в пределах Речи Посполитой. Впоследствии, после смерти Тваровского, король, по рекомендации Шумлянского, передал Овруцкую архимандрию светскому лицу — Климен­тию Домарадзкому, несмотря на то, что, по существовавшим законам, последний не имел права занимать высшую церков­ную должность, так как он не принадлежал к дворянскому сословию; тем не менее, Домарадзкий был рукоположен в пресвитеры Шумлянским и занял архимандрию; о выборе его братией на этот раз не было и речи. Раздавая высшие духовные должности приверженцам унии, правительство за­ботилось не менее и отом, чтобы лица эти были по возмож­ности лучше обеспечены доходами и имениями, с другой же стороны, оно конфисковало при каждом удобном случае имущество, принадлежавшее православным духовным и монастырям. Выше было уже указано на переход имений Киевской митрополии и Киево-Печерской лавры в руки Шумлянского, факт этот был далеко не исключительным яв­лением; основываясь на том же предлоге, т. е. указывая на уступку Киева России по трактату на вечные времена, прави­тельство, немедленно после заключения договора, объявило, что оно считает все имущества киевских монастырей, остав­шиеся в пределах Речи Посполитой, вакантными, т. е. остав­шимися без владельца, и стало раздавать их по своему усмотрению различным лицам и учреждениям; большинство этих имений было передано униатам, другие пожалованы были особыми привилегиями дворянам; наконец, эти послед­ние захватили многие монастырские имения без всякой гра­моты и-оставили их беспрепятственно в своем владении, при­чем дворяне обращали мало внимания на то, принадлежит ли известное имение одному из киевских монастырей или та­кому монастырю, который остался в границах Речи Поспо­литой. Таким образом, отчасти путем административных распоряжений, отчасти путем захвата, в руки униатского ду­ховенства и дворян-католиков перешли богатые поместия, принадлежавшие монастырям: Киево-Михайловскому, Киев­скому Пустынно-Николаевскому, Киевскому Братскому, Me- жигорскому, Дерманскому, Дубенскому и т. д.

При этом ясен был расчет правительства: стеснить пра­вославное духовенство в материальном отношении и вместе с тем манить его в унию богатыми бенефициями, предостав­ляемыми униатам.

Действуя административной властью весьма решительно в отдельных случаях, правительство не забывало и общих законоположений, клонившихся к той же цели. Так, на сейме 1699 года изданы были два новых закона, носивших следы ясно враждебного отношения к православию. На сейме этом подтверждены были все привилегии, пожалованные раньше униатам и, сверх того, издан новый закон, которым «мещане, правдивые униаты, объявлены⁴исключительно способными к занятию выборных магистратских должностей», от которых православные навсегда устранялись. На том же сейме чины Речи Посполитой рассуждали об устройстве Подолия, воз­вращенного от Турции по Карловицкому трактату; при этом случае, определяя права жителей этого воеводства, сейм по­становил закон, по которому православным запрещено было селиться в Каменце, наравне с евреями. Приводя в исполне­ние это сеймовое постановление, комиссия, назначенная ко­ролем для приема города, опечатала все православные церк­ви и одну из них — церковь св. Иоанна — передала униатам. При этом случае произошло странное столкновение комиссаров с Шумлянским: последний, не дожидая комиссии, явился ра­ньше ее членов в Каменец, в сопровождении надворной сво­ей хоругви, и стал принимать православные церкви в свое ведение, но вслед за ним приехали комиссары, и, не зная о существовании его интимной сделки с правительством, объя­вили его действия противозаконными и заставили его уда­литься, угрожая, в противном случае, употребить военную силу; затем они решили представить дело на обсуждение сейма и подвергнуть Шумлянского ответственности перед военным судом, как нарушителя безопасности крепости. Конечно, после разъяснения дела излишняя ревность комис­саров унялась и церкви были переданы епископу, который подвергался опасности расстреляния, если бы оказался действительно православным.

Сколько однако ни были враждебны православию все ис­численные административные распоряжения и законодатель­ные постановления правительства, они дают только слабое представление о том горестном положении православной церкви, в котором она находилась в Речи Посполитой с пос­ледней четверти семнадцатого столетия; самые чувствитель­ные и нестерпимые преследования православное духовенство и миряне должны были выносить от дворян, старавшихся повсеместно, наперерыв один перед другим, заявить свой религиозный прозелитизм. При том государственном устрой­стве, которое составляло отличительную черту Речи Поспо­литой, при неограниченном полновластии дворянского сосло­вия, при отсутствии исполнительной власти и полицейских учреждений и при том низком уровне просвещения, на кото­ром стояла тогда масса дворянского сословия, религиозное рвение могло выразиться только в одной из тех форм фана­тического самодурства и безобразного насилия, среди кото­рых медленно разлагалось шляхетское общество в течение двух последних столетий существования Речи Посполитой. Тяжело было положение православных, когда они сделались мишенью для шляхетского своеволия, и положение их было тем тяжелее, чем гнет со стороны дворян, хотя повсемест­ный, но не вытекал из строго определенной программы, не был однороден и не давал, таким образом, возможности ни предугадать грозившую в каждом отдельном случае опас­ность, ни принять известный, определенный образ действий для того, чтобы ее миновать или оказать ей противодейст­вие. В каждой данной местности судьба православного свя­щенника и его прихожан зависела от расположения духа, каприза или корыстолюбия владельца села или местечка; но, умилостивив последнего, православные далеко еще не были безопасны: дворянин-сосед, партия проходивших жолнеров, настоятель ближайшего католического костела, иногда прос­то проезжий шляхтич, вдруг неожиданно воодушевлялись фанатическим рвением и, в виде нечаянной грозы, обрушива­лись на несчастный приход; факты же, которыми выража­лось это рвение, не удовлетворяли требованиям самой эле­ментарной нравственности. Среди огромного количества яктовых свидетельств, подтверждающих все вышесказанное, укажем некоторые примеры, для того, чтобы представить наглядную характеристику положения, в котором находи­лась православная церковь в описываемое время.

В значительной части случаев гонение, воздвигаемое шляхтичами на православие, помимо религиозного фанатиз­ма, находило побуждение и в своекорыстии: грабеж церков­ного имущества, захват земель церковных или присвоение себе имущества, принадлежавшего православному духовен­ству, составляли немаловажный мотив, подвигавший дворян на душеспасительные, по их мнению, подвиги; они не прочь были соединить приятное с полезным и, разрушая «схизму», увеличить на ее счет свое личное состояние, прикрыв грабеж благочестивым предлогом. Так, например, дворяне, жившие ближе к Киеву, не удовлетворились доставшейся им, в силу королевских привилегий, долей имений киевских монасты­рей; они, под предлогом противодействия влиянию киевского духовенства, врывались в имения, оставшиеся еще нероздан- ными или лежавшие за рубежом Речи Посполитой, и произ­водили всевозможные насилия: грабили имущество монас­тырское, увечили и били братию, причетников, монастырских крестьян и т. п. Из перечня обид, причиненных пограничны­ми шляхтичами Киево-Братскому монастырю, мы узнаем, что в течение 30 лет (1727—1757) пограничные шляхтичи врывались более 20 раз через границу в имения, принадле­жавшие этому монастырю, и производили всевозможные бес­чинства. Один из таких набегов подробно описан в жалобе игумена киевского Кирилловского монастыря Евстратия Самборовича. Из жалобы этой узнаем, что в 1713 году дво­рянин Александр Щеневский, вооружив значительный отряд людей и пригласив соседа, Александра Шумлянского, также с вооруженной толпой слуг и крестьян, отправился в поход на село Андриевку, принадлежавшее Кирилловскому монас­тырю; явившись на рассвете, союзники вбежали в село и стали рубить и стрелять по всем встречным, нанесли тяже­лые раны монаху Бонькевичу, изрубили монастырских слуг и крестьян и ограбили все движимое имущество монастыр­ское и монастырских подданных.

Если из указанных фактов явствует, что ни русская гра­ница, ни покровительство русского правительства не могли удержать буйных шляхтичей, то последние, конечно, еще ме­нее стеснялись в пределах Речи Посполитой; здесь грабежи церквей и духовенства и захват церковной земли составляют самое обыкновенное явление; так, например, жолнеры пан- цырной хоругви нападают ночью на церковь в селе Хлупля- нах, выбивают в ней двери и уносят не только церковное имущество, но и частное, сложенное в церкви для большей безопасности прихожанами. Так, шляхтичи Гуляницкие и Минцовские захватывают, без всякого права, имущество, от­казанное по завещанию в пользу Кременецкого братства, и обращают его в свою личную пользу. Более другого имуще­ства подвергались захвату со стороны шляхтичей церковные и монастырские земли: так, мы встречаем жалобу игумена Белостоцкого монастыря (на Волыни) Феодосия Подоль­ского на дворянина Шимона Жабокрицкого о том, что он объявил своей собственностью земли, издавна принадлежав­шие монастырю, и, если встречал братию или монастырских слуг на этих землях, то стрелял в них, рубил саблей и наносил им тяжелые побои; вслед за тем он захватил монас­тырскую мельницу и объявил монахам, что, в случае сопро­тивления, он будет стрелять в них при каждой встрече. У другого волынского монастыря, Перекальского, земли бы­ли отняты дворянами Чеконскими; когда игумен отправился пахать свое поле, то туда же приехала Чеконская, приказа­ла слугам прогнать плуг монастырский и сама, выскочив из коляски, стала бить игумена и вцепилась ему в бороду. В Овруче доминиканские монахи присвоили себе не только пахотные земли, принадлежавшие православному монасты­рю, но приказали обнести оградой, присоединяя к своей усадьбе, места, принадлежавшие монастырю, в самом горо­де, и в том числе место, на котором была построена православная церковь; захват этот сопровождался, по обык­новению, грабежом движимого имущества и личными оскорб­лениями. В Остроге городской подстароста Ледуховский отнял у православной церкви св. Николая земли, отказан­ные в пользу ее еще в XIV столетии князем Даниилом и кня­гиней Василисой Острожскими, и приказал вырубить лес, принадлежавший этой церкви; когда же протоиерей Терпи- ловский обратился ж нему с представлениями и указал на свои права, то Ледуховский, не оспаривая последних, отве­тил: «я волен отнять у церкви то, что ей пожаловано моими предшественниками», и оставил земли в своем пользовании. В окрестности Острога владелец села Загаец, дворянин Блендовский, отнял земли у Загаецкого монастыря, отка­занные его основательницей, Региной Боготиновной Ярмо­линской; он приказал разрушить межи и межевые знаки, отделявшие эти земли от его собственных, истребил мо­настырский лес, и завладел рыбными ловлями, угрожая мо­нахам побоями в случае сопротивления с их стороны. ГВ местечке Брагине церковные земли, отписанные некогда^ пользу церкви св. Николая князьями Вишневецкими, были захвачены владельцем соседнего села Глухович, дворянином Шукштой, и когда настоятель, священник Иоаким Давидо­вич, явился на свое поле, то Шукшта отправил туда же, в сопровождении толпы слуг, священника своего села униата Бернацкого; последний напал на Давидовича, повалил его на землю, истязал его всячески, рвал у него волосы и бороду и прогнал с церковного поля. Еще чаще встречаются факты самого бесцеремонного грабежа личного имущества право­славных священников: шляхтичи-помещики отбирают хлеб, скот, повозки, лошадей, одежду и вообще всякое движимое имущество, то врываясь в дома священников, то нападая на них при встрече на дороге; на всякие же требования возвра­та они отвечают угрозами, оскорблениями и побоями; по временам отряд проходящих жолнеров, соображая, что в доме священника можно найти поживу, немедленно врыва^ ется с обнаженными саблями, грабит все, что попадется под руку, остальное истребляет, домашним наносит побои и уве­чья и, совершив подвиг, спокойно отправляется в дальней­ший путь.

Корыстные цели далеко, впрочем, не составляли единст­венного мотива, побуждавшего шляхту к преследованию православного духовенства; мы встречаем еще в большем количестве случаев оскорбления или обиды православного духовенства, не сопряженные с желанием завладеть его иму­ществом. В этих случаях действует уже чистый фанатизм ре­лигиозный, выражающийся в формах, соответствовавших нравственному и умственному уровню той среды, в которой он проявлялся. По основному началу каждого аристократи­ческого общества, члены его признают право обсуждения и свободного действия только за членами своего сословия; всякое несогласие низших сословий с мнением сословия при­вилегированного есть в глазах последнего противозаконие, и если аристократическое сословие не сдерживается другими общественными элементами, то оно готово всеми мерами стремиться к подавлению несогласия и к установлению в каждом данном вопросе своего образа мыслей путем наси­лия. Смешивая и отождествляя, умышленно или неумышлен­но, интересы своего сословия с интересами всего общества и государства, судьбами которого ей удалось овладеть, ари­стократия готова всегда признать врагами общественного спокойствия и порядка те лица, учреждения или сословия, которые не повинуются беспрекословно всем требованиям господствующего класса: она готова преследовать их как врагов отечества, как лиц, не имеющих права пользоваться покровительством закона; если притом масса господству­ющего сословия усвоила только весьма слабую степень ци­вилизации и развития, то преследование является со всеми признаками личного произвола и непонимания самых прос­тых правил уважения человеческой личности. На такой сте­пени развития находилось именно дворянское сословие в Ре­чи Посполитой в описываемое время, когда несогласие по религиозному вопросу побудило его направить преследова­ние против православного населения края; каждый дворя­нин не допускал возможности, чтобы люди недворянского происхождения могли рассуждать о вопросах, касавшихся хотя бы только собственной совести, иначе, чем рассуждали шляхтичи на сеймах и сеймиках. Противодействие унии, которую одобрило и поддерживало дворянское сословие, каждый дворянин считал противозаконней, бунтом и считал себя вправе распорядиться с каждым православным как с лицом, стоящим вне законов. Не удивительно потому, если мы насчитываем в актах бесчисленное количество свиде­тельств о самых варварских поступках, не вызванных, по-видимому, никакой причиной, жертвами которых были повсеместно православные, особенно духовные лица. По­ступки эти, повторяясь на пространстве обширной террито­рии и в течение весьма продолжительного времени, не выте­кали из строго обдуманного плана действий; они имели основание гораздо более прочное — во всем внутреннем складе Речи Посполитой, в полновластии дворянства, в его слабом развитии и в полном на него влиянии езуитского ор­дена. Факты, вытекавшие из такого положения дела, пред­ставляют тем не менее самую печальную картину. Каждый православный, особенно духовное лицо, был ежеминутно в опасности подвергнуться самым бесчеловечным оскорблени­ям и обидам: встречался ли шляхтич с священником на рын­ке в городе, он, под первым попавшимся предлогом или даже вовсе без предлога, заводил ссору и наносил ему пуб­лично побои; увидел ли помещик, что священник занимается беседой с крестьянами, он бросался на него, опрокидывал на землю, бил каблуками и палкой, рвал у него волосы; на­ткнулся ли пан на жену священника, скупавшую провизию на базаре, он чувствовал обязанность отпустить ей, без вся­кого повода, несколько ударов нагайкой; иной раз шляхтич, напившись, бегал по городу с обнаженной саблей и для потехи пробовал силу удара на попавшемся священнике. Если оби­женные пытались остановить обидчика указанием на свое духовное звание, то шляхтич отвечал нахально, что только католические ксендзы — дворяне и им он обязан оказывать почтение — «попы же — мужики» и потому им нечего ссы­латься на свой духовный сан^[CCXVII]. В доме у себя священник был гак же мало безопасен, как и вне его; под пустым предлогом, чаще без всякого предлога, помещик или помещица врыва­лись в его дом, били и истязали как самого священника, так и членов его семейства, расточали оскорбления и бранные слова, нередко заключали хозяина в свою дворовую тюрьму и держали в ней по произволу, или дозволяли, для большего, но их мнению, посрамления," совершать все эти бесчинства над священником еврею-откупщику.

Вот, для примера, несколько более подробных рассказов: в селе Врублевцах, в окрестности Каменца, помещик Кобель- ский старался всеми средствами выжить из села священ­ника; однажды, напившись, он вызвал последнего на улицу и, сидя верхом, схватил его за одежду и потащил за село; здесь он рвал ему бороду, пытался огрубить ее саблей, нанес несколько ран и ударов как самому священнику, так и его жене, прибежавшей молить о пощаде, и отпустил только тог­да, когда священник обещал ему уплатить 10 талеров выку­пу; но этим дело не кончилось; Кобельский несколько раз возобновлял нападения и заставил священника сначала скрываться у прихожан и, наконец, совершенно бежать из села. В селе Скородном, в Полесьи, помещик Прушинский долго преследовал приходского священника своего села — Иосифа Загоровского, заставляя его служить в церкви со­гласно со своими указаниями (т. е., вероятно, по униатскому ритуалу); встречая упорное сопротивление с его стороны, он несколько раз страшно его истязал перед церковью и, нако­нец, прогнал из села, ограбив все имущество. Изгнанный священник нашел приют в соседнем селе Медвидне у право­славного дворянина Федора Павши; но обстоятельство это еще более раздражило Прушинского, постоянно враждовав­шего с Павшей; он приказал своей дворне поймать священ­ника на дороге и привести в свой двор; здесь он его посадил в тюрьму, приказав надеть ему на шею «гусак» (т. е. толстое бревно, сложенное из двух половин, с вырезкой для шеи). Узнав о случившемся, сын священника успел пробраться в тюрьму и несколько облегчил снаряд, в котором отец зады­хался; тогда Прушинский схватил сына и избил его до такой степени, что его замертво унесли домой, отцу же, сверх «гу­сака», приказал надеть кандалы и в таком состоянии морил его голодом и холодом две недели, пока не принудил прине­сти в церкви присягу в том, что священник не удалится бо­лее из села и во всем подчинится требованиям помещика. Нередко дворяне простирали истязания до того, что причи­няли смерть своим жертвам; вот, для примера, подобный случай: по дороге из Острога ехал в сопровождении своей дворни дворянин Криштоф Манецкий; путь его пролегал че- рез село Вельбуйное, в котором в приходской православной церкви случился в этот день храмовой праздник. Увидев сте­чение народа и узнав в чем дело, Манецкий возгорелся фа­натическим рвением; он въехал верхом в толпу, вышедшую из церкви, и, заметив среди народа священника, Стефана Петрыковского, направил на него коня и, опрокинув на зем­лю, стал бить плашмя саблей; только окружавшие прихожа­не успели освободить из его рук священника и отвести до­мой; однако Манецкий не ограничился первым нападением, он подъехал к дому священника и, увидев, что двери крепко заперты изнутри, поместился у окна и стал стрелять в ком­нату из лука; упражнение это он продолжал до тех пор, пока одна из стрел не засела в глазу священника. Пока несчаст­ный мучился в предсмертных судорогах, Манецкий уселся писать от его имени себе же самому квитанцию, в которой священник будто заявлял, что не имеет к нему никакой пре­тензии и считает Манецкого непричастным в своей кончине. Затем он заявил эту квитанцию в ближайшем гроде и. спо­койно отправился в дальнейший путь.

Среди таких отношений дворян к представителям право­славия, конечно, нельзя было ожидать со стороны первых уважения и к православной святыне; действительно мы встречаем в актах многочисленные свидетельства о нападе­ниях на церкви, о прекращении в них богослужения вслед­ствие буйных поступков шляхтичей, о разрушении право­славных кладбищ и т. п. Так, например, в Овручском повете вооруженная панская челядь, отправившись на заезд против помещика-соседа, овладела церковью в его имении, селе Квасовой, расположилась в ней ночевать, раскладывала ко­стры и разводила огонь в самом здании, и, удаляясь на дру­гой день, ограбила его совершенно. В селе Ласках, в окрест­ности Овруча, жолнеры панцырной хоругви ворвались с оружием в дом священника и принялись его истязать; спаса­ясь от них, священник искал убежища в церкви, но жолнеры последовали за ним и у алтаря разрубили ему голову. Далее встречаем рассказы о том, как помещики врываются верхом и с оружием в сопровождении толпы слуг в церкви, прерыва­ют богослужение, заводят ссоры с священниками, произно­сят ругательства, стреляют и рубят в церкви священников, причетников и прихожан. Владельцу одного села, находяще­гося вблизи Кременца, понадобился строевой материал; он отправил работников на православное кладбище, бывшее в Кременце у Воскресенской церкви, приказав им разбить над­гробные плиты и кресты и перевезти их в свое имение. Дру­гому дворянину понадобился сад в итальянском вкусе,— он приказал в своем имении разрыть могилы на православном кладбище, выбросить кости покойников, сравнять местность и засадить ее деревьями по придуманному им плану и т. д.

В ряду преследований, испытанных в то время право­славным духовенством от шляхтичей, есть еще две характе­ристические черты, постоянно встречающиеся и тяжело отзывавшиеся в повседневном быту священников — это из­гнание их помещиками из приходов и требование отбывания барщины в пользу помещика. Так, в окрестности Кременца, владельцы села Яськовец, дворяне Блендовские, потребова­ли от приходского священника, Иоанна Гостынского, уплаты 25 талеров или отбывания барщины; когда священник от­клонил это требование, они изгнали его из села и обратили в свою пользу собранный им хлеб, огородные овощи и все его движимое имущество и нанесли ему тяжелые побои, ког­да он явился просить о возврате пограбленного. Сверх того, помещики чувствовали себя вправе, по своему усмотрению, распределять приходы, треббвать от священников видоизме­нений и прибавлений в литургии, и вообще вмешиваться в богослужение и в дела церковного благочиния. Так, мы встре­чаем тяжебное дело между благочинным и подведомствен­ным ему приходским священником, в котором шляхтич, управлявший имением, вмешивается в дела церковного свойства, берет под свое покровительство приходского свя­щенника, ясно нарушившего канонические правила, осво­бождает его от ответственности перед церковной властью, наносит благочинному, настаивавшему на своем праве, ос­корбления и побои и подвергает его ответственности перед светским судом, возводя на него ложные обвинения. В дру­гом случае встречаем тяжбу между двумя мелкопоместными владельцами одного села, из которой видим, что один из них, в досаду противнику, принудил приходского священни­ка поминать себя на эктении. Среди ссоры, возникшей между управлявшим Чернобыльским имением дворянином Польчевским и приором доминиканского Чернобыльского монастыря, известным своим буйством, патером Баранов­ским, последний отлучил Польчевского от церкви; приводя в исполнение это отлучение, он не удовлетворился прекраще­нием богослужения в костеле, но приказал запереть также все православные церкви в Чернобыльском имении и не до­пустил в течение известного времени ни звонить в колокола, ни отправлять в них богослужение. Тот же Барановский принудил членов православного братства присутствовать при похоронах, крестных ходах и других торжественных обрядах в католической церкви. Подобное указанному лише­ние прихожая возможности присутствовать при богослуже­нии и исполнять религиозные обряды повторялось весьма часто вследствие вражды между помещиками; так, управля­ющий Дымерским староством Смигурский, вследствие несо­гласий с соседним помещиком Искрицким, запретил дымер- скому приходскому священнику: допускать к исповеди и св. причастию крестьян села Дымидова, принадлежавшего к Дымерскому приходу, дозволять им ходить в церковь, а также совершать в Дымидове какие бы то ни было требы; таким образом, дымидовские крестьяне лишены были воз­можности крестить младенцев, вступать в брак, напутство­вать больных и хоронить умерших. Другой помещик не до* пускал вовсе священника в свое село и побоями заставил его отказаться от исполнения треб в части своего прихода и т. д.

Подвергаясь беспрестанно указанным обидам и оскорбле­ниям, православное духовенство не находило защиты в судебных учреждениях, в которых судьями были те же шляхтичи; редкая жалоба доходила в суд и то разве в таком случае, если сам священник принадлежал к дворянскому сословию или если обида ему причинена дворянином-сосе­дом, и помещик того села, в котором жил священник, нахо­дил полезным для своих интересов учинить иск; но и в таких случаях правосудие не доставляло истцу никакого удовлет­ворения и по большей части навлекало на него лишь новые гонения. Так, гродский Луцкий суд рассматривал жалобу острожского протоиерея Андрея Терпиловского на дворя­нина Збиевского о том, что Збиевский оклеветал истца, об­винив его в поджигательстве и колдовстве, и требовал его к ответу в Львовский униатский консисторский суд, которого власти Терпиловский не признавал над собой; рассмотрев дело, суд нашел нужным собрать дополнительные справки и потому отложил его решение, а между тем он выдал Зби- евскому все документы, относившиеся к делу, и не допустил протоиерея подать по этому поводу протест в трибунал. Да­лее мы находим жалобу приходского священника Ломиков- ского на дворянина Татомира о том, что последний, встретив священника на дороге, стал поносить его бранными словами за то, что Ломиковский осмелился жаловаться в суд на шляхтичей; затем Татомир бросился на него с обнаженной саблей и когда случившиеся проезжие люди не допустили его рубить священника, то он, удаляясь, заявил следующую угрозу: «Погоди, поп, подавать жалобы на шляхту; попы­тайся обжаловать меня—так я твой протест на тебе же ис­крошу!» В Кременецком повете один из ревнителей унии, дворянин Блендовский, долгое время наносил всевозможные обиды и оскорбления православным; он отнял земли у сосед­него Загаецкого православного монастыря, выжил священ­ника из своего села, и когда в церковь стал являться для от­правления богослужения и исполнения треб священник из соседнего села Иоанн Гостыловский, то он грабежом, побо­ями и угрозами принуждал его служить по униатскому обря­ду; наконец, он подал в суд жалобу на священника о том, что он только для виду будто сохраняет униатское богослу­жение, но в отсутствие Блендовского отправляет литургию православную. Когда же священник явился в суд для ответа по этому делу, то Блендовский в самом присутствии суда по­носил его безнаказанно бранными словами и грозил ему те­лесным наказанием в случае дальнейшего ослушания.

Между тем, когда духовенство испытывало повсеместно тяжелое гонение со стороны шляхтичей, православные дво­ряне, в силу давления общественного мнения своей среды, переходили в католицизм и становились ревностными побор­никами унии и противниками православия. Иногда случа­лось, что среди дворянского рода находилась личность более стойкая и самостоятельная, не поддававшаяся общественно­му мнению, в таком случае ей приходилось выдерживать борьбу не с духовными и гражданскими властями, а с сосе­дями и, особенно, с родственниками, перешедшими в католи­цизм. Споры эти возникали обыкновенно из одного источни­ка: какой-нибудь предок рода считался основателем одного из соседних православных монастырей или местной приход­ской церкви; вследствие этого все члены рода, в качестве наследников, считались «колляторами», т. е. ктиторами хра­ма, и при разногласии их в вере родственники-католики старались обыкновенно обратить монастырь и церковь в унию, родственник же православный заявлял свои права и отстаивал неприкосновенность храма; тогда возникала упор­ная семейная вражда; драки, нападения, заезды переплета­лись с жалобами, исками и апелляциями и прекращались по большей части только со смертью православного члена рода или с переходом имения, в котором находилась спорная цер­ковь, в руки постороннего лица. Так, например, в Овруцком повете жило семейство дворян Силичей, состоявшее из четырех братьев и дяди, все они считались ктиторами женского пра­вославного монастыря, основанного в селе Сельце их предка­ми. Между тем дядя и двое из племянников перешли в латин­ство, два другие брата оставались православными; со смертью старшего из них—Григория, на младшего — Александра, посыпались всевозможные притеснения от остальных род­ственников; дядя и братья, в сопровождении приятелей и слуг, производили на его дом и имение целый ряд нападе­ний: они врывались в монастырь, били и истязали монахинь, сорвали со стены в церкви портрет умершего Григория Си­лича и т. д. Подобная же семейная ссора записана в книгах Луцкого грода по поводу несогласий, возникших вследствие ктиторского права на Белостоцкий монастырь. Монастырь этот был основан в XVII столетии православным епископом Перемышльским и Самборским, Симеоном-Сильвестром Гу­левичем. Двоюродный внук его, Иосиф Гулевич, подобно многим членам своего рода, был ревностным защитником православия; между тем Гулевичи породнились с Путошин- скими — другим древним православным родом волынских дворян — и вследствие этого часть села Белого Стока и сосед­нее село Гать перешли в собственность Путошинских. Двое из представителей этого рода — Владислав и Богуслав — при­няли унию и стали теснить Белостоцкий монастырь. Иосиф Гулевич, в качестве ктитора, вступился за братью; Путо- шинские с толпой слуг и приятелей нападали неоднократно на монастырь, разоряли его имущество и истязали монахов, монастырских слуг и крестьян; Гулевич отражал нападения вместе с игуменом, советовал последнему отражать силу си­лой, и искал удовлетворения с Путошинских судебным по­рядком. Долго длилась вражда, пока не разразилась крово­пролитной свалкой у монастырской ограды; вследствие ее Гулевичу удалось на время упрятать Владислава Путошин- ского в тюрьму за нападение с оружием в руках на монас­тырь. Но эта мера не усмирила буйного шляхтича: лишь только кончился срок ареста, Путошинский возвратился до­мой, возобновил нападения и заезды, отнял монастырскую землю и вконец разорил монастырское хозяйство. Продол­жая теснить Белостоцкую обитель, в то же время Владислав Путошинский вел точно такую же борьбу с родным братом своим Адамом за церковь, находившуюся в принадлежащем им сообща селе Гати: Владислав обратил эту церковь в уни­атскую, Адам же, остававшийся верным православию, хотя и не нашел средств воспротивиться этому, но решил не допу­скать униатов спокойно торжествовать победу. В храмовый праздник он взял из церкви икону св. Дмитрия, и, созвав не­сколько соседей и русских офицеров, случайно проходивших через село, пригласил игумена Белостоцкого монастыря, Иосифа Балабана, отслужить обедню в своем доме, причем он жаловался на отступничество брата и вызвал крупное по этому поводу объяснение с ним русских офицеров.

Указанное положение религиозного вопроса, вытекавшее из плана, предложенного Шумлянским, основанного на глу­боком понимании им общества, среди которого приходилось действовать, оказалось весьма выгодным для унии. В тече­ние двадцати лет, последовавших за неудавшимся Люблин­ским съездом, уния распространилась более, чем в продол­жение почти целого предшествовавшего столетия. Негласное принятие унии епископами, продолжавшими выдавать себя за православных, разрыв прямых сношений с Киевской митро­полией, гонение, направленное шляхтичами на сельское духовенство, захват монастырей или отнятие у них средств к существованию, раздор, поселенный в дворянских право­славных семействах, отклонение от братств более влиятель­ных членов приманкой награды их дворянскими правами и при всем этом отсутствие ясно высказанной программы, не­определенность положения, среди которого невозможно бы­ло точно указать лица, принадлежавшие к унии или отвергав­шие ее,— все эти обстоятельства парализовали реакцию со стороны православных, не дали ей возможности сосредото­читься и проявиться общими мерами и низвели ее до разме­ров частной борьбы в отдельных единичных случаях. После двадцатилетних усилий сам Шумлянский нашел предложен­ные им меры до того успешными и плоды, принесенные ими, до того полными в некоторых, по крайней мере, областях Ре­чи Посполитой, что решился снять маску; оставляя на долю других продолжать начатое им дело в тех епархиях, где пра­вославие держалось более стойко, он объявил о присоедине­нии своем к унии и перечислил в нее епархии, прямо ему подведомственные: Львовскую, Галицкую и Каменец-Подоль- скую. В полной уверенности, что меры, принятые им, оконча­тельно расслабили в них православное общество и поселили в нем индиферентизм в отношении к спорному религиозному вопросу, он решился изгнать сразу из этих епархий и по­следние остатки православия. Этот новый поворот в деятель­ности Шумлянского начинается в последних годах XVII сто­летия. В 1697 году он в первый раз отважился заявить в некоторых гродских книгах присягу на унию, принесенную им еще в 1681 году, а в 1700 он торжественно и публично возобновил ее в Варшаве, произнеся на этот раз клятву не только за себя, но и за подчиненные ему епархии. Вслед за тем Шумлянский приступил к окончательному изгнанию православия из этих епархий. Единственное сопротивление в Львовской епархии он встретил со стороны местного братст­ва. Братчики, опираясь на привилегию ставропигиальную, заявили, что они не признают ни унии, ни власти Шумлян­ского и желают оставаться в послушании Константинополь­ского патриарха. Конечно, Шумлянский не обратил внима­ния на этот протест и объявил, что он будет служить в Братской церкви торжественную обедню по униатскому ри­туалу в день св. Петра и Павла. Он пригласил присутство­вать при служении всех, находившихся во Львове, знатных лиц католического обряда, как духовных, так и светских, в том числе великого коронного гетмана Яблоновского, его сы­новей: воеводу русского и хорунжего коронного и многих других. Современник и очевидец, католический каноник Ян Юзефович, описывает следующими словами этот факт во­дворения унии в более всего чтимой народом львовской церкви: «Когда Шумлянский в обществе многочисленных по­четных гостей пришел к церкви, то нашел главные и боковые двери запертыми на замок. Приглашенные гости должны были долгое время ожидать, краснея от стыда и негодова­ния, частью на крыльце церкви, частью в экипажах. Епис­коп, обиженный столь дерзким сопротивлением мещан, обра­тился с просьбой к гетману Яблоновскому, чтобы он приказал солдатам взломать двери. Яблоновский охотно согласился исполнить это предложение, и солдаты, по его приказанию, проникли в церковь по крышам соседних домов, вырубили двери топорами, так как не могли достать ломов, и, таким образом, открыли путь в церковь епископу и его гостям. После этого епископ Шумлянский совершил литургию в при­сутствии народа и всех приглашенных лиц и принял Брат­скую церковь в свое управление. В тот же день он устроил торжество и раздал награды своим союзникам. Тем не менее он принужден был часто выслушивать терпеливо ругатель­ства не только от черни, но и от многих лиц духовных».

Еще меньше препятствий встретил Шумлянский в Каме­нецкой епархии благодаря тому, что Подолие находилось тогда в ненормальном положении, так как край этот перехо­дил в то время из-под власти турок к Речи Посполитой. Вот интересные данные о мерах, употребляемых униатским духо­венством в таких случаях: к нам дошли два рапорта униат­ского официала Корытынского о присоединении им к унии Збаражского православного монастыря и збаражских при­ходских церквей; он так описывает свои действия: явившись в Збараж в сопровождении надворной хоругви владельца местечка — Иосифа Потоцкого, и пригласив для содействия местного губернатора (управляющего) и монахов Бернар- динского монастыря, он созвал из окрестностей и переписал всех приходских священников; заручившись их согласием на принятие унии, он утвердил их на приходах; о неявившихся же он говорит, что они не могли приехать по причине бедности, «другие же до сих пор упорно пребывают в схизме и не хотят признать над собой власти нашего архипастыря, напротив того, они возмущают крестьян, уговаривая их не принимать унии и выдавая оную за ересь. Я нашел нужным отложить сбор этой жатвы Гос­подней до более удобного времени». Не осмеливаясь уда­ляться в окрестности, Корытынский принялся за дело тем ревностнее в самом местечке, где он чувствовал себя вполне безопасным под прикрытием губернатора и воен- ного конвоя; он описал городские церкви, их имущество и документы и принял их во владение от имени униатского епископа. Настоятеля одной церкви он нашел вполне пре­данным унии; у другого священника, о. Игнатия, оказалась ставленная грамота от Луцкого православного епископа, и притом у него был помощник, старый православный священ­ник, открытый противник унии, которого о. Игнатий держал при себе в угоду прихожанам и дозволял ему в своей церкви отправлять богослужение и совершать св. таинства. Коры- тыцский приказал священнику переменить ставленную гра­моту, викария же потребовал к себе для объяснений, «но он не только не пожелал стать передо мною на лице, но сел на коня и укрылся в лесу, как изменник». Официал запретил священнику, под опасением анафемы, принимать его впредь и допускать в церковь. Затем Корытынский приступил к более важному делу — к принятию в свое ведение право­славного Збаражского монастыря. Несколько раньше его приезда в монастыре произошло смятение: игумен Парфе- ний Янковский по причине, не упомянутой в акте, подвергся взысканию со стороны православного Луцкого епископа Дионисия Жабокрицкого; последний поручил монахам По- чаевского монастыря арестовать Янковского и содержать в своем монастыре в тюрьме. Но когда почаевские монахи приехали в Збараж и арестовали игумена, то за него засту­пился местный губернатор и освободил его с помощью жолнеров; игумен отправился искать покровительства к вла­дельцу местечка Иосифу Потоцкому, который обещал защи­тить его под условием, что Янковский примет унию и приве­дет к ней как братью своего монастыря, так и его прихожан. Корытынский между тем медлил и поджидал исхода этой сдел­ки; наконец, он получил известие, что она состоялась, и при­ступил к делу. Он начал с того, что опубликовал универсал Потоцкого к жителям Збаража, в котором он, в качестве владельца имения, предписывает им принять унию. Вот этот интересный документ: «Я, Иосиф Потоцкий, желаю здравия и всякого добра всем громадам волости моей Збаражской. Как мещанам, так равно жителям предместий и сел ведомо чиню, что,, благодаря Господа, вся русская область приняла унию, т. е. единение с святой католической, римской церковью, о чем отец игумен уже извещал вас; но вы (хотя и не все, как мне доносят) повиноваться ему не хотите; потому отправляю к вам сей универсал мой и предписываю, чтобы вы ни в чем не перечили и повиновались бы вполне в делах церковных игумену монастыря вашего Збаражского; всякого же упорного и неповинующегося отцу игумену приговариваю сим к уплате штрафа в сто гривен и сверх того к тяжелому наказанию (телесному?); все это (несогласие?) пустой лишь вымысел; праздники, посты и обряды останутся у вас по- прёжнему и никакой перемены ни в чем не будет; потому и вторично предписываю вам не смущать сомнением вашей со­вести. В удостоверение чего и выдаю сей универсал мой с приложением моей печати и за собственноручной подписью. 1700 года, августа 25. Иосиф Потоцкий, староста Га­лицкий».

Вслед за универсалом явился в Збараж игумен Янков­ский; но, несмотря на обещание принять унию, данное им владельцу, возвратившись домой, он медлил и под разными предлогами старался затянуть дело; к нему явились прихо­жане «твердые схизматики» с горячими мольбами: «чтобы он не приставал к унии и их не увлекал за собой»; они бра­лись выхлопотать ему прощение и от Жабокрицкого, и от владельца имения, лишь бы он твердо устоял в православии. C другой стороны, игумена окружили униатские священни­ки, шляхтичи и бернардины и требовали отречения; сначала их убеждения не имели успеха; тогда официал переменил тон и осыпал его угрозами, местный же губернатор, в каче­стве представителя прав владельца, заявил готовность упо­требить в дело свою власть; игумен не устоял и согласился на требования униатов. Его заставили торжественно в церк­ви отречься от православия и присягнуть на унию, и, вслед за тем, официал принял монастырь в ведение своего еписко­па, обложил членов церковного братства штрафами за со­противление унии, и уехал из Збаража, не оставив в городе ни одной православной церкви, ни одного православного священника. Строго православные жители должны были или остаться без богослужения и церковных треб, или отправлять­ся в униатские церкви. Официально Збаражская волость была причислена к числу местностей, добровольно и едино­гласно принявших унию.

В то время, когда уния распространялась всеми выше­указанными мерами, противодействие со стороны православ­ных не могло проявиться в виде систематической оппозиции, как вследствие того, что новый план действий униатов и ка­толиков скрывался под завесой Уайны и умышленной неяснос­ти положения, так и потому, что привилегированное сосло­вие перешло в ряды противников и обязанность защиты пра­вославия выпала на долю сословий, или вполне бесправных, или крайне стесненных в правах своих тем порядком обще­ственного строя, который водворился в Речи Посполитой. Немедленно после 1680 года церковные братства пытаются стать опять во главе оппозиции, но теперь они не находят точки опоры ни в дворянстве, ни в козачестве, как это слу* чилось прежде, в начале XVII столетия. На съезде предста­вителей ставропигиальных братств и православного духо­венства, состоявшемся в августе 1680 года в Новом Дворе, обсуждались средства для противодействия унии, но присут­ствовавшие не могли остановить внимания ни на одной мере, сколько-нибудь действительной, они повторили обязательст­во стоять за православие, но не находили средств для того, чтобы обобщить свою борьбу и указать успешные для нее приемы. Постановлено было пользоваться соборами и съездами, предполагавшимися по плану Шумлянского, и предъявлять на них свои права и обеспечивавшие свободу богослужения привилегии, а также стараться при выборе де­путатов на сеймы включать в их инструкции статьи, направ­ленные к защите православия; но обе эти меры оказались неисполнимыми: правительство удержалось от созывания съездов, количество же православных дворян было до того ничтожно, что голос их на сеймиках не имел почти никакого значения; последнее обстоятельство сознавали сами право­славные на съезде в Новом Дворе; обсуждая возможность действовать посредством влияния на инструкции депутатам, они решили, что следует попытаться снискать влияние на сеймиках посредством подкупа шляхтичей, «не жалея на этот предмет издержек». Но и этот исход оказался невоз­можным, так как братства и их члены не располагали доста­точными средствами для того, Чтобы соблазнить большинст­во шляхтичей, съезжавшихся на сеймики.

Таким образом, сопротивление унии должно было при­нять исключительно пассивный характер, раздробиться на бесконечное число единичных случаев и уповать исклю­чительно на стойкость и непреклонность духовных лиц и отдельных приходов, которые на свой страх должны были выдерживать в каждой местности натиск ревнителей унии, опиравшихся на административную поддержку и на буйный нрав шляхты. Факты такие мы действительно встречаем в актах того времени, несмотря на то тяжелое положение, в котором находились православные духовные, мещане и кре­стьяне. Так, мы видим, что прихожане продолжают везде, где представлялась возможность, пользоваться старинным правом выбора приходского священника и стараются на­правлять выбор так, чтобы избегать лиц, склонных к унии. Если крестьянам удавалось снискать по какому-нибудь по­воду согласие помещика, то они немедленно низлагали священника-униата, «поганскую виру», отнимали у него цер­ковные ключи, уничтожали униатский антиминс и вручали приход своему избраннику. Иногда крестьянам удавалось умилостивить помещика подарком, иногда запугать опас­ностью взрыва своего негодования, в других случаях они поль­зовались его ссорами с соседями и всегда не упускали ма­лейшей возможности обеспечить свои церковные интересы, отстоять, хотя на время, свою церковь от вторжения униатов и католиков. Так, например, после объявления о присоедине­нии Подолия к унии — католические ксендзы стали разъез­жать по селам и пытались служить католическую мессу в сельских церквях, но они должны были отказаться от своей попытки: крестьяне отнимали и прятали ключи от церквей и, в случае насилия, угрожали убивать ксендзов. В овручском Полесьи околичные шляхтичи, ревностно стоявшие за пра­вославие, зорко следили за поведением духовенства в своей местности и при малейшей наклонности к унии старались выжить сомнительное лицо и заменить его более благона­дежным. В городах православные мещане старались поддер­живать чистоту веры в своих согражданах, переходивших в унию, и нередко их увещевания кончались судебным против них иском и навлекали на них ответственность.

Но все эти попытки, направленные к противодействию, имели характер случайный и представлялись в виде отдель­ных бессвязных явлений; объединиться они могли только при содействии церковной иерархии, которая руководила бы ими и сводила уединенные усилия к общей программе дей­ствий; между тем, правительство, ограничившее только пятью число православных епархий, успело передать эти епархии тайным или явным униатам. Православные сознали необходимость отстоять вакантные или возвратить потерян­ные епископские кафедры, и за обладание ими вступили еще раз в легальную борьбу с правительством. В конце XVII и начале XVIII века борьба эта происходила за две последние епархии, которые православные надеялись сохранить — «Луцкую и Белорусскую. После смерти Афанасия Шумлянско- го, выдававшего себя за православного, но в действитель­ности принявшего унию, православное духовенство и дворя­не'Луцкой епархии решились избрать на его место нового епископа. В 1695 году, съехавшись по старинному обычаю, они приступили к выборам; избран был единогласно Луцким православным епископом писарь городской луцкий Дмитрий Жабокрицкий (принявший при рукоположении имя Диони­сия), известный еще прежде своей ревностью к правосла­вию, начитанностью и ученостью. Тяжело было положение этого нового епископа: выдерживая упорную борьбу с униа­тами, испытывая беспрестанные притеснения от дворян, Жа­бокрицкий не находил поддержки в православной киевской иерархии, усмотревшей несоблюдение при его выборе канони­чески установленных правил и отказавшейся рукополагать его в епископы на том основании, что он был женат на вдо­ве. Семь лет Жабокрицкий пытался устоять на своем посту, несмотря на непреодолимые препятствия, пока, наконец, энергия его не истощилась и он, уступая внушениям короля, принял унию. Немедленно после избрания Жабокрицкого ко­роль Иоанн III вошел с ним в сношения, надеясь склонить его милостью к содействию видам правительства; он утвер­дил Дионисия грамотой в должности Луцкого епископа и в частном письме поздравил его с принятием новой долж­ности; король выражал свою радость по этому поводу и на­мекал, что он не сомневается в том, что с переменой звания Жабокрицкий будет, как прежде, ревностно поддерживать виды правительства. Милостивым расположением короля Жабокрицкий решился воспользоваться для того, чтобы воз­вратить православные церкви и монастыри, отданные униа­там. Он просил у короля диплома на должность Овруцкого архимандрита, поставляя на вид, что занимавший ее униат Домарадзкий не дворянин по происхождению и потому, со­гласно законам Речи Посполитой, он не имеет права зани­мать высшие церковные должности; вместе с тем он требо­вал возврата Госского монастыря и принадлежавших ему имений, захваченных Иосифом Шумлянским в силу выпро­шенной им королевской грамоты. Дела эти были решены вступившим на польский престол новым королем. Август II, продолжая в деле унии политику своего предшественника и рассчитывая задобрить Жабокрицкого и склонить его мило­стью к унии, удовлетворил обе его просьбы; но, впоследст­вии, Жабокрицкий, решительно отклонив предложение на­счет унии, не только не присоединился к торжественному ее принятию в 1701 г. Иосифом Шумлянским и его сообщника­ми, но вошел в сношения с русским резидентом Судейкиным и искал через него покровительства России для православ­ной церкви; тогда король, уступая давлению общественного мнения и понуждаемый советами сенаторов, принял жалобы от Домарадзкого и Шумлянского и потребовал в задворный суд Жабокрицкого к ответу за то, что он обманул короля и, будто злоупотребив его доверием, выпросил грамоты на такие монастыри, которые раньше уже были пожалованы покойным королем другим лицам. Вместе с тем, король, по­нимая шаткое положение Жабокрицкого в отношении к пра­вославной иерархии, решился убедить его в невозможности оставаться православным епископом помимо желания киев­ского духовенства. Побуждаемый этим расчетом или, может быть, относясь действительно равнодушно к интересам като­лицизма, принятого только формально им самим, Август II. употребил все зависевшие от него средства, чтобы доказать, что препятствия, встреченные Жабокрицким, нисколько от него не зависят. Так, он выдал грамоту Жабокрицкому, ко­торой предоставлял ему верховное управление православны­ми церквями и монастырями, находившимися в королевских имениях, в воеводствах: Киевском, Волынском и Брацлав­ском; вместе с тем, Август II дважды сносился с Петром I (1698 и 1701), прося его исходатайствовать дозволение па­триарха на посвящение Жабокрицкого в Киеве епископом в Луцкую епархию. Но представления короля не имели успеха и остались без последствий; раньше еще сам Жабокрицкий испробовал все средства для того, чтобы добиться посвяще­ния. Он*в течение нескольких лет испрашивал его у Киевско­го митрополита, вследствие чего по его делу велась ожив­ленная переписка: киевское духовенство сознавало все достоинства Жабокрицкого и сочувствовало его назначению, но не осмеливалось утвердить его без разрешения Москов­ского патриарха — тот, в свою очередь, несмотря на грамо­ту, полученную от имени царей (Иоанна и Петра), и на просьбы Киевского митрополита, гетмана Мазепы и самого Жабокрицкого, не решился нарушить канонического поста­новления и предоставил дело на решение Константинополь­ского патриарха; сношения с последним затянулись и не привели ни к какому результату, а между тем Шумлянский торжествовал победу, упрекал Жабокрицкого в самозванст­ве, в нарушении канонических правил, подрывал его автори­тет, грозил ему анафемой и употреблял все усилия для того, чтобы разрушить православную Луцкую епархию. Согласно с его внушениями дворяне, владевшие имениями в Луцкой епархии, запретили приходским священникам, жившим в их селах, повиноваться нареченному епископу. Жабокриц­кий, в крайности, обратился за посвящением к Сочавскому епископу в Молдавию, но оказалось, что последний признал над собой еще раньше власть Шумлянского и потому укло­нился от предложения Жабокрицкого; наконец, после дол­гих поисков, нареченный Луцкий владыка отыскал право­славного пастыря, который согласился рукоположить его в епископы — это был Иосиф Стойка, епископ Мармарошский, блюститель митрополии Белградской, Семиградской и Угор­ской, но посвящения этого не признали действительным ни униаты, ни православные.

Таким образом, Жабокрицкий, не находя поддержки там, где он мог на нее более всего рассчитывать, потерял надеж­ду устоять против воздвигнутых отовсюду препятствий и принял унию в 1702 году. Торжество поборников унии было полное; сломив стойкость того лица, на которое возложены были последние надежды православных, они спешили вос­пользоваться победой; паны издали целый ряд универсалов к священникам, мещанам и крестьянам, жившим в их имени­ях, предписывая им повиноваться тому епископу, которого власть они считали за несколько лет раньше незаконной и противной канонам церкви. Вопрос о женитьбе Жабокрицко- го, столь громко выдвинутый Шумлянским и его соучастни­ками, теперь стушевался и будто никогда не существовал. Наконец, король вознаградил Жабокрицкого значительным расширением его власти; он издал универсал, по которому предоставлял в его ведение все церкви и монастыри, нахо­дившиеся в королевских имениях на пространстве целой Ре­чи Посполитой. Впоследствии, после смерти Шумлянского, униатская иерархия передала в управление Жабокрицкому униатские церкви и имения униатских митрополитов, нахо­дившиеся в Киевском воеводстве, где униаты не успели пока основать отдельной епархии; власть Жабокрицкого в этой области была водворена приказом военной власти — универ­салом гетмана Сенявского.

Между тем как значение Жабокрицкого возрастало та­ким образом в униатской церкви, православные, возлагав­шие при выборе его в епископы столько надежд на его стойкость и преданность восточной церкви, сильно были по­ражены его переходом в унию; недовольство их готово было проявиться при первой возможности, возможность же вско­ре представилась: вследствие союза России с Польшей, за­ключенного против Карла XII, русские войска заняли в 1704 году многие области Речи Посполитой, в том числе Во­лынь и Киевское воеводство; с появлением их православные жители этих провинций почувствовали временное облегчение от гонений со стороны униатов и дворян-католиков, тем бо­лее, что Петр Великий не.скрывал негодования, возбужденно­го в нем религиозным прозелитизмом униатов. Дворяне пра­вославные, опираясь на присутствие союзных войск, стали смелее противодействовать униатам; при этом, конечно, яви­лось желание наказать отступников от православия, и пер­вые удары посыпались на Жабокрицкого, который был вдвойне ненавистен православным: как представитель уни­атской иерархии в Южной Руси и как человек, злоупотре­бивший доверием православных, вручивших ему по выбору самый важный пост для защиты преследуемой церкви. Чув­ствуя неловкость своего положения, Жабокрицкий принял меры для личной безопасности: он увез церковные вещи, принадлежавшие Луцкому собору, и более ценные вещи из собственного имущества в отдаленное село Жеревцы, нахо­дившееся в глуши, в Овруцком повете, сам же уехал за гра­ницу, в Венгрию, намереваясь там переждать неблагоприят­ные для него обстоятельства. Предосторожности эти, одна­ко, оказались недействительными; в 1706 году отряд своеволь­ных жолнеров, по наущению и с помощью православных дворян Немиричей, ворвался в Жеревцы и ограбил имуще­ство, оставленное Жабокрицким, затем православные дворя­не запретили приходским священникам своих сел повиновать­ся его власти и обратились прямо к русским начальникам с жалобой на отпавшего от церкви епископа и с просьбой из­бавить от него епархию. Во главе предъявивших эту просьбу находились ближайшие родственники Жабокрицкого: его пасынок — Николай Гулевич и племянник—Юрий Жабо- крицкий; русские власти, не желая от своего имени распоря­жаться в союзном государстве, отказались от прямого учас­тия в деле и предложили жалобщикам самим арестовать епископа. Случай к этому вскоре представился, Дионисий Жабокрицкий не мог дождаться выхода русских войск и в 1708 году возвратился из Венгрии в свою епархию, «для приведения в порядок управления епископскими имениями, а также для рукоположения новых священников». Немед­ленно после его приезда в Луцк туда же явились Гулевич и Юрий Жабокрицкий с отрядом вооруженных слуг, они заня­ли Луцкий замок, не имевший в то время гарнизона, и окру­жили находившийся в нем епископский дом. Они разогнали прислугу и униатских священников, окружавших епископа, арестовали его самого, захватили его переписку и приказали укладывать вещи в экипажи, объявляя, что они имеют при­каз увезти его из Луцка. Обнажив сабли, Гулевич и Юрий Жабокрицкий приказали Дионисию собираться в путь. «Оде­вайся, предатель,— говорили они,— не быть тебе более вла­дыкой в Луцке, мы тебя свезем туда, куда нам приказано; там тебя возведут в сан архиепископа Сибири; мы перевя­жем твоих друзей и сподручников и доставим вместе с то­бой!» Потом, обратившись к своим слугам, они прибавили: «Обращайте особенное внимание на его предательскую пере­писку; она обнаружит его. козни против нашего монарха — пусть палач ее сожжет публично». Между тем, пока в замке распоряжались укладкой в экипажи вещей епископа, время уходило; прислуга и священники униатские разбежались по городу с криком и воззваниями о помощи; ударили в набат в колокола; проживавшие в Луцке шляхтичи-католики, причты униатских церквей, жолнеры побежали к замку. Немногочисленная свита Гулевича и Юрия Жабокрицкого оказалась, в свою очередь, заключенной в осаде, и предводи­тели должны были вступить в переговоры с осаждавшими. Дело порешили тем, что первые выехали из Луцкого замка, отказавшись арестовать епископа; впрочем, удаляясь, они заявили угрозу: «Теперь вы нам помешали арестовать вла­дыку, но помните, что вы за это поплатитесь — ваши монас­тыри, ваши церкви униатские — и все вы, шляхтичи, лично подвергнетесь наказанию за оказанное нам сопротивление». Освободившись, таким образом, от опасности, Жабокрицкий немедленно укрылся в лагерь гетмана Сенявского; между тем его противники заняли епископские имения, захватили его документы и секвестровали имущество. Напрасно Жа­бокрицкий искал защиты у польских властей и выхлопотал себе охранные листы от короля и от волынских дворян, съе­хавшихся на сеймик; исполнительная власть была всегда ничтожна в Речи Посполитой, а в то смутное военное время совершенно не существовала; потому противники епископа не только не успокоились вследствие предъявления им ох­ранных листов, но в начале следующего года они успели за­хватить епископа и передать его в распоряжение русским властям; он был немедленно отправлен в ссылку, где вскоре и скончался. После удаления Жабокрицкого православные дворяне Волынского и Киевского воеводств решились еще раз возобновить избрание епископа и хотя на этот раз выбор их был удачнее, тем не менее он не достиг главной цели — удержать за православными Луцкую епископскую кафедру. Новоизбранный епископ был Кирилл Шумлянский, сын быв­шего Луцкого епископа, тайного униата — Афанасия Шум- лянского и племянник Львовского униатского епископа Иосифа. Увлеченный семейными преданиями и примером от­ца и дяди, Кирилл Шумлянский сам, как кажется, принял было унию, по крайней мере мы встречаем в актах свидетель­ство о том, что в 1703 году он занимал должность генераль­ного официала при униатском Каменец-Подольском епис­копе, которым был в то время его дядя Иосиф Шумлянский. Положение, занимаемое как им лично, так и его семейством в иерархии униатской церкви, обратило на него внимание правительства; получив ложное известие о смерти Жабо­крицкого, король немедленно выдал грамоту, предоставляв­шую Кириллу Шумлянскому должность нареченного Луцко­го епископа и горячо рекомендовавшую его как униатскому митрополиту — Винницкому, так и дворянам волынским. Казалось, что правительство не могло найти лица более склонного поддерживать его виды относительно унии, и что с принятием им должности Луцкая епархия окончательно утвердится за униатами. Православные волынские и киев­ские дворяне на съезде в Луцке 16 июня 1710 года торжест­венно выбрали кандидата, предложенного королем и реко­мендованного униатским митропблитом, по-видимому они отказывались таким образом от дальнейшей борьбы и давали косвенным образом согласие на унию. Недоразумение это скоро, впрочем, разъяснилось: немедленно после выбора Ки­рилл Шумлянский отправился для рукоположения не во Львов к Винницкому, а в Киев — к православному митропо­литу. Мы не имеем свидетельств, по которым можно было бы объяснить эту неожиданную перемену в поведении Шумлян- ского; не знаем, была ли она следствием раскаяния, возбуж­денного переговорами с православными дворянами, съехав­шимися на выборы в Луцк, или Шумлянского устрашил пример участи, постигшей Жабокрицкого, или, может быть, прежде он присоединился к унии только наружно, пользуясь неясностью отношений, созданной умышленно его дядей; во всяком случае шаг этот был с его стороны решительным объявлением войны униатам. Возвратившись из Киева в свою епархию, Шумлянский принялся за устройство имуще­ства, принадлежавшего его кафедре, и стал отнимать села, принадлежавшие прежде православному духовенству и за­хваченные шляхтичами,— но деятельность его была скоро остановлена. Ни правительство, ни дворяне-католики не были намерены оставить в покое нового епископа; раздра­женные неудачей своего расчета, они решились употребить в дело насилие. В октябре 1711 года король издал грозный универсал к дворянам и духовенству Волынского воеводст­ва, в котором он, упрекая Шумлянского в государственной измене, запрещал, под опасением уголовных наказаний, признавать его Луцким епископом или повиноваться ему в делах духовных. Вслед за тем сеймик Волынского воеводст­ва, соглашаясь вполне с предложением короля, определил: считать выбор Кирилла Шумлянского недействительным, отобрать у него акт его избрания и передать Луцкую епар-. хию в управление Холмскому униатскому епископу. За этим постановлением последовал целый ряд крутых мер, пущен­ных в ход озлобленными дворянами; имущество епископа было секвестровано или разграблено, ему самому угрожали арестом и ссылкой; не ожидая такого исхода дела, Шумлян­ский бежал поспешно в Киев и обратился с жалобой к Петру I через посредничество канцлера Головкина. Император про­тестовал против его изгнания в энергической ноте на имя ко­роля, но последний отмолчался, и Кирилл Шумлянский не появлялся бодее в пределах своей епархии; взамен за нее он получил по назначению русского правительства епархию Пе­реяславскую, управляя которой он скончался в 1726 г., удер­жав, впрочем, до смерти титул епископа Луцкого и Острож- ского, и стараясь, по мере возможности, хотя издали, поддерживать и укреплять православие, гонимое в пределах Речи Посполитой. Луцкая епархия перешла, таким образом, во власть униатов, в которой и оставалась до самого паде­ния Польши.

Таким образом, в пределах Речи Посполитой оставалась одна только православная епархия — Белорусская. В то время, когда за Луцкую епархию происходила вышеуказан­ная борьба, в белорусские епископы выбран был человек предприимчивый и стойкий — притом по происхождению и общественному своему положению более других гарантиро­ванный от невзгод, тяготевших над православным духо­венством в Речи Посполитой — это был князь Си-львестр Святополк Четвертинский. Род князей Четвертинских был древнейший из княжеских родов Великого княжества Литов­ского; он, по фамильным преданиям, вел начало своего происхождения от Владимира Святого. В конце XVH и нача­ле XVIII века это был единственный княжеский род в Южной Руси, которого хотя одна ветвь пребывала верной православию. За все время борьбы с унией князья Четвер- тинские принимали в ней деятельное участие: они осно­вывали православные монастыри, поступали членами в цер­ковные братства, подписывали протесты против насильного введения унии, ездили по этому поводу, в качестве депута­тов от православного дворянства, предъявлять протесты королю и т. п. В конце XVII столетия один представитель ро­да— князь Гедеон, выбран был Луцким епископом и впо­следствии Киевским митрополитом. В начале XVIII столетия представителями православной отрасли рода Четвертинских были князья Гавриил и Сильвестр, последний принял мона­шеский сан и занимал должность игумена в монастыре, ос­нованном его предками в местечке Старой Четвертне; еще до своего избрания в епископы Сильвестр Четвертинский дол­жен был выдержать не одну борьбу с ревнителями унии; до нас дошли актовые свидетельства о тех усилиях, какие пред­принимали оба брата для того, чтобы отстоять православ­ные монастыри — мужеский и женский, находившиеся в Ста­рой Четвертне; местечко это с течением времени вышло из владения князей Четвертинских, оставивших за собой только право патроната над монастырями (jus Collationis). Не­смотря на это право, владелец Четвертий, шляхтич Го- раин, решился перевести оба монастыря в унию; начал с женского и успел в своем предприятии; тогда князь Сильвестр Четвертинский, основываясь на своем праве, удалил из монастыря униатских монахинь и поселил в нем православную инокиню — Агафию Масальскую, пору­чив ей составить новую общину; узнав об этом распоря­жении, Гораин ворвался в монастырь с толпой слуг и крестьян, и, когда Масальская убежала в мужеский мо­настырь, он последовал туда за ней; окружив монастырь,

он приказал выломать двери, затем, избив до полусмерти на­местника, Феодосия Стояновского, он приказал схватить Масальскую и увел ее в свой двор; здесь жена Гораина при­казала ее жестоко высечь, и, раздев донага, выгнать на дорогу в поле; князь Сильвестр Четвертинский должен был перевести ее в другой монастырь, Гораин же, оправдывая свой поступок, оклеветал его в преступной связи с несчаст­ной монахиней. Затем, пользуясь удалением Сильвестра Четвертинского в Белоруссию, Гораин разогнал братью из мужеского Четвертинского монастыря и поселил в нем при­ходского униатского священника; напрасно два раза оба князья Четвертинские отнимали монастырь и старались вос­становить в нем общежитие; пользуясь окончательным отъездом Сильвестра в его епархию, Гораин добился осуществления своего намерения.

Таким образом, принявши должность епископа единствен­ной, остававшейся еще православной, епархии, князь Силь­вестр Четвертинский знал по опыту, с какими трудностями предстояло ему бороться; чем более дорожил он своим пос­том, тем более чувствовал необходимость сосредоточить для борьбы все силы православных и организовать защиту. Оче­видно, при этом роль организатора должна была принадле­жать ему, как единственному иерарху православной церкви, оставшемуся в пределах Речи Посполитой. Конечно, для это­го необходимо было, чтобы духовенство и миряне других православных епархий, остававшихся теперь без пастырей, признали над собой власть Белорусского епископа или, по крайней мере, подчинились его руководству. Но последнее условие не было исполнено и препятствия возникли C той именно стороны, откуда менее всего следовало ожидать их. Белорусский епископ, желая расширить, по мере воз­можности, границы своей епархии, заявил желание присое­динить к ней православные церкви и монастыри бывшей Туровской епархии, находившиеся в обширной территории долины Припяти, в нынешней Минской губернии, но духо­венство этой области, отделявшей Белорусскую епархию от упраздненных епархий Южной Руси, не пожелало признать над собой его власти; еще в начале XVII столетия, после того, как православное Туровское епископство захвачено было униатами, православные жители епархии управлялись без епископа, они признавали над собой в церковных делах авто­ритет Слуцкого архимандрита, который, в случае нужды, сно­сился прямо с Киевским митрополитом; отношения эти уста­новились мало-помалу в силу обычая и, наконец, в исходе XVII столетия митрополит Гедеон Четвертинский присоеди­нил Туровскую епархию окончательно к составленной им особой митрополичьей епархии; но так как сношения киев­ских митрополитов с этой частью подведомственной им территории были сильно затруднены польскими законами, запрещавшими православным переезжать границу Речи Посполитой, то митрополиты обыкновенно выдавали Слуц­ким архимандритам грамоты, которыми поручали им, в ка­честве наместников, церковное управление в бывшей Туров­ской епархии. Когда, прибыв после избрания в Белорусские епископы, князь Сильвестр Четвертинский явился в 1707 го­ду для посвящения в Киев, то митрополит включил в обет, подписанный им при совершении обряда, обязительство не распространять своей власти за пределы Белорусской епар­хии. Но исполнение этой части обета оказалось на деле не­возможным; отправляясь из Киева в Могилев, Сильвестр Четвертинский остановился по дороге в Слуцке, здесь он за­стал разногласие в среде православного духовенства; часть духовных лиц, опасаясь грозы от униатов и католиков и не находя возможности опираться на власть Киевского митро­полита, сношения с которым были неудобны и небезопасны, изъявила желание признать над собой власть Белорусского епископа; другие члены духовенства, и во главе их архи­мандрит Иоасаф Лапицкий, сопротивлялись этому желанию, стояли за подчинение митрополиту; спор оживлялся все бо­лее и более и увлек раздражительного по натуре епископа, сознававшего притом всю необходимость и пользу для право­славия, вытекавшую из расширения пределов его епархии. Вскоре препирательство вызвало фактическую борьбу: Бело­русский епископ стал рукополагать священников и разда­вать духовные должности в Слуцке; архимандрит, а вслед за ним и митрополит, протестовали в окружных грамотах, объявляли распоряжения Сильвестра недействительными и предали анафеме духовных, признавших над собой его власть. Четвертинский ответил тем же и низложил Иоасафа Лапицкого, назначив другое лицо на его место Слуцким архимандритом; ни та, ни другая сторона не хотела уступать; взаимные жалобы, протесты, пререкания, отлучение подчи­ненных духовных лиц от церкви и лишение их священническо­го сана и духовных должностей посыпались с обеих сто­рон. Белорусский епископ принялся исполнять свои решения силой, митрополит принес жалобу русскому посланнику в Варшаве, архимандрит же Лапицкий искал защиты у вла­дельца Слуцка — князя Нейбурского и у его управляющих- ШЛйхтичей; последние приняли горячо сторону митрополита с целью поддержать анархию в православной иерархии и осла­бить власть единственного православного епископа в Речи Посполитой; они стали также силой изгонять ставленников Сильвестра и поддерживать архимандрита. Спор затянулся на целые 20 лет и поверг в смятение и безначалие ту часть Руси, где православие было относительно менее подавлено; он прекратился только тогда, когда обе спорившие стороны увидели, что препирательство их обратилось в пользу общих врагов и когда униаты и католики насильно завладели почти всеми монастырями и церквями в спорной области.

Между тем, действительно враги православия настойчи­во проводили свое дело насильного обращения в унию; разрушив православную иерархию, они отложили в сторону осторожность, рекомендованную им вначале Иосифом шум- лянским, и решились употребить в дело силу для того, чтобы решительно покончить спорный религиозный вопрос. В 1720 году униатский митрополит Лев Кишка созвал собор в За- мостье, на котором уния провозглашена была торжественно единственной законной церковью греческого обряда в Речи Посполитой; все захваченные униатами епископства объяв­лены были добровольно принявшими унию и навсегда к ней присоединенными; далее решено было приступить законным порядком к обращению в унию всех оставшихся еще незаня­тыми православных церквей и монастырей; постановления этого собора, утвержденные папой Бенедиктом XIII и опуб­ликованные конгрегацией De propaganda fide, усилили рве­ние шляхетского общества в пользу унии: то преследование православия, которое, несмотря на жестокие приемы, носило до того времени характер личного произвола и проявлялось спорадически, с большей или меньшей энергией, смотря по личному характеру того или другого пана, теперь представ­ляет общее повсеместное явление; шляхтичи, католическое духовенство, униатские священники, власти и частные люди спешат отличиться друг перед другом; этот своеобразный крестовый поход, совершаемый под благословением папы и под знамением унии, был весьма удобен для шляхтичей, стяжавших себе душевное спасение путем насилия над со­вершенно безоружными, представлявшими одно лишь пас­сивное сопротивление, духовными и крестьянами; до какой степени фанатизм разжигал страсти, насколько действовав­шие во имя его люди способны были забыть всякие правила религиозной и человеческой нравственности, о том свиде­тельствуют целые сотни и тысячи документов того времени; укажем только, во избежание повторений, несколько фактов более рельефных; в течение одиннадцати лет, с 1732 до 1743 года, по известиям, собранным русским резидентом в Варшаве Голембевским, паны и униаты «заехали» на унию 128 монастырей и церквей православных в одной только епархии Белорусской и смежной с ней Туровской; «заезд» этот состоял в том, что нежданно появлялся в монастыре помещик или духовный католический или униатский в сопро­вождении толпы вооруженных слуг; без всяких предвари­тельных разговоров он побоями разгонял иноков и, «очис­тив» таким образом монастырь, передавал его во владение униатского епископа; то же происходило и с сельскими при­ходскими церквями, только здесь помещики менее стесня­лись, чувствуя себя вправе распоряжаться церковью и при­ходом как своей собственностью; там же, где встречалось хотя бы малейшее сопротивление, ярость шляхтичей не зна­ла пределов; вот в каких выражениях описывает русский ре­зидент Голембевский в официальном письме к польскому примасу их образ действий в подобных случаях: «Забывши страх Божий, они врываются верхом в' церкви, стреляют в алтари и в иконы, рвут их, ломают кресты; на духовных и мирян они нападают в церквях и до смерти убивают их; они выбрасывают монахов из монастырей, а в девичьих монас­тырях, для посмешища, раздевают монахинь донага и в та­ком виде изгоняют их; имущество и доходы монастырские отымают; церкви разрушают: бьют в них окна и ломают крыши, остальное же грозят предать пламени; изображения Спасителя они попирают ногами, режут и прокалывают но­жами, бросают и таскают по улицам, приговаривая бого­хульные речи: «Схизматический БоЖе! Неужели ты не посто­ишь за свою обиду»; и т. п.

Вот несколько частных случаев, подтвердивших всю ис­тину этой отвратительной картины: в 1732 году разбиралось дело по поводу жалоб, принесенных жителями местечка Ko- пыля и его окрестностей на католического приходского ко- пыльского священника Иоанна Ленского; из показаний сви­детелей видно, насколько ревнители унии не стеснялись в выборе средств для распространения ее: Ленский принуж­дал побоями православных жителей принимать унию, осно­вываясь на том положении, что предки их были униаты (доказательство крайне растяжимое, так как униаты дока­зывали, что уния была господствующим вероисповеданием в Литовской Руси со времени Флорентийского собора); не повинующихся ему он травил собаками, приказывал отпус­кать им по 150 палочных ударов и т. д. Он принуждал роди­телей носить детей ко св. крещению в костел, запрещал свя­щенникам напутствовать умирающих и хоронить мертвых, вязал их и бил в случае, если они отправляли крестные ходы, и т. д. Когда умер один крестьянин от побоев, нанесенных ему ксендзом, то он не допустил священника в дом отпевать покойника и заставил совершать обряд на улице; после смерти другого жителя Копыля, ксендз, утверждая, что ро­дители покойника были униаты, и что православный священ­ник напутствовал его незаконно, приказал внести тело в ко­мору и запер его под замок; когда явились православные священники в сопровождении цеховых братчиков для совер­шения похоронного обряда, они должны были разломать замок; узнавши об этом, Пенский приказал натаскать бре­вен на гору, у подошвы которой проходила единственная улица, по которой должна была проходить похоронная про­цессия, и объявил что он ее раздавит, скатывая вниз брусья,; у которых он и поместился с заряженным ружьем. Чтобы из­бежать опасности, покойника должны были нести через трясину, проходя по пояс в болоте. Другой католический священник — Фома Еленский, принялся водворять унию в Петрыковской волости; руководимый его советами управля­ющий имением, шляхтич Гребницкий, стал систематически проводить дело «добровольного» принятия унии; он потребо­вал от всех православных священников предъявления доку­ментов, на основании которых они занимали приходы; когда же священники предъявили ставленные грамоты, выданные им от Слуцкого архимандрита, то Гребницкий объявил их недействительными, поносил ругательствами всю православ­ную иерархию и, в заключение, объявил, что он не признает ее и что впредь священники будут зависеть в церковных де­лах исключительно от суда экономии; на следующий же день он потребовал в присутствие этого суда, составленного из него самого и ксендза Еленского, шестидесятилетнего стари­ка, приходского священника села Ляскович, о. Прохора За- бытневича; обвинив последнего голословно в обращении в православие 20 человек униатов, не дозволив ему ни объяс­ниться, ни привести свидетелей, не выслушав даже ответа, он тут же приговорил священника к наказанию, которое дол­жно было состоять в следующем: священник должен был, взамен за мнимых униатов, отчислить из своего прихода 20 человек в унию; притом священнику в течение года запре­щалось исполнять требы и входить в церковь; сверх того, он должен был 6 недель сидеть в экономической тюрьме, вместе с заключенными в ней за разные преступления евреями, и в течение этого времени его трижды в день под стражей выво­дили в костел, где подвергали бичеванию «дисциплинами». Приговор управляющего был немедленно приведен в испол­нение; когда на другой день явилась к Гребницкому депута­ция, состоявшая из православных священников и почетных мещан, просить помилования о. Прохора, то управляющий прогнал ее от порога с ругательствами, приказал пере­ловить ее членов, отвести в костел и подвергнуть там разным унизительным наказаниям. Вслед за тем Гребницкий распределил жителей управляемого им имения на приходы, причем большее число церквей и сел отписал в унию И 3∣a-ⁱ звал в них на приходы униатских священников; когда κpe-ⁱ стьяне отказались ходить к новым пастырям, то последовала¹ всеобщая экзекуция: «Слуги и челядинцы из экономии и кос­тела ходили толпой по селам; они невинных людей били и истязали без милосердия, и, наконец, всех поголовно с жена­ми и детьми погнали в Петрыковский замок, наставляя их в вврё веревками, палками и розгами; бни вогнали несчастную толпу в Петрыковский костел, где принуждали их богохуль­ствовать и плевать на их веру греко-русскую». Оставшимся еще в имении православным священникам управляющий за­претил принимать в церковь крестьян из отчисленных в унию сел, или являться для исполнения треб в эти села, «под опа­сением потери здоровья и жизни». В села эти наехали униат­ские священники с командами, данными из замка; они гнали насильно крестьян в церкви и заставляли их присягать на унию, в случае отказа они тут же их истязали собственно­ручно; один из них, Григорий Яроцкий, понуждал прихожан к присяге ударами толстой восковой свечи, которую он в за­пальчивости схватил из алтаря. Крестьяне, отказываясь от принятия унии, несмотря на все эти насилия, были лишены церковных треб, умирали без напутствия, оставались невен­чанными, хоронили мертвых без церковных обрядов и т. п.

Подобные сцены происходили повсеместно в Литве и Южной Руси с различными видоизменениями, смотря по личному нраву и изобретательности пана или ксендза. В то же время, в тех местностях, где гонение православных до­стигало вышеуказанных размеров, широкие льготы и всевоз­можные поощрения предоставлены были униатскому духо­венству: военные власти заботились о том, чтобы оградить их от насилия со стороны жолнеров; король выдавал грамо­ты, обеспечивающие униатам в некоторых.местностях иск­лючительное право школьного преподавания, устраивал и снабжал имениями униатские семинарии и т. д. Помещики основывали на свой счет униатские монастыри и церкви, снабжали их землями, угодиями и доходами, иногда в до­вольно значительных размерах; так, киевский воевода Ca- лезий Потоцкий основал в своих огромных имениях: Уман- щине и Брагиловщине — более ста униатских церквей, снабдив каждую из них усадьбой для священника, пахотной землей в размере 30 дней и сенокосами в размере 10 дней, под непременным условием, чтобы церкви эти зависели от униатского митрополита. После смерти приходского священ­ника владельцы выдавали новому священнику презенту (разрешение занять приход в имении) только в таком слу­чае, если он был униат, или если изъявлял готовность При­нять унию, и условие это включали в презенту^[CCXVIII]. Униатская иерархия, со своей стороны, преследуя православное духо­венство, возводила на отдельные лица вымышленные обви­нения в несоблюдении канонических правил, упрекала их в рукоположении духовными лицами, не имевшими на то, по ее мнению, надлежащего права, и т. п., и, между тем, в каж­дом отдельном случае готова была устранить вопрос о кано­нических правилах, если упрекаемое лицо соглашалось при­нять унию. Один пример такого образа действий мы видели в деле епископа Жабокрицкого, другой, не менее характерис­тический, встречаем в деле Овруцкого протоиерея Симеона Комара; этот духовный лишен был иерейского сана Львов­ским униатским епископом под предлогом двоеженства, но когда он изъявил «смирение и покаяние», по словам епис­копской грамоты, т. е. когда изъявил согласие на принятие унии, немедленно двоеженство было предано забвению, и он получил разрешение священнодействовать.

Все исчисленные приемы, посредством которых польское правительство и общество старались водворить унию в рус­ских областях Речи Посполитой в продолжение 70 лет, дол­жны были, по-видимому, увенчаться успехом и привести к полному уничтожению православия в границах Польского государства; церковная иерархия была совершенно упразд­нена, особенно после того, как в 1772 году,последняя пра­вославная епархия — Белорусская, была присоединена к России; монастыри православные были насильно обращены в унию; сельское духовенство, вполне зависимое от помещи­ков, стесненное необходимостью выпрашивать или покупать у них презенты, преследуемое со свирепым ожесточением униатскими и католическими ксендзами, более или менее иск­ренно принимало унию, или скиталось в бездомном, бедст­венном, сопряженном с бесчисленными опасностями и оскорб­лениями, положении; городские церковные братства были или обращены в унию посредством насилия, подкупа и дру­гих внушений, или рассеялись и были закрыты, униатское же духовенство спешило образовать вместо них новые, униат­ские братства; поддержка православия извне была затруд­нена вышеприведенными законоположениями, запрещавши­ми православным переходить границу Речи Посполитой, и духовные лица, пытавшиеся, несмотря на строгий запрет, проникнуть в Речь Посполитую из Киева или Переяславля, подвергались страшным истязаниям и оскорблениям не толь­ко от старост и пограничных властей, но еще в большей степени оъпомещиков, которые пользовались полной административной властью в своих селах на основании права доминиальной по­лиции. Наконец, законодательство польское от времени до времени прибавляло новые законоположения, стеснявшие православных, к тем, которые существовали уже прежде. Так, постановлением генеральной конфедерации 1732 года определено было: «Права и привилегии римско-католичес­кой и греко-униатской церкви должны быть сохраняемы свя­то и нерушимо; мы с отвращением‘удаляем из этого право­верного государства все иноземные вероисповедания; однако иноверцам (т. е. православным и протестантам) мы обеспе­чиваем... безопасность лиц и имущества; но они лишаются права быть избранными в депутаты на сеймы, в трибуналы и в специальные комиссии, составленные по каким бы то ни было делам; им воспрещается собираться на съезды, зани­мать должности в воеводствах, городах и землях Речи Пос­политой или входить в сношения с представителями сосед­них государств, с целью снискать их покровительство, под опасением наказаний, определенных за измену отечеству». Сверх этих узаконений, вошедших в Volumina Iegum, поста­новлением той же генеральной конфедерации указаны были в административном порядке меры еще гораздо более сте­снительные для православия; духовенству запрещено было ходить по улицам явно со св. дарами, церковные требы: кре­щение, брак, похороны разрешено было совершать не иначе, как с дозволения католического ксендза, за установленную последним плату. Публичные похороны совершенно воспре­щались; диссиденты должны были хоронить мертвых ночью; притом, на них возлагалась обязанность присутствовать при католических крестных ходах. Дети, рожденные от смешан­ных браков, должны были принадлежать к католической церкви и даже пасынки отца-католика обязаны были прини­мать католичество. Канонические законы католиков дела- ⁴ лись обязательными для иноверцев^[CCXIX].

Находясь в столь стесненном и гонимом положении, пра­вославие однако не пало, не было искоренено насилием юри­дическим и фактическим в литовско-русских землях; оно устояло, благодаря сложности трех причин: стойкости кре­стьян, заступничеству России и внутреннему разложению шляхетского общества, ускорившему падение Речи Посполи­той, и, таким образом, нанесшему смертельный удар всем неправдам, им же самим порожденным.

Но пока в течение XVIIl столетия шляхетское, общество приближалось к падению путем медленного разложения, всю тяжесть религиозной борьбы должно было выносить на своих плечах крестьянское сословие; ограничиваясь единст­венным возможным в его порабощенном состоянии приемом борьбы — пассивным сопротивлением, оно проявило в ней такую стойкость и непоколебимость, что, несмотря на все' усилия противников, оно успело отстоять свободу своей ре­лигиозной совести и сохранить православие до того времени, пока перемена политических обстоятельств не гарантирова­ла вполне дальнейшее его существование. Ни военные экзе­куции, ни приказания и насилия помещиков, ни команды, сопровождавшие униатских священников в их миссиях, ни казни, торжественно устраиваемые последними для устра­шения строптивых, не могли сломить пассивного сопротивле­ния крестьян, не могли заставить их посещать униатские церкви. Между тем как униаты хлопотали об усилении числа своих приходов, и, за малыми исключениями, успели почти на всем пространстве русских областей Речи Посполитой принять в свое ведомство православные церкви и приходы, приписанные к последним, прихожане оставались совершен­но чуждыми унии. C половины XVIII столетия мы даже за­мечаем более систематическое отношение крестьян к делу религиозной борьбы; в селах чувствуется потребность груп­пировки и взаимной поддержки в борьбе, и потребность эта удовлетворяется возникновением повсеместно сельских цер­ковных братств, в которых прихожане церквей, причислен­ных официально к унии, находят возможность развить обще­ственное мнение в вопросах, касавшихся нравственности и чистоты церковного учения. Конечно, пассивное сопротивле­ние, несмотря на всю энергию народа, не могло бы продол­жаться до бесконечности и раньше или позже ослабело бы, уступая повседневному тяжелому гнету, если бы оно не наш­ло поддержки извне. Такую нравственную поддержку народ православный нашел в надежде на сильное заступничество за него России и на отдаленное, но верное свое освобождение при ее помощи. Русское правительство действительно с Петра I и до конца XVIII столетия старалось всеми зависевшими от него средствами облегчить участь своих единоверцев в Речи Посполитой; не проходило ни одного почти года, в течение которого русские посланники и резиденты в Варшаве не на­поминали бы польским властям о том, что образ действий, принятый ими по отношению к православным жителям Речи Посполитой, не согласен с обещаниями польского правитель­ства, гарантированными им в трактатах с Россией, и что он может нарушить мирные отношения между обоими госу­дарствами. Цари нередко посылали в этом смысле ноты лич­но от своего имени. Православные жители, не находя нигде более защиты, обращались также беспрестанно к русскому правительству с просьбами о помощи и заступничестве, до­ставляли подробные описания обид и насилий, претерпева­емых HMH_i и вызывали таким образом новые ноты и напоми­нания. Вначале польское правительство или отмалчивалось, или отвечало уклончиво, ссылаясь на права, которыми поль­зовалось в Польше дворянское сословие, и на юридический порядок, установившийся в Речи Посполитой, или, наконец, назначало для виду комиссии, будто для расследования ука­занных фактов насилия; но комиссии эти затягивали дело, за­путывали его в нескончаемые юридические формальности и обыкновенно оставляли, ничем не покончивши. C половины только XVIII столетия такой способ ведения дела стал не­удобен для польского правительства; расслабленное состоя­ние Речи Посполитой было уже слишком явно, бессилие ее организма не могло долее укрыться и проявлялось в каждом внутреннем и внешнем столкновении дряхлой шляхетской республики. Влияние соседних государств, особенно России, на политическую судьбу Речи Посполитой стало все сильнее и сильнее обнаруживаться и среди болезненного брожения ее внутренних сил, последние сами беспрестанно вызывали и укрепляли это влияние. По мере того как Россия приобре­тала усиливающийся с каждым годом авторитет, заступни­чество ее за православие должно было также, по-видимому, проявляться с большей силой и сдерживать слишком резкие черты католического фанатизма шляхтичей; на деле, однако, предположение это не оправдалось: сознавая вполне свое бессилие и уступая безмолвно перед требованиями русского правительства в политической сфере деятельности, дворяне Речи Посполитой со странным ослеплением упрямо отстаи­вали свой прежний образ действий в религиозном вопросе: два раза шляхтичи по желанию русского двора приняли в короли указанные им лица; два раза они отказались факти­чески от политической привилегии, которой более всего до­рожили — от свободного выбора короля; несколько раз они безмолвно, в мирное время, пропускали русские армии про­ходить вдоль и поперек через свою территорию; несколько раз они по указанию русского посланника удаляли в изгна­ние или дозволяли арестовать лиц довольно популярных и занимавших высокие должности; но при всем этом, они не хотели внимать никакому представлению относительно веро­терпимости и свободы совести «дизунитов и диссидентов», будто преследование иноверцев составляло самую драгоцен­ную из шляхетских вольностей; очевидно было, что катастро­фа, грозившая неминуемым падением Речи Посполитой, примет религиозный вопрос за исходную точку; так действи­тельно и случилось. Сами патриоты польские чувствовали опасность с этой стороны, но вместо того, чтобы предпослать ей навстречу более человечное отношение к спорному делу> они решились замять его, ребячески зажимая собственные же уши. Так, на сейме Варшавском 1766 года Краковский епископ Солтык предложил постановить конституцию, в силу которой всякий, кто осмелится сказать на сейме речь в поль­зу иноверцев, был объявлен врагом отечества. Предложение это было принято с восторгом и получило силу закона. Но вскоре за постановлением этого закона последовало первое вооруженное вмешательство России. Екатерина II приняла под свое покровительство конфедерацию, составленную дво­рянами-протестантами, и потребовала от Речи Посполитой гарантии веротерпимости для ее подданных некатоликов. Решительные угрозы русского посланника, князя Репнина, и страх перед русскими войсками заставили одуматься сейм, созванный королем в 1768 году. Комиссия, назначенная от сейма, заключила с Репниным трактат, в особом прибавле­нии к которому Речь Посполитая обеспечивала свободу со­вести православных и протестантов; в прибавлении этом было постановлено: католическая религия в Польше признава­лась господствующей, переход из нее в другое вероисповеда­ние должен был наказываться изгнанием из государства; за­то православным и протестантам предоставлялось право поддерживать, строить и содержать церкви, дома церков­ные, школы, больницы. Духовным дозволялось свободно на­путствовать больных, хоронить публично умерших, отбывать крестные ходы; они освобождались от зависимости от като­лических ксендзов и от даней, платимых в пользу последних; детям, рожденным от смешанных браков, дозволено было следовать: сыновьям — вероисповеданию отца, дочерям — матери. Православные освобождались от обязательного при­сутствия при католических крестных ходах; для разбира­тельства религиозных столкновений устроен был смешанный суд из 17 католиков и 8 протестантов и православных. Нако­нец, обещано было королем сохранение равноправности при раздаче должностей.

Но это облегчение, доставленное православным вследст­вие влияния России, было непродолжительно. Фанатизиро- ванная долгим езуитским влиянием шляхта озлобилась против вышеприведенных пунктов трактата: вспыхнула Бар­ская конфедерация, волновавшая Польшу целые четыре го­да и усмиренная, наконец, русскими войсками. Результатом войны было присоединение к России Белоруссии, но зато в трактате, заключенном в Варшаве в 1775 году, русское пра­вительство сделало значительные уступки общественному мнению польской шляхты в отношении религиозного вопро­са; в особом приложении к этому трактату сказано было, что русское правительство соглашается, чтобы православ- дые были впредь исключены из состава сената и министер­ства; что, хотя шляхетские православные роды и будут пользоваться всеми правами своего сословия наравне с дво­рянами католиками, однако закон этот не будет распростра­няться на те лица, которые приняли бы православие после заключения трактата. На сейме не должно быть никогда более трех депутатов не католиков. Смешанный суд уничто­жается и подведомственные ему дела переносятся в ассесор- ский королевский суд. Публичные похороны вновь запреща­ются православным, равно как и употребление колоколов при церквях.

Таким образом, православные лишались последней опо­ры, на которую до того времени могли рассчитывать; поло­жение их сделалось тем труднее, что с присоединением Белоруссии к России последний православный епископ уда­лялся из границ Речи Посполитой; конечно, распростране­ние шляхтичами унии и изгнание ими последних православ­ных духовных должно было теперь продолжаться с полным успехом и достичь давно желанной цели. Что общество Речи Посполитой рассчитывало на такой же исход дела, показывает суд, наряженный в 1789 году по распоряжению сейма над единственным высшим духовным лицом православной церк­ви — над Слуцким архимандритом Виктором Садковским, арестованным и преданным суду без всякого повода, вслед­ствие напрасной паники, распространившейся внезапно сре­ди шляхты. К счастью, факт этот был последним насили­ем в религиозном отношении: два года спустя все почти русские провинции Речи Посполитой присоединены были к России, и народонаселение их получило возможность испове­довать веру, согласную с требованиями их совести. Тогда, собственно, и обнаружилась вся суетность долговременных усилий польского общества, принесших столько бедствий и страданий народонаселению, верному православию: лишь толь­ко русские власти водворены были в крае, уния исчезла,сама собой, без всяких распоряжений со стороны прави­тельства; приходские священники, причисленные к унии по большей части только в силу страха преследований и подчи­нившиеся ей только наружно и против воли, поспешили от­речься от нее и объявить себя православными; масса наро­донаселения, никогда не принимавшая унии, даже наружно, вздохнула свободнее и отправилась молиться по обычаю предков в церкви, сделавшиеся для нее вновь доступными. Насаждаемая с таким трудом, с попранием всякого уваже­ния человеческого достоинства, униатская церковь осталась в. продолжение незначительного промежутка времени испове­данием служилых, обедневших шляхтичей, или старавших­ся выдавать себя за шляхтичей, однодворцев и мещан. Ни­кому уже теперь не нужная, никем не поддерживаемая в ка­честве политического орудия, церковь эта, наконец, оценила сама всю неловкость своего положения, все внутреннее ни­чтожество свое: ее постигла обычная судьба тех учений, ко­торые возникают не на основании самостоятельно вырабо­танных принципов и глубоко запавшего в душу убеждения, а складываются искусственно, эклектическим путем из от­рывков и клочков чужих мыслей и убеждений. В текущем уже столетии униатское духовенство принесло соборную просьбу русскому правительству о разрешении ему воссоеди­ниться с православием и получило на то разрешение; таким образом уния прекратила свое существование на простран­стве всей Южной и Западной России.

Если обратить внимание на состояние униатской церкви в течение XVIII столетия, то мы заметим в ее судьбе одно оригинальное явление: за весьма незначительными исключе­ниями, те власти, сословия и лица, которые заявляли осо­бенную ревность при распространении ее, которые насажда­ли ее всеми правдами и неправдами, сами не верили в ее пользу, в ее душеспасительное религиозное значение. Лишь только успел Иосиф Шумлянский водворить окончательно унию в трех подведомственных ему епархиях, в них немед­ленно является новое направление в образе действий поль­ского дворянства и католического духовенства; становится ясным до очевидности, что сословия эти смотрели на унию и водворяли ее исключительно как временную меру, что они предлагали ее только как средство более, по их мнению, удобное для распространения католицизма, который пред­ставлял сам по себе слишком резкие отличия от православия и потому, по мнению его поборников, нужно было устроить средний термин, своего рода временное чистилище, и через него провести православных в латинство; в качестве такой временной меры и предложена была уния. Между тем как в Белой и Юго-Западной Руси дворяне, ксендзы и правитель­ство осыпают льготами и приманками униатское духовенство и теснят православие, в тех областях Речи Посполитой, где уния успела, благодаря ловкой интриге, более прочно утвер­диться, почти те же приемы употребляются в то же самое вре­мя, тем же обществом для того, чтобы вызвать переход из унии в католичество. В епархиях: Львовской, Галицкой, Каменец- Подольской, в западной части Волыни униатское духовенство испытывает те же притеснения, какие в воеводствах Киев­ском, Брест-Литовском, Минском и т.д. испытывало духо­венство православное. Буйные и ничем не сдерживаемые шляхтичи не обращают внимания на то, какое впечатление произведет их отношение к унии на православных и на са­мих же униатов в тех местностях, где уния еще не успела установиться. Они ведут натиск горячо, не стесняясь в сред­ствах, с обычным своеволием и грубостью приемов; так, мы встречаем документы, свидетельствующие о заездах на уни­атские церкви и монастыри, о побоях, причиняемых без по­вода униатским священникам, о требовании с них барщины, о захвате и отчуждении церковных и монастырских земель и т. п. Высшее униатское духовенство так же мало было обеспечено от буйства шляхты, как и низшее: в 1703 году, т. е. почти непосредственно после того, как Шумлянский про­возгласил себя униатом, толпа шляхтичей напала на него в епископском его дворе, в Каменце; они ворвались в баню, где тогда находился епископ, поносили его бранными слова­ми, били окружавших его слуг и священников, грозили им обнаженными саблями и т. д. Помещики вмешивались вооб­ще в церковное униатское управление, разверстывали по своему желанию приходы, налагали на священников запре­щения исполнять требы и входить в церковь, не допускали строить униатские церкви и праздновать в них храмовые праздники. Впрочем, вообще в поступках шляхтичей, на­правленных против унии, гораздо менее проявлялось ненави­сти и жестокости, чем в отношении к православию, но зато постоянно просвечивала в них другая черта — презрение и насмешка. Если побои относительно редко достаются на до­лю униатских священников, если они никогда не подверга­ются слишком жестоким истязаниям, если им не угрожает опасность смерти или полного разорения и скитальческой жизни, то зато шляхтичи не упускают никогда возможности унизить их, поставить в самое невыгодное, жалкое, по мне­нию шляхтича, положение, дать им почувствовать, что хотя их и терпят в Речи Посполитой, но, тем не менее, уния со­ставляет вероисповедание низшего разбора, что она не более как хлопская вера и что дворянин чувствует себя вправе, по своему усмотрению, шутить и насмехаться над представите­лями этой веры. Так, например, мы встречаем жалобу униатского протоиерея Мартышевича, в которой ясно обо­значается указанная черта отношений шляхтичей к униат­скому духовенству: Мартышевич собрался из Каменца в со­седнее село Должек с целью освятить церковь; проходя по улице мимо дома знатного шляхтича, скарбника подольско­го Иосифа Лянцкоронского, он был задержан последним и любезно приглашен зайти в дом. У Лянцкоронского прото­иерей встретил веселое дворянское общество, которому хозяин решился доставить развлечение за счет униатско­го «попа». Лишь только Мартышевич вошел,.ему под­несли водку; он отказался пить, объясняя, что ему предстоите в тот же день служить обедню и что потому он не имеет пра­ва вкушать чего бы то ни было; Лянцкоронский, не слушая его слов, обнажил саблю, и, держа ее на горле у священни­ка, крикнул: «Пей, такой матери сын! А то перережу горло». Затем он приказал одному из слуг лить ему насильно в гор­ло водку и мед и, в случае сопротивления, не щадить пинков. Опьяневшего священника Лянцкоронский приказал слугам своим отвести в шинок, напоить вторично и выпустить толь­ко тогда, когда он будет в совершенно нетрезвом виде. Дру­гой шляхтич допускал еврея-арендатора наносить' публич­ные побои униатскому священнику в церковной ограде; иные, пользуясь нерасположением крестьян к унии, забавля­лись тем, что отдавали униатских священников на поругание своим слугам: так, например, дворянин Аксак, преследуя униатского священника в своем селе, приказывал его бить и таскать за волосы крестьянам, что они исполняли «из врожденной злости и ненависти против унии»; когда священ­ник заявил о том, что он не зависит от помещика и подсуден только своему епископу, то Аксак ответил: «Я здесь епископ и владыка; как совершу над тобой освящение, то с места не встанешь!»

При таком отношении шляхетского общества к унии и униатскому духовенству, католическая иерархия могла впол­не рассчитывать на его поддержку для обращения униатов в католичество и приступила к этому делу в половине XVHI столетия смело и открыто в тех областях, где уния окончательно вытеснила православие. Один из католических епископов Червоной Руси, Перемышльский епископ, впо­следствии Львовский архиепископ—Сераковский, издал программу действий для католического духовенства; в запис­ке этой он утверждал, что уния, хотя и пользовалась терпи­мостью в католической церкви, но она не представляет надлежащей полноты и чистоты религиозного учения; что униаты слишком еще тесно связаны с восточной церковью преданиями, обрядами, святыней и народностью, что они, при каждом удобном случае, могут перейти обратно в пра­вославие и что, вследствие этих соображений, должно поспе­шить перевести их прямо в латинство; для того следует поль­зоваться всевозможными обстоятельствами и не упускать ни одного случая, как частного, так и общего, не воспользо­вавшись им для проведения вышеуказанной цели. Напрасно униатское духовенство, встревожившись формулировкой угрожавшего им направления, составило собор и издало за подписью всех членов униатской иерархии длинную записку, силившуюся опровергнуть доводы Сераковского и доказать правоверность и самостоятельность униатской церкви; на от­вет их католики не обратили никакого внимания; программа, представленная Сераковским, была произведением не одного лица, она последовательно вытекала из давно обдуманного католиками плана действий, к которому клерикальная като­лическая партия стремилась в Польше с конца XVI столе­тия. В исполнение этого плана переход православных в унию предполагался только в качестве первого действия религиоз- но-политической драмы; за ним необходимо должно было следовать второе действие, которое, как предполагали по­борники Рима, должно увенчать их долгие усилия переходом униатов в латинство.

Действительно, католическое духовенство — высшее и низшее, белое и монахи всевозможных орденов, принялись за новое дело с горячим усердием. Из длинной записки, со­ставленной униатским епископом по сведениям, собранным им от униатских благочинных, мы можем проследить прие­мы, пущенные ими в ход для достижения своей цели; мы узнаем из этой записки, что в течение только 7-ми лет (1758—1765) в трех униатских епархиях: Львовской, Галиц­кой и Каменец-Подольской обращено было в католичество более 1000 лиц, которые униатское духовенство могло ука­зать по имени и рассказать подробности их обращения; сколько притом детей, рожденных от родителей-униатов, было крещено католическими ксендзами, сколько лиц перешло в католичество без огласки, так, что подробные сведения о них не могли быть собраны благочинными? — о том записка не упоминает. Вообще, по имеющимся показаниям видно, что переход совершался под влиянием трех главных побудитель­ных причин: пропаганды ксендзов, влияний, развивающихся в среде семейной жизни при смешанных браках, и влияния господ и помещиков на своих слуг и крестьян.

Пропаганда, веденная католическими монахами и священ­никами, была основана не столько на поучении, на доказатель­ствах о превосходстве обрядов или учения католической церкви, сколько на чисто мирских* соображениях: католиче­ство выставлялось вероисповеданием господствующим, бла­городным, панским; уния — учением невежественным, му­жицким, презренным, свойственным неблагородной русской породе людей. «Бог сотворил попа для хлопа, а плебана (ксендза) для пана»,— поговаривал публично один из ксендзов; в другом месте католические монахи предприняли целый ряд проповедей с той целью, чтобы доказать, что «латинская вера лучше и благопристойнее унии». Более усердные ксендзы заходили еще дальше в благочестивой рев­ности, утверждая, что уния не более как ересь, сравнивали ее с нехристианскими вероисповеданиями, обзывали об­щепринятым историческим убеждением, составляет то мне­ние, будто после Батыева нашествия Киев был превращен в развалины, Киевская область совершенно опустела и пере­стала принимать какое бы то ни было участие в политиче­ской и культурной жизни Руси. Опираясь на это общее поло­жение и желая объяснить себе происхождение населения, существовавшего в крае, по свидетельству исторических ис­точников конца XVI столетия, многие историки пытались объяс­нить дело гипотезами более или менее тенденциозными, не лишенными смелости, но, к несчастью, не основанными ни на каких фактических данных. Так, с одной стороны, Погодин предположил, что население Южной Руси будто поголовно убежало от татарского нашествия на Север (заметим, гораз­до более Юга пострадавший от монголов) и место его заня­ло новое племя, спустившееся с Карпат на днепровские рав­нины, причем переселение целых народных масс произошло будто ни для кого не заметно и не оставило никакого следа в бытописании. C другой стороны, пробелом исторических сведений воспользовались польские писатели: Грабовский, Шайноха и другие и, настаивая на мысли мнимого запусте­ния края, колонизировали его польскими выходцами, забы­вая при том пояснить, почему эти выходцы, пришедшие будто быс берегов Вислы, представляет в XVI веке сплош­ную массу с характером русской, а не польской народности. Туман исторический, сгущаясь все более и более от частого повторения вымыслов и фантастических прикрас, стал сби­вать с пути и таких писателей, которые должны были бы от­личать в данном случае тенденциозность польских писателей и несколько более критически относиться к прошлому своей родины. В этом отношении, полагаю, достаточно указать, как на образец увлечения чуждой исторической истины тео­рией, на введение в «Историю воссоединенной Руси» г. Ку­лиша.

Между тем, вглядевшись без предубеждения в те немно­гие, но точные исторические сведения, какие дошли до нас о судьбе Южной Руси с XIII по XVI столетие, мы не можем не признать, что общепринятое мнение о запустении ее в это время есть не более как исторический мираж. Батыево разо­рение есть последнее постигшее Киев бедствие, записанное древними русскими летописями; затем после долгого переры­ва, в XVI столетии, путешественники, посещавшие Киев или писавшие о нем — Герберштейн_к Гваньини, Лясота, Гейден- штейн и пр., описывают развалины, загромоздившие нагорную часть Киева, и сожалеют об упадке величия этого, некогда знаменитого, города. Уже с исхода XVI века мы замечаем у летописцев стремление связать и сопоставить оба факта, как причину и последствие. Стремление это выражается у составителей летописных сводов дополнениями и приставка­ми совершенно произвольных подробностей к истории Баты- ева погрома. В древнейшем известии о взятии Киева Баты­ем, записанном в Ипатьевской летописи, указано только разрушение Десятинной церкви, своды которой обрушились под тяжестью столпившегося на них народа; затем о разру­шении города нет вовсе упоминаний; говорится лишь, что из Киева Батый прошел по Волыни, разрушил несколько горо­дов, другие миновал или не успел взять и, по совету пленно­го боярина Дмитрия, не останавливаясь на пути, поспешил ворваться в Венгрию, чтобы захватить эту страну врасплох, а в обратном пути его указываются грабежи, причиненные татарами в северной части волынского Полесья. Несомнен­но,,страна, лежавшая на запад от Днепра, пострадала от орды в весьма слабой степени, сравнительно, например, с разорением земель Ростовской или Рязанской; между тем, никому из позднейших летописцев и историков не приходит в голову утверждать, что земли эти запустели вследствие Батыева погрома; происходит же это лишь потому, что о последующей судьбе тех земель позднейшие составители ле­тописных сводов и историки находили целый ряд последова­тельных сказаний в дошедших до них летописях, между тем как сведений таких о Киевской земле не имели и позднейшее запустение города пытались объяснить последним, извест­ным им, бедственным событием. Так, в Лаврентиевском ле­тописном списке, дошедшем до нас в редакции конца XIV столетия, в той части его, которая составлена уже не в Киевской земле, а в Ростовской, вместо обстоятельного и ис­полненного подробностей рассказа Ипатьевской летописи, помещена только краткая заметка, но к ней прибавлено не­сколько фраз об ограблении церквей и поголовном истребле­нии жителей Киева. Составитель Густинского списка, не­смотря на то, что пользовался при составлении своего свода Ипатьевским списком, не ограничился его известиями, но прибавил к ним несколько фраз о разорении города: «Татаре изсекше людей без числа, а прочих, связанных, в плен пове- доша, а град Киев огнем и монастыре все запалиша». Вос­кресенский свод дополняет эту картину разорения еще более печальными подробностями; по его словам: «Иные (жители) бежаша в дальные страны, иные же крыяхуся в пещерах земных, и в горах, и в лесах». Наконец, Киевский Синопсис, сводя рассеянные в летописях легендарные наросты, изобра­жает следующую картину: «Татаре всея России стольный и во всей подсолнечной славный царственный град Киев взя- ша, церкви божественный разориша, город и место огнем сожегоша, людей иных посекоша, а иных плениша и все го­сударство Киевское ни во что обратиша». Затем следует подробный рассказ о разорении окончательном Киево-Пе­черского монастыря и храма. Таким образом, посредством постоянных наростов и украшений, к концу XVIII столетия составилась полная картина разорения Киева и запустения Киевской области, освобождавшая писателей от дальнейшего рассказа о ее судьбе, что было бы для них весьма затрудни­тельно за отсутствием источников. Успокоившись на том, что об истории пустыни писать нечего, летописцы и историки свободно переходили из Киева к истории Великого княжения Владимирского и Московского и продолжали рассказ, поль­зуясь источниками летописными, уцелевшими в Северо-Вос­точной Руси. По раз проложенному пути пошли дальнейшие историки и установилось мнение, что в течение трех столетий о Южной Руси, запустевшей и как бы исчезнувшей, следует умалчивать, так как полагать должно, что все это время она не могла оправиться от погрома.

К счастью, однако, составители летописных сводов были слишком добродушны и владели слишком слабыми крити­ческими приемами для того, чтобы тенденциозно провести придуманную гипотезу. Пользуясь краткими доходившими до них заметками о Киевской земле, они добросовестно вно­сили их в свои своды, не замечая противоречия, в котором заметки эти находились со сказанием оБатыевом разорении. Постараемся свести хотя некоторые из этих заметок с поло­вины XIII по конец XIV столетия, чтобы убедиться, насколь­ко картина запустения Киева и его области не подтвержда­ется даже теми источниками, которые подали повод к ее возникновению.

История всей второй половины XIII столетия пространно описана в конце Ипатьевской летописи: мы не только не усматриваем в рассказе этой летописи признаков запустения Юго-Западной Руси, но, напротив того, можем проследить постепенный рост могущества Галицко-Волынского княжест­ва под управлением Даниила Романовича и его ближайших наследников. Но, сверх истории этого княжества, Ипатьев­ская летопись сообщает в данное время весьма интересные известия о землях: Подольской, Болоховской, Потетерев- ской, Звягельской (две последние входили в состав Киевской области) и т. д., добровольно подчинившихся монголам и состоявших в зависимости от ханов на весьма льготных условиях. Собственно о Киевской области летопись говорит мало, так как область эта не входит в район, избранный ле­тописцем, но по нескольким намекам видно, что Киев не был превращен в пустыню. Под 1250 г. рассказано пребывание Даниила Романовича, на пути в орду, в Выдубецком монас­тыре, а под 1257-м упоминается о намерении Даниила заво­евать с помощью литовцев Звягель и Киев. Из пометок, за­несенных в Густинский свод, мы видим, что с 1243— 1249 г. Кж^в находился под властью Ярослава Всеволодови­ча на основании ярлыка, полученного им от хана; затем на том же основании владели Киевом: Александр Ярославич (1249—1263) и Ярослав Ярославич (1263—1271). В XIV сто­летии та же летопись называет киевских князей: Фео­дора (1331 —1362), Владимира Ольгердовича (1362—1392), Скиргайла Ольгердовича (1392—1396) и Иоанна Борисови­ча (1396—1399).

Относительно состояния города и украшавших его церк­вей в данное время мы находим весьма точные сведения. Киево-Печерский монастырь и церковь его продолжали су­ществовать в XIII и XIV столетиях: так, под 1274 годом Гу- стинск^я и Воскресенская летописи занесли факт посвяще­ния архимандрита Киево-Печерского Серапиона в епископы во Владимир. Под 1289 годом, при описании похорон волын­ского князя Владимира Васильковича, упоминается другой архимандрит Киево-Печерский — Агапит. Третий архиман­дрит того же монастыря, Давид, известен как духовник вто­рой жены Ольгерда. В конце XIV столетия мы имеем сведе­ния о погребении в Киево-Печерском монастыре многик знатных лиц: нареченного митрополита Дионисия (1385 г.), князя Иоанна (Скиргайла) Ольгердовича (1396 г.) и князя Владимира Ольгердовича. В 1399 году Киево-Печерский мо­настырь, откупаясь от орды Темир-Кутлука, напавшей на Киев, дал татарам «окупу 30 рублев». Такие же данные можно привести и о сохранности Киево-Софийского храма: в 1280 году в соборе киевском погребен митрополит Кирилл, скончавшийся в Переяславе-Суздальском. В 1288—1289 го­дах митрополит Максим рукополагал «в святой Софии в Киеве* Иакова в епископы Владимирские и Тарасия — в Рос­товские. Заметим притом, что последний из них до рукопо­ложения своего был игуменом в киевском Богословском мо­настыре. C 1375 по 1380 г., и потом с 1382 по 1390 г. в Киеве, на митрополичьем дворе, у св. Софии, жил непри­знанный в Москве Дмитрием Ивановичем митрополит Кипри- ян. Вот в каких выражениях Никоновская летопись описыва­ет его второй приезд в Киев: «Пришед в Киев на свое место митропольское в соборной церкви киевской, матери всем церквам русским. И прият был митрополит от всех со мно­гою честью и сретоша его далече от града со кресты и князи, и боляре, и вельможи, и народы мнози с радостью... и пребы- ваше Киприян митрополит в киевских странах... и вси послу- шаху и чествоваху его». В 1396 году, за несколько дней до своей кончины, киевский князь Скиргайло пировал на митропо­личьем дворе, «у святой Софьи», у наместника Фомы. Пола­гаем, что приведенных фактов достаточно для того, чтобы устранить положение о совершенном запустении края и города.

rlo если мы обратим внимание на степень развития поли­тического могущества и значения Киева в XIII столетии, то мы должны признать несомненный политический упадок Ки­евской области. Упадок этот был результатом событий, пред­шествовавших монгольскому нашествию; причины его за­ключались в той продолжительной борьбе, которую вели упорно в течение XII столетия разные ветви русского княже­ского рода за обладание киевским столом, с которым связа­но было представление о старшинстве и гегемонии на Руси. Ни одна из княжеских ветвей не успела упрочиться в Киев­ской области, постоянные же их распри не дозволили самой земле выработать сколько-нибудь правильный обществен­ный строй. Убедившись в невозможности прочно овладеть Киевом и основать на этом владении свое главенство, князья вступают на новый политический путь: они стремятся уни­зить Киев и перенести понятие о старшинстве в русской зем­ле в другие, новые центры. Мало-помалу около новых средо- трчий государственной силы и деятельности группируются разрозненные земли, некогда подвластные великим князьям киевским. Между ними первое место по могуществу занима­ют: Владимир на Клязьме и прикарпатский Галич; затем, на втором плане: Новгород, Полоцк, Смоленск, Чернигов, Ря­зань. Каждый из этих городов притягивает к себе более или менее обширную территорию, к Киеву же тянет только его коренная незначительная область — «Русская земля» — в тесном смысле этого слова. Это древнее достояние первых киевских князей заключалось в тесных границах, определяв­шихся течением рек Случи, Припяти, Днепра и Роси. Между тем как сузилась территория области и, вместе с тем, падало ее политическое значение, князья старались ускорить это па­дение, нанося древнему политическому центру Руси все бо­лее и более тяжелые удары. В раздражении борьбы они не щадят ни спорной области, ни ее стольного города. Среди княжеских междоусобий Киев подвергся два раза разоре­нию гораздо более тяжелому, по словам современных лето­писей, чем позднейшее разорение Батыево. Так, в 1169 году Мстислав Андреевич во главе многочисленной рати, послан­ной Андреем Боголюбским и его союзниками, овладел Кие­вом и предал его разграблению; три дня суздальцы и черни­говцы грабили и жгли церкви и дома и хватали жителей в полон. В 1203 году князь Рюрик Ростиславич, оспаривавший Киевскую область у Романа Галицкого, раздраженный пред­почтением, оказанным киевлянами его сопернику, овладел Киевом с помощью половцев и отдал город й церкви на раз­грабление, а жителей в полон своим союзникам. Конечно, после этих ударов должно было оскудеть богатство Киева и быстро понизилось его политическое значение.

В этом состоянии политического бессилия Киевская об­ласть прожила ХШ-е и большую половину XIV-ro столетия. Она не только потеряла значение первенствующего, старше­го княжения, но, среди раздробившихся русских областей, занимала место второстепенное, незаметное. Но в XIV столе­тии в судьбе Руси случился новый исторический поворот, на- чертарший и для Киева новую политическую роль на новом поприще. В это время разъединенные, ослабевшие русские земли начинают вновь объединяться в более крупные и проч­но связанные политич'еские организмы. Стремление это про­исходит одновременно на двух закраинах русского мира: между тем как в Северо-Восточной Руси, благодаря настой­чивой и предусмотрительной политике владимирских и мос­ковских великих князей, возникает новое, сильное Русское государство, Юго-Западные русские земли находят точку опоры в Великом княжестве Литовском. В 1362 году, вслед­ствие победы, одержанной Ольгердом Гедиминовичем над тремя татарскими темниками, Киев вместе с Подольской землей переходит, без сопротивления со стороны местного населения, под власть великих князей литовских, успевших уже до того времени объединить под своей державой княже­ства: Полоцкое, Туровское, Брянское, Черниговско-Север­ское и Волынское, и вскоре после занятия Киева овладевших Смоленском. Таким образом, многочисленные русские земли оказались вновь соединенными в пределах быстро развивше­гося Русско-Литовского государства. Государство это со­стояло из двух элементов, разнородных в этнографическом, религиозном, бытовом и культурном отношениях. Инородчес­кое племя, положившее начало государству и выдвинувшее из своей среды княжескую династию, оказалось, после объе­динения западнорусских земель этой династией, слабейшим и в количественном, и в культурном отношениях. Занимая менее 1/20 доли всей территории Великого княжества Ли­товского, литовцы не обладали ни развитой культурой, ни письменностью, ни выработанными формами общественного быта, ни исторической государственной традицией. Между тем, вошедшие в состав Литовского государства русские земли, составлявшие более 9/10 всего его пространства, принесли с собой старую общественную культуру, вырабо­танную продолжительной исторической жизнью и почер­павшую постоянно новые силы в христианстве, единственном тогда проводнике высших форм развития. При взаимном воз­действии обоих национальных начал, несомненно — литов­ское должно было подчиниться русскому, заимствовать его цивилизацию и занять в общем государстве второстепенное место. Действительно, в XIV столетии под руководством Ге- димина и Ольгерда жизнь Великого княжества Литовского слагается в этом направлении. Русские области получили, облагодаря объединению, гарантии для спокойного развития своей внутренней жизни. Литовские князья не только не стесняют этого развития, но с удивительным политическим тактом и беспристрастием поддерживают его и постепенно подчиняются его культурному влиянию, сознавая, что госу­дарство их может развиться, опираясь лишь на русское на­родное начало. Уже во втором поколении русское влияние охватывает княжескую семью: многочисленные сыновья Ге- димина принимают крещение по православному обряду, вступают в родственные связи с русскими князьями, живут в русских областях, где усваивают себе язык, быт, понятия, традиции и письменность русского населения. Гедиминовичи считают свой род вступившим во все права русского княже­ского рода и применяют к себе все понятия о княжеской влас- тй и ее отношениях к земле, выработанные потомками Вла­димира Святого; русский язык становится языком разговор­ным и официальным при их дворе; на нем пишут грамоты и производят суд не только в русских, но и в коренных литов­ских землях. Православие распространяется мирным пу­тем, незаметно, среди литовцев; еще при Гедимине в новоос- нованной им столице — Вильне, возникают православные церкви. Ольгерда окружает православная семья и духовен­ство, и он основывает и наделяет поместьями православные церкви. Таким образом, Западная Русь, окрепнув в полити­ческом отношении при почине литовской народности, при­общала последнюю к своей цивилизации путем мирного распространения своей культуры. К несчастью, этот естест­венный ход развития слагавшегося Западно-Русского госу­дарства встретил неожиданную преграду вследствие внеш­ней политической комбинации. Сын и наследник Ольгерда, великий князь Ягайло, вступив в брак с наследницей поль­ского престола, Ядвигою, стал королем польским. Новое го­сударство отвлекло его внимание от Литвы и вскоре этот слабохарактерный потомок Гедимина подчинился всецело влиянию окружившей его новой среды. Находясь под ее давлением, он видоизменил свои отношения к литовским своим подданным и наметил по отношению к ним то направ­ление внутренней политики, которого впоследствии держа­лись все его потомки. Направление это состояло в стремле­нии переделать государственный строй и убеждения жителей Великого княжества Литовского наподобие того строя, кото­рый выработала польская историческая жизнь. Ягайло счи­тает своей задачей водворение в Литве католичества, поль­ского общественного порядка, основанного на сословной дворянской исключительности, польских юридических уста­новлений, и, наконец, приобщения к польской народности жителей Великого княжества Литовского. Конечно, задача эта была невозможна и неисполнима, но под влиянием гру­бого фанатизма Ягайло решился связать с ее выполнением призвание своей династии; все усилия его потомков не могли конечно сделать невозможного—изменить национальные черты многочисленной и культурной народной группы, но они затормозили ее естественное развитие, извратили нор­мальный рост и заставили истратить на самозащиту во внут­ренней борьбе все лучшие силы народного духа. Первые усилия Ягайло обратил на области, населенные литовским племенем и составлявшие его вотчинное непосредственное владение; не ожидая постепенного перехода их в христиан­ство при мирном влиянйи православия, он поспешил крес­тить литовских язычников по обряду римскому и назначил католическую иерархию в литовские епархии; затем, приви­легиями 1401 и 1413 годов, он объявил, что земли эти он присоединяет навсегда к Польской Короне и дворянам литов­ских областей жалует права дворян польских под условием, что пожалование его будет относиться лишь к лицам, при­нявшим католичество. В пользу дворян-католиков он отка­зывался от своего верховного права на находившуюся в их пользовании поземельную собственность и снимал с них все феодальные обязательства, вытекавшие из литовского строя, оговариваясь формально, что льготы эти не будут относить­ся к последователям восточного обряда. Затем, переходя к русским областям Великого княжества Литовского, он по­требовал от удельных князей присяги на верность себе и Ко­роне Польской после кончины великого князя Витовта, кото­рого он вынужден был признать правителем Литвы, и стал делить русские области на католические епархии и назна­чать в них католических епископов, в надежде, что жители, привлекаемые льготами и сословным интересом, вскоре об­ратятся к римской церкви.

Руси литовской, таким образом, стала угрожать опас­ность со стороны собственного правительства, попавшего те­перь под влияние чуждого народного начала и решившегося проводить свои воззрения без всякого внимания на националь­ные, исторические и бытовые особенности народонаселения. Русские области, сознавая наступавшую опасность, старают­ся отстоять свои национальные начала, отклоняя по возмож­ности стремления правительства к объединению их с Поль­шей и отстаивая свои бытовые особенности. Во главе русской реакции становятся обрусевшие князья Гедиминова рода и, опираясь на сочувствие своих областей, отстаивают самостоятельность Литовско-Русского государства и откло­няют введение польского общественного строя. Между тем как усилия Яганла и его наследников опираются на Вильно, весьма рано сделавшееся средоточием административно-ко­лонизаторской деятельности правительства, русская партия сосредоточивается в Киеве и находит во всех слоях народо­населения Киевской области прочную поддержку своим стремлениям. Представители русской партии особенно доро­жат Киевским уделом, и Киевская земля получает значение твердыни русской народности. Значение это в борьбе с поло­ско-литовским влиянием она занимает в исходе XIV столе­тия и удерживает за собой до окончательного решения в Южной Руси спорного вопроса в пользу русской народности в половине XVII ст. Главная задача борьбы остается посто­янно неизменной, но меняются ее средства и состав общест­венных елем ентов, выступавших на защиту своей народно­сти, сообразно с понятиями и условиями времени. Борьбу начинают обрусевшие князья литовско-русского происхож­дения, продолжают ее представители церкви и завершают народные массы, сгруппировавшиеся под знаменем коза- чества. Во всех трех фазисах борьбы Киев и его область со­ставляют надежную точку опоры для поборников русского народного начала.

Мы попытаемся, насколько позволяют скудные источни­ки, сгруппировать факты, относящиеся к первому периоду этого народного призвания нашего города, так как два дру­гие момента борьбы гораздо более исследованы и для уясне­ния их существует значительное количество цельных и давно приведенных в известность источников.

Первым киевским удельным князем после присоединения его к Великому княжеству Литовскому был один из старших сыновей Ольгерда, Владимир. Князь этот был родоначальни­ком известного своей преданностью русской народности и православию рода Олельковичей. О тридцатилетием княже­нии в Киеве самого Владимира до нас дошло весьма мало сведений, что впрочем естественно, так как более продолжи­тельная, первая половина его княжения относится к тому еще времени, когда русская народность не подвергалась опасности со стороны правительства великих князей литов­ских. Владимир Ольгердович не принимал участия в рас­прях, волновавших Гедиминовичей в других областях вели­кого княжества, и, очевидно, предан был исключительно интересам своей земли. Из дошедших до нас известий видно, что он заботился весьма ревностно о судьбе православной церкви; кроме дарственных и подтвердительных грамот в пользу разных церквей, находившихся в пределах Киевской области, он известен вмешательством в дело об устройстве Русской митрополии. Желая восстановить митрополичью ка­федру в Киеве, Владимир Ольгердович признал и постоянно поддерживал митрополита Киприяна, не признанного Дмит­рием Ивановичем в Москве, и, таким образом, первый спо­спешествовал реальному восстановлению Киевской митропо­лии; во время смутного периода, случившегося после смерти Московского митрополита Алексия, когда за Русскую митро­полию спорило несколько лиц, рукоположенных патриархом, киевский князь постоянно признавал митрополичий сан за Киприяном, жившим в Киеве, и устранил одного из претен­дентов— Дионисия, задержав его в Киеве, где он и скончался.

После возведения на польский престол Ягайла, послед­ний, желая применить к Руси задуманные им планы, обра­щает особенное внимание на Киев и старается заручиться согласием брата, княжившего здесь; в течение трех лет (1387—1389) он три раза присылал киевскому князю для подписи грамоты, заключавшие в себе обязательство вернос­ти ≪regi, reginae et regno Роїопіае». Но, очевидно, подписи этих грамот мало обеспечивали верность Киевской земли, потому что уже три года спустя правитель Литвы — Ви- товт — пошел войной на киевского князя, выставляя как причину похода то обстоятельство, что Владимир, «бывши в Киеве, не всхоте покоры учинити и челом ударити». В 1392 году Витовт занял киевские пригороды: Овруч и Жи­томир, отклонил предложение мира, сделанное ему Владими­ром, и перевел его в ничтожный и отдаленный Копыльский удел, передав Киевское княжение Скиргайлу Ольгердовичу. Владимир Ольгердович уступил Киев не без борьбы; он от­правился искать помощи в другом центре русского мира — у Василия Дмитриевича московского. Но современные поли­тические отношения не позволяли последнему принять под свою защиту киевского князя, и Владимир должен был сми­риться; он дожил век в Копыле и только останки его возвра­тились в город, с которым он был тесно связан при жизни,— он был похоронен в Киево-Печерской лавре. Впрочем, эта первая попытка искать поддержки для Киевской Руси в Ру­си Московской глубоко запала в память Ягайла и его потом­ков и сделала в глазах их подозрительным род Владимира Ольгердовича: шестьдесят лет спустя после его смерти, ког­да его внуки Симеон и Михаил Олельковичи обратились к великому князю Казимиру Ягайловичу с требованием разде­ла между ними Киевской земли на правах вотчины, Казимир отказал им в этом. Он заявил, что Олельковичи потеряли вотчинное право на Киев, ибо «дед ваш, князь Володимер, бегал на Москву и тем пробегал отчизну свою Киев».

Преемником Владимира Ольгердовича на киевском столе был родной брат Ягайла — Скиргайло Ольгердович, в кре­щении по православному обряду носивший имя Иоанна. Князь этот связан был с Ягайлом теснейшей личной друж­бой и оказал ему много услуг на военном и дипломатическом поприщах; владея обширным уделом в Кривичской земле — Полоцком, Минском и т. д., Скиргайло был по убеждению, привычкам и симпатиям всецело предан русскому народона­селению, которое и признавало его своим представителем. О преданности ему русских жителей Великого княжества свидетельствуют все источники: Длугош говорит, что «рус­ские в высшей степени преданы Скиргайлу, как своему еди­новерцу», Стрыйковский замечает, что князь этот «более старался об умножении святыни по греческому обряду, не­жели об распространении веры католической, потому что с первоначального возраста он воспитывался среди русских». Польские и немецкие источники упоминают имя его с эпите­том «Shismaticus», между тем как русская летопись называ­ет его «чюдный, добрый князь Скиргайло».

После вступления на польский престол, Ягайло, предвидя сопротивление своим планам в русских областях и рассчиты­вая как на личную преданность себе Скиргайла, так и на по­пулярность его на Руси, решился употребить его орудием своей политики, и в 1388 году, не без долгого колебания, назначил его своим наместником в Великом княжестве Ли­товском. События не позволяют нам судить, насколько Скир­гайло оправдал бы расчет короля; во всяком случае, в тече­ние четырехлетнего управления его Литовским княжеством мы не встречаем ни одного факта, свидетельствующего о том, чтобы он изменил свои отношения к русской народности, и популярность его на Руси нисколько не уменьшается. Вскоре, впрочем, свой пост наместника Скиргайло должен был уступить более сильному сопернику. Двоюродный брат его, Витовт Кейстутович, заявил свои притязания на Вели­кое княжение Литовское. Витовт имел в виду совершенно са­мостоятельный образ действия, не согласный ни с видами короля Ягайла, ни с направлением представителей русской партии. Если, с одной стороны, он стремился к обособлению Великого княжества Литовского от Польши и снисканию ему полной политической самостоятельности, то, с другой, он считал необходимым прекращение раздробления государст­ва на уделы и замену их управлением старост и наместни­ков, назначаемых великим князем и зависимых от него непосредственно. Последнее направление нарушало сложив­шиеся на Руси привычки и те стремления отдельных русских земель в областной автономии, которые находили для себя удовлетворение в удельной обособленности. После долгих усилий Витовт, опираясь на сочувствие коренных литовских земель, на помощь ордена крестоносцев, для которых выгод­но было разъединение Литвы и Польши, и более всего на личные выдающиеся дарования, успел одолеть Скиргайла, действия которого были в значительной степени парализова­ны подозрительностью короля, изъявшего из-под его управ­ления многие области и города и отдавшего их в управление польским воеводам. Но Витовт сознавал, что он может утвердиться на Великом княжении Литовском лишь в том случае, если уступками успеет снискать симпатию или, по меньшей мере, нейтралитет русской части населения; пото­му, победив Скиргайла, он заключил с ним договор, по усло­виям которого, в вознаграждение за уступку великого княже­ния, он передал ему в удел Киевскую область, в обладании

которой русская партия видела достаточную гарантию для своих интересов. Действительно, около Скиргайла в Киеве стала сосредоточиваться вся западная Русь; области и горо­да присылали ему грамоты с изъявлением преданности и верности. Киев сделался центром Руси, с которым великий князь литовский должен был считаться и принимать во вни­мание его интересы при установлении общего направления своей политики. Впрочем, княжение Скиргайла в Киеве про­должалось недолго; в 1396 г. он, после пира у митрополи­чьего наместника, отправился на охоту за Днепр, заболел, вероятно от простуды, и скончался накануне Рождества Христова. Молва приписала его смерть отраве. C большим торжеством и горем похоронили его киевляне в Киево-Пе­черской лавре, у гроба преподобного Феодосия.

После смерти Скиргайла Витовт не дозволил никому из русско-литовских князей утвердиться в Киевском уделе и ре­шился управлять им непосредственно через своих наместни­ков. Первым таким наместником или воеводой киевским был один из самых приближенных и доверенных сподвижников Витовта, Иоанн Альгимунтович, князь Гольшанский. Об управлении первых киевских воевод и об отношениях, в каких они стали к местному населению, не сохранилось из­вестий. Очевидно, что под зорким надзором Витовта и его наместников, Киевская область теряет на время значение средоточия русской партии, и заместивший Скиргайла пред­ставитель этой партии, младший из Ольгердовичей, Свидри- гайло, должен был передвинуть ее центр в другие русские области, которыми он владел поочередно. Сопротивление Руси Витовту, во главе которого стоял Свидригайло, попере­менно опирается на земли Северскую, Волынскую и, нако­нец, сосредотачивается в вотчинных уделах Свидригайла: Витебске и Полоцке. Исторические источники молчат о Кие­ве до самой кончины Витовта, случившейся в 1430 году, пос­ле которой, вместе с преобладанием русской партии в Вели­ком княжестве Литовском, возвращается и политическая роль старейшего из русских городов.

Последние годы Витовт провел в упорной борьбе и с пре­старелым польским королем Ягайлом за обособление Литвы в качестве самостоятельного независимого королевства, и с представителем русского начала Свидригайлом, стремив­шимся занять великокняжеский стол и доставить господство в государстве русскому удельному строю. Л ишь только скон­чался Витовт, Ягайло передал должность наместника в Ве­ликом княжестве Литовском Свидригайлу, рассчитывая, что постоянный антагонист Витовта не пойдет по пути своего предшественника и будет служить покорным орудием в ру- ках Ягайла для утверждения в Литве его политических стремлений. Одновременно с назначением Свидригайла по­ляки заняли землю Подольскую и потребовали уступки Во­лыни; но оказалось, что, ведя многолетний спор с Витовтом, Свидригайло не имел в виду потери самостоятельности свое­го отечества и уступок в пользу Польши. Он еще резче, чем его предшественник, стал стремиться к разрыву с Польшей: посылал посольства и вступал в сношения с иностранными государствами от имени Великого княжества Литовского, заключал договоры от своего имени, исключая от участия в них Ягайла, и решительно воспротивился уступке областей, требуемых поляками. Когда пришло в Вильно известие о том, что поляки изменой овладели Каменцем и заняли По­дольскую землю, Свидригайло пришел в неописанную ярость, арестовал короля Ягайла, находившегося тогда в Вильне, вмес­те с его советниками, и отпустил их только тогда, когда сде­ланы были распоряжения о возврате Подолии. Вслед за тем он отправился на Волынь защищать ее от посягательств по­ляков и, после продолжительной кампании, заставил короля снять осаду Луцка и отступить в Польшу. В походе этом приняли участие многие князья, сановники и контингенты русских земель. В числе их мы встречаем и киевского воево­ду Юршу, который затворился в луцком замке и стойкостью защиты более всего повлиял на удачный исход кампании.

Поведение Свидригайла, конечно, раздражило в высокой степени польских советников Ягайла; не будучи в состоянии сменить его при том сочувствии, каким пользовался литов­ский князь в Западной Руси, они постарались отделаться от него путем заговора. В 1432 году отправлено было в Литву посольство для заключения договора с Свидригайлом, но, в сущности, оно имело другие, тайные инструкции. Польские послы вступили в переговоры с дворянами литовскими, при­нявшими католичество и получившими за то многие льготы от короля польского. Во главе организованного ими загово­ра стали: родственник жены короля, князь Семен Гольшан- ский и брат Витовта, Сигизмунд Кейстутович, князь старо- дубский, внушавший доверие полякам как ревностный католик. Заговорщики напали неожиданно в городе Ошмяне на Свидригайла, полонили его семью и двор, и провозгласи­ли от имени Ягайла великим князем Сигизмунда Кейстуто- вича. Сам Свидригайло спасся бегством в Полоцк и призвал на помощь русских князей. В течение трех последующих лет Великое княжество Литовское распадается на две части, согласно племенному составу своих жителей: коренные литов­ские земли признают власть Сигизмунда, все русские князья и области стоят под знаменем Свидригайла. Оба великие князья вступают в упорную борьбу; но Свидригайло, распо­лагавший без сравнения большими силами, лишен был и по­литического такта, и военных способностей, вследствие этого он терпел одно поражение за другим и, наконец, в решитель­ной битве у Вилькомира был разбит наголову. Более 10 удель­ных князей русских пало на поле сражения или попало в плен; русские области и города — Смоленск, Витебск и По­лоцк — сдались победителю, и литовско-польская католическая партия, казалось, окончательно восторжествовала. В эту тя­желую минуту Свидригайло и остатки его партии нашли убе­жище в Киеве, который вместе с Волынью остался верным до конца своему представителю. Попытка Сигизмунда овла­деть Киевом была успешно отражена киевлянами и их вое­водой Юршей и обе земли в течение пяти лет не признавали над собой власти этого великого князя литовского. Это не­определенное положение'прекратилось в 1440 году смертью Сигизмунда Кейстутовича, погибшего вследствие заговора, составленного волынскими князьями Чарторыйскими, киевля­нином Скобейком и некоторыми из литовских вельмож. После смерти Сигизмунда призван был на великокняжеский престол малолетний Казимир Ягайлович. Управлявший от имени последнего, виленский воевода Ян Гаштольд счел не­обходимым упрочить власть нового великого князя широки­ми уступками в пользу русской партии в великом княжестве. Среди уступок этих на первом плане положено было восста­новить Киевский удел под управлением князя, вполне предан­ного русской народности. В 1440 году Киевское княжение получил в удел Олелько (Александр), сын смещенного не­когда Витовтом Владимира Ольгердовича. Князь этот, оставав­шийся поныне на незначительном Копыльском уделе, был тем не менее самым видным представителем русской партии как по происхождению, так и по личному влиянию. Женат он был на Анастасии, дочери великого князя московского, Василия Дмитриевича и, происходя из одной из старших ли­ний Ольгердовичей, мог оспаривать по династическим сче­там права на великокняжеский стол у потомков Ягайла. Действительно, после смерти Витовта многие русские князья предлагали избрать его великим князем литовским. Этот не- состоявшийся выбор навлек на Олелька Владимировича силь­ное гонение: после Вилькомирской битвы Сигизмунд Кей- стутович, зорко следивший за всеми русскими князьями, приказал схватить его и заточил в темницу вместе с женой и двумя сыновьями, где он и томился в заключении в течение пяти лет, до смерти Сигизмунда; освободившись из плена, он, вслед за тем, получил свой вотчинный Киевский удел. По свидетельству современников, князь этот отличался выда­ющимся умом, стойкостью и храбростью и пользовался все­общим уважением. Во время княжения в Киеве он оказал огромную услугу русской церкви, предотвратив первую по­пытку церковной унии. В 1441 году митрополит Исидор, воз­вращаясь из Флорентийского собора, заехал в Киев с целью провозгласить здесь унию; но киевляне, увидев его «в карди­нальской одежде, оттуда изгнаша его». Как известно, такая же участь постигла Исидора и в Москве, и Казимир Ягайло- йич, уступая представлениям князя Олелька, признал власть новопоставленного в Москве митрополита Ионы над русски­ми епархиями, находившимися в пределах Великого княже­ства Литовского. Заботы Олелька о Киевской митрополии видны из единственной грамоты его, дошедшей до нас; в ней он обеспечивает неприкосновенность доходов Киевской мит­рополии и освобождает от княжеского суда жителей митро­поличьих поместий.

В 1445 г. скончался Олелько Владимирович, «князь и наследственный пан Киевской земли», принявши пред смертью монашество, как гласила надгробная надпись на памятнике, воздвигнутом над его гробом в Киево-Печерской лавре. Но этой именно наследственности в Киевской области за родом Олелька не желали признать потомки Ягайла. Когда два сына Олелька — Симеон и Михаил — обратились к вели­кому князю с заявлением желания разделить между собой киевскую вотчину, то Казимир Ягайлович воспротивился этому; он не признал Киева вотчиной Олельковичей и дал его лишь в пожизненный лен старшему из братьев, Симеону, предоставляя Михаилу на правах вотчины Копыль и Слуцк.

Симеон Олелькович отличался, подобно предкам своим, преданностью православию и русской народности; притом, обладая военными дарованиями и храбростью, он оказал важные услуги Киевскому княжеству, отражая с большим успехом нападения Крымской Орды, наносившей в XV сто­летии самые тяжелые удары Киевской области и разорившей в несколько приемов стольный ее город. Во внутренних отно­шениях Великого княжества Литовского Симеон Олелькович занимает то положение, которое возлагали на него и семей­ные его традиции, и занимаемый им пост киевского удельно- го князя,— он является постоянным поборником и предста­вителем русских народных интересов. Современник его, ве­ликий князь Казимир Ягайлович, отличался совершенной бесхарактерностью: вступив на польский престол, он нахо­дился постоянно под влиянием двух противоположных тече­ний и поддавался всегда тому из них, которое непосредст­венно его окружало: в Литве он приносил присягу в том, что сохранит неприкосновенно территорию Великого княжества и не будет принуждать его жителей к унии с Польшей; вслед за тем, переезжая в Польшу, он давал совершенно противо­положные обязательства и подтверждал их также клятвами и грамотами. Литовцам он обещал возвратить Подолие, за­хваченное поляками; полякам клялся присоединить к Короне Волынь и Подляхию. Конечно, ни того, ни другого обещания он не исполнил и, легкомысленно поддерживая взаимные претензии, пререкания и раздражение обеих сторон, усили­вал напряженное состояние в обоих государствах, которые готовы были ежеминутно прибегнуть к оружию для восста­новления своих прав. Так как Казимир большую часть времени проживал в Польше, то положение Литвы было обыкновенно более тревожное; русские князья и вельможи опасались постоянно, чтобы их великий князь не сделал под влиянием поляков таких уступок, которые будут грозить опасностью самобытности русских областей. Желая выйти из неопределенного положения, они решились настоять на том, чтобы Казимир или безотлучно жил в Литве, или пору­чил управление Великим княжеством наместнику. Два раза отправляются к Казимиру посольства из Литвы (1456— 1461 гг.), и оба раза, заявляя указанное требование, предлагают в качестве наместника киевского князя Симеона Олельковича; оба раза Казимир отклонил предложение, но значение Олельковича смутило его; он постановил принять меры для того, чтобы унизить этот род, стоявший уже в лице трех поколений во главе русского движения, и с этой целью решился отнять у него главную его опору — Киевское кня­жение, для чего выжидал лишь удобного случая.,

Между тем, Симеон Олелькович, охраняя свою область от татар, заботился не менее о народной святыне, как и о без­опасности страны. Еще с 1416 года Киево-Печерская лавра лежала в развалинах: в этом году Эдигей с крымскими тата­рами взял и разрушил Киев; в числе других зданий, татары пожгли и Печерский монастырь и ограбили и разорили в нем Успенскую церковь; храм этот пришел в запустение. Симеон Олелькович, сознавая значение этой древнейшей киевской святыни для всего русского мира, озаботился ее восстанов­лением; он обновил Успенскую церковь «едва не от основа­ния воздвигши», «украсил ее иконным писанием и обогатил златом, и сребром, и сосуды церковными». Это был послед­ний подвиг последнего русского удельного князя Киевской области. В 1370 году кончена была постройка Успенской церкви, а в 1371 г. под сводами ее почил «умерший по-хрис­тиански Симеон Александрович Олелькович, наследствен­ный пан земли Киевской»,— как значилось на надгробной надписи, вырезанной на его гробнице.

Смертью Симеона воспользовался Казимир Ягайлович для того, чтобы устранить Олельковичей из Киева: он не пе­редал княжения ни брату его Михаилу, ни сыну Василию, но решил, что впредь Киев будет состоять под управлением вое­вод, назначаемых великим князем; в качестве первого воево­ды и послан был Мартын Янович Гаштольд, сын бывшего опекуна Казимира. Известие о новом распорядке их земли привело киевлян в крайнее смущение; они не впустили в го­род нового воеводу, «яко не токмо не князь бе, но более яко лйх бе». Затем киевляне отправили посольство к королю» прося назначить правителем Киева Михаила Олельковича» или другого князя православной веры, заявляя, что они го­товы скорее все умереть, или искать другого государя» чем повиноваться литвину римской веры. Король, находившийся тогда в Вильне, под влиянием панов литовской католической партии, остался непреклонным в своем решении. Гаштольд отправлен был на воеводство с литовским войском и должен был начать свое управление с того, что взял приступом глав­ный город своей области. Киевляне» «принуждены бывша» оружием королевского войска, должны были подчиниться присланному воеводе.

Впрочем, удалением Олельковичей из Киева не была ни подавлена окончательно русская княжеская партия, ни устранено значение Киева, как главной поддержки этой пар­тии. Еще два раза город этот был свидетелем и участником последних попыток русских князей к восстановлению прав народного начала, все более и более отстраняемого польско- литовским правительством.

Первая попытка относится к 1482 году и одним из глав­ных действующих лиц ее является князь Михаил Олелько- вич. Во время смерти брата Симеона князь этот находился в Великом Новгороде, в качестве наместника Казимира, ку­да вызван был партией Борецких для противодействия по­литике Иоанна III. Узнав о смерти брата, он поспешил рас­статься с Новгородом и отправился в Киев; но прибыл сюда слишком поздно: Гаштольд владел уже киевским замком и управлял областью. Скрепя сердце, князь Михаил направил­ся в свой Копыльский удел, но сознание обиды, нанесенной его роду, глубоко запало в его сердце; между тем, все течение дел в Великом княжестве возбуждало общее недовольство русских князей, результатом которого был обширный заговор, составленный в их среде. Руководителями заговора источни­ки называют двух внуков Владимира Ольгердовича киевско­го, князей Федора Ивановича Бельского и Михаила Олель­ковича, копыльского, а также родственника королевского по матери, одного из князей Гольшанских. Цель заговора не вполне согласно обозначена в источниках: русская летопись утверждает, что князья имели намерение отторгнуть от Литвы значительную часть русских земель, прилегавших к восточной границе Великого княжества, и подчинить их ве­ликому князю московскому; другие источники приписывают заговорщикам намерение посягнуть на жизнь Казимира; третьи предполагают, что, по-видимому, составляет самую правдоподобную догадку, что князья имели в виду овладеть особой Казимира, заставить его отказаться от великокня­жеского стола и возвести на его место Михаила Олельковича. В 1481 году заговор предположено было привести в испол­нение: князь Федор Бельский, празднуя свою свадьбу, при­гласил на празднество Казимира; здесь, во время пира, за­говорщики должны были овладеть его особой. Случайно, за несколько дней до осуществления, заговор был открыт, слу­ги Бельского арестованы и под пыткой дали показания, ком­прометировавшие князей. Узнав об аресте своих слуг, князь Федор Бельский вскочил ночью с постели и, полуодетый, бросился на коня и ускакал за московский рубеж. Менее счастливы были другие заговорщики: князья Гольшанский и Михаил Олелькович были арестованы и заключены в тем­ницу в киевском замке; над ними произведен суд, вероятно в глубокой тайне, потому что ни одного документа, относя­щегося к процессу, не сохранилось ни в подлиннике, ни в ко­пии. По приговору суда, утвержденному великим князем, оба подсудимые были приговорены к смертной казни, кото­рая и приведена была в исполнение. В Киеве, на лобном мес­те, перед воротами Киевского литовского замка, 30 августа 1482 года, киевляне увидели обезглавленный труп одного из представителей излюбленного ими княжеского рода, которо­го некогда они призывали как своего отчича на княжеский стол своей земли.

Последняя попытка реакции русских князей против поль­ско-литовского направления вспыхнула в 1508 году под ру­ководством князя Михаила Львовича Глинского. Этот князь происходил из знатного татарского рода, переселившегося в Русь и принявшего крещение еще при великом князе Витов- те. Имения, пожалованные князьям Глинским и выслужен- ' ные ими в течение целого столетия у государей литовских, были весьма обширны и богаты; большая часть их располо-* жена была в княжестве Киевском и в землях, тянувшихся в Киевской области, на левой стороне Днепра; сверх того, многие волости Глинских лежали в бассейне Припяти и да­лее за Припятью, в Белой и Черной Руси. В XV столетии род Глинских распался уже на несколько ветвей и многие его представители занимали важные областные должности на­местников или старост, по большей части в землях Киевской и Северской. Так, документы того времени упоминают кня­зей Глинских: Богдана Федоровича, наместника путивльско- го; Ивана Борисовича, наместника черниговского; Григория Борисовича, наместника овручского; Михаила Ивановича и его 5 братьев, господарских дворян в Волковыском повете и т. д. Но среди всех ветвей княжеского рода Глинских знатностью и богатством наибольше отличались три брата Львовичи: Василий, Иван и Михайло; последнему и суждено было занять видную роль в истории своей родины. По спо­собностям и образованию князь Михаил превосходил дале­ко современное ему общество: всю молодость он провел за границей, вначале занимаясь науками, потом состоя на службе у разных иноземных государей. Поочередно он пере­бывал в Саксонии, при дворе германского императора Мак­симилиана, в Испании и Италии. За границей он приобрел репутацию даровитого военного человека, участвуя в кампа­ниях: итальянской, на службе у императора, и фрисландс­кой, на службе у саксонского курфюрста Альбрехта. На ро­дину князь Михаил возвратился уже человеком немолодым и сразу занял видное место в среде литовско-русских вель­мож; по родственным связям, симпатиям, вере и происхож­дению он примкнул к русской княжеской группе и на услугу русскому делу решился посвятить свои дарования и влияние. Первый раз мы его встречаем во главе многочисленной груп­пы русских князей: Олельковичей, ГОльшанских, Мстислав­ских и т. д. После смерти Казимира Ягайловича, при выборе его преемника, русские князья, желая предупредить слияние вновь в одном лице управления Польской Короной и Вели­ким княжеством Литовским, и зная, что в Польше будет изб­ран Иоанн Альбрехт Казимирович, поспешили возвести на великокняжеский стол его младшего брата, Александра, и, таким образом, добились обособления Литвы от Польши. Этот искусный политический шаг, равно как и способности и образование Глинского сразу сблизили его с новоизбран­ным великим князем. Александр пожаловал князя Михаила в звание дворного маршала и стал постоянно пользоваться во всех делах его советом и следовать его взглядам. Влияние свое Глинский направил к укреплению русской партии и чле­нам ее стал доставлять значение, должности, поместья и влияние. Литовская католическая партия, привыкшая при Казимире искать опоры и находить ее в Польше, смотрела с неудовольствием на то, как русские мало-помалу оттискали ее из литовской рады, овладевали должностями и землями в Великом княжестве; сторонники ее пытались протестовать против нового течения, требуя несменяемости администра­тивных чиновников, но протест их оказался бесплодным; тог­да они обратили все свое раздражение на Глинского и стали его заподозревать и обвинять в измене. Они упрекали его то в желании постепенно захватить власть в Великом княжест­ве и потом, усилившись, присвоить себе великокняжеский стол, то указывали на его связи в Киевской земле, на пре­данность ему жителей этой области и утверждали, что ой стремится к восстановлению в свою пользу самостоятельно­го Киевского княжества, независимого от Литвы, то, нако^ нец, подозревали, что Глинский имеет намерение передать всю литовскую PycKJBO власть великого князя московского. Но пока жив был Александр, ропот против Глинского раз­давался лишь сдержанно или, в случае более резких обвине­ний, подвергал обвинителей немилости великого князя. Так, когда в 1506 году, после смерти киевского воеводы, князя Дмитрия Путятича, должность эта передана была, по совету Михаила Глинского, его брату, князю Ивану Львовичу, то самый упорный из противников Михаила, Троцкий воевода Ян Заберезинский, обвинил его в явной подготовке к обособ­лению русских земель. Основать впрочем своего предполо­жения на точных доказательствах обвинитель не мог и сам был лишен Троцкого воеводства, которое передано было од­ному из друзей Глинского. Но в 1507 году обстоятельства внезапно и круто изменились; великий князь Александр тя­жело заболел, и Глинский, возвратившись из похода, в кото­ром одержал блистательную победу над татарами, застал его при смерти. Немедленно после кончины Александра на престол литовский вступил его младший брат Сигизмунд, воспитанный и проведший всю молодость в Польше; он, ко­нечно, сблизился с партией, враждебной Глинскому, и стал действовать в направлении, противоположном своему пред­шественнику: русские люди должны были уступить места и влияние литовцам-католикам, и, в случае их жалоб, им отве­чали подозрениями в измене и в неблагонадежности. Так, с 1507 года князь Иван Глинский был лишен без вины Киев­ского воеводства в пользу литвина Юрия Монтовтовича и на жалобу князя Михаила Заберезинский ответил обвинением его в государственной измене. Глинский потребовал суда, но никакими средствами не мог его добиться у великого князя, знавшего, что Заберезинский не имеет доказательств в подт­верждение своего обвинения. Тогда только Глинский сознал, что путем законным русские не успеют добиться не только причитающейся им доли влияния в Великом княжестве, но и обыкновенной справедливости суда, и решился прибегнуть к другим средствам. Он вошел в сношения с Василием Ива­новичем московским и, заручившись его помощью, решилсй отторгнуть от Литвы ее русские области. Весной 1508 года он поднялся с братьями и небольшим вооруженным отрядом в окрестности Гродна, захватил и приказал казнить своего главного врага, Заберезинского, и направился, медленно подвигаясь к востоку, навстречу московской рати, зазывая на помощь все русское население края и предлагая ему от­ложиться от Литвы; в то же время он отправил брата Васи­лия с такими же предложениями в Киев. Жители Киевского княжества встретили Василия Глинского радушно. Узнав, ^TO попытка Глинских клонится к восстановлению самостоя­тельного русского княжества, города отворяли ему ворота, земяне являлись в его лагерь и приносили присягу. Знамени­тый староста черкасский и Каневский, Остафий Дашкевич, соединился с ним во главе ополчения своих поветов. Киевля­не полагали, что пришло время, когда город их опять станет главой обширного русского княжества. К несчастью, обая­ние это продолжалось недолго; другие русские земли отнес­лись далеко не с таким сочувствием к попытке восстановить народное дело. В Северо-Западной Руси Михаил Глинский встретил или равнодушие, или враждебное настроение: в землях этих преобладало сословие земян (т. е. мелких дво­рян, обязанных государству военной службой), которое дав­но уже свыклось с мыслью о всевозможных сословных бла­гах, которые низольются на него при развитии в Литве польского права. Земяне Северо-Западного края не были во­одушевлены, подобно киевским, национальным стремлением и предпочли сословные выгоды от ожидавшейся унии с Поль­шей восстановлению народной политической самобытнос­ти; они остались глухи к призыву Глинского или отнеслись к нему враждебно, а между тем, по тогдашней организации государства, они составляли главную военную силу края. Князья, сочувствовавшие Глинскому и некогда поддержи­вавшие его стремления, оказались изолированными, многие скрылись, другие резко повернули на сторону правительства; только немногие второстепенные князья — Друцкие и Лигве- новичи-Мстиславские—имели достаточно мужества, чтобы стать на сторону предприятия, успех которого становился весьма сомнительным. Между тем московская помощь мед­лила приходом, а с другой стороны приближался Сигизмунд с сильной польской армией. Глинский после нескольких безу­спешных переходов увидел, что дело его проиграно; вместе с братьями и более скомпрометированными сторонниками он отступил в пределы Великого княжества Московского.

Так кончилась последняя попытка княжеской Руси, предпринятая в защиту своего народного дела. Очевидно, княжеское сословие было бессильно в этой борьбе; его CO^j- словные понятия, удельно-федеративные идеалы были в то время уже анахронизмом, они не обнимали интересов всего населения и не могли его подвигнуть на борьбу за общее на­родное дело. Княжеская партия сталкивалась с интересами или с равнодушием других сословных групп и оказалась для своего времени немощной. Первый акт борьбы Западной Ру­си с польским влиянием, веденный под стягом русско-литов­ских князей, был проигран. Но в недрах Киевской области, стойко поддерживавшей до конца этот стяг, скрывались за­родыши новых общественных сил, которым суждено было вступить в борьбу с большим успехом в последующую эпоху.

Обратим внимание на состав и отношения разных обще­ственных групп в Киевской области в рассматриваемое нами время, укажем на характер и условия самой территории и мы найдем в этих данных объяснение дальнейшего полити­ческого значения Киева и его области.

После присоединения к Литве Киевского княжества, пре­делы его несколько видоизменились и раздвинулись, частью вследствие присоединения к Киевщине порубежных округов соседних княжеств, частью вследствие колонизации южных степей, двигавшейся медленно, но упорно вниз по Днепру. C конца XIV до половины XVI столетия границы Киевского княжества могут быть приблизительно очерчены в трех на­правлениях. На западе оно отделялось от земли Брацлавской, т. е. от той части Подолия, которая осталась под властью ве­ликих князей литовских, «Черным Шляхом». Так назывался путь, пролегавший по водораздельной линии между бассей­нами Южного Буга, с одной стороны, Роси и Припяти, с дру­гой; по этому пути обыкновенно врывались в Юго-Западную Русь татары, избиравшие эту дорогу во избежание переправ и болот. От «Черного Шляха» граница переходила на русло реки Случи в окрестности города Любара и совпадала с ее течением вплоть до ее впадения в Припять, отделяя Киев­скую землю от Волынской. Далее, от устья Случи северная граница Киевского княжества на некотором пространстве шла по течению Припяти и затем переходила на северный берег этой реки, захватывая здесь обширный Мозырский по­вет, и опять возвращалась к Припяти невдалеке от ее впаде­ния в Днепр. От устья Припяти Днепр составлял восточную границу Киевщины на небольшом только пространстве: она переходила на левую его сторону и охватывала в низовьях Десны и вдоль по течению ее притока Остра — повет Oc- терский. C южной стороны границы Киевской области посто­янно колебались и потому не могут быть установлены даже приблизительно. Когда в начале XV столетия Витовт осилил на время татар, пределы Киевщины быстро раздвинулись и достигли берегов Черного моря. Витовт немедленно оградил эти новые южные границы рядом крепостей и поселений: вдоль по Днепру он восстановил и укрепил Канев, основал: Черкасы, Кременчуг, Мишурин Рог, таможню на острове Ta- вани. Затем на берегу моря была построена крепость Дашов (Очаков) и устроена гавань на отнятой у татар стоянке Хад­жи-бей (на месте нынешней Одессы). При устье Днестра, против генуезской крепости Монкастро (Аккермана), воз­двигнут был новый литовский замок, а несколько выше по Днестру построена крепость Тягинь (Бендеры). Сверх того, в степи упоминаются крепости и замки: Караул, Гербедеев, Упск, следов и местоположения которых невозможно опреде­лить. Но эти широкие границы, начертанные для Киевщины Витовтом, исчезли через пол века после его смерти под напо­ром Крымской орды. Основатель ее могущества, хан Менг- ли-Гирей, воспользовавшись вялостью и нерадением Кази­мира Ягайловича, разрушил дело Витовта; он овладел возникшими крепостями и, уничтожив их, опустошил страш­ными набегами всю Киевскую область, на северных же берегах Черного моря он расположил кочевья подвластной ему Но­гайской орды. Между этими кочевьями и заселенной частью Киевского княжества образовалось обширное, почти пустын­ное пространство, пролегавшее от берегов Роси до порогов и среднего течения Ингула; на этом пространстве велась по­стоянная партизанская война между удальцами татарскими и русскими, и под прикрытием последних медленно и посте­пенно выдвигалась в степь южнорусская колонизация из Ки­евской области.

К северу от Роси страна, несмотря на татарские набеги, была заселена и правильно устроена. Под властью киевского удельного князя, кроме стольного города его земли, находи­лись многочисленные киевские пригороды: Овруч, Житомир, Звенигород, Переяславль, Канев, Черкасы, Остер, Черно­быль, Мозырь^[CCXX]. Большинство названных пригородов возник­ли еще до XIII столетия и вместе с Киевом достались Литве, другие, как Мозырь, Остер и Переяславль, присоединены были к Киевскому княжению от сопредельных русских кня­жеств уже после литовского завоевания; некоторые, как Черкасы и Чернобыль, возникли по инициативе литовских князей. Пригороды эти, в рассматриваемый период времени, носят название «замков господарских» и получают важное административное значение; удельный киевский князь наз­начал в них правителей, носивших название наместников, державцев или старост. Наместник княжеский управлял не только городом, в котором находился господарский замок, но и обширным территориальным округом, который тянул к замку. Округи, на которые распадалось Киевское княжение, носили название «поветов»^[CCXXI]. Все жители повета, к какой бы сословной категории ни принадлежали, были подчинены на­местнику в военном, судебном и административном отноше­ниях, несли по, его распоряжению известные в пользу князя повинности и давали наместнику известные дани. Удельный князь оставлял за собой верховную власть, выражавшуюся в подчинении ему наместников, в праве верховного предво­дительства на войне контингентами всех поветов, в праве апелляции к нему от суда наместников и, наконец, в исклю­чительном праве раздачи в пользование поземельной собст­венности. Когда Киевское княжество было переименовано в воеводство и удельных князей заменили киевские воеводы, то вместе с тем и разрушено было административное един­ство Киевской земли. Великий князь вошел во все права бывшего князя удельного и сам стал назначать старост в замки Киевского княжества; старосты замков господарских оказались в прямой зависимости от особы великого князя, который их назначал и сменял, судил и контролировал; та­ким образом, связь пригородов с главным городом области исчезла и каждый повет стал независимо от Киева единицей областного управления. Киевский воевода оказался, с дру­гим только титулом, равноправным с наместниками пригоро­дов административным чиновником, и отличался от них только тем, что под властью его находился более богатый го­род с его непосредственным округом и что, по причинам, не­разгаданным для нас, два северных повета: Мозырский и Чернобыльский, остались в зависимости от него в военном отношении; жители этих поветов обязаны были ходить на войну не под начальством своего старосты, а «при воеводе киевском, як их обошлет». Таким образом, при замене кня­зей воеводами Киевская земля потеряла связь администра­тивную, объединявшую ее поветы, распалась на несколько независимых от главного города областей, но понятие об ис­торическом единстве земли сохранилось как в сознании жи­телей, так и в отношении к ним правительства. Еще Витовт, упраздняя Киевское княжение, выдал его жителям «право добровольное христианское», т. е. уставную грамоту, обеспе­чивавшую их права и определявшую отношение к ним великокняжеской власти. Права эти и отношения были оди­наковы для всех поветов Киевского княжества и в числе их было обязательство со стороны великого князя — раздавать наместничества в киевских пригородах и поземельную собст­венность в пределах Киевского княжества исключительно только уроженцам этой области^[CCXXII]. Уставная грамота Витовта подтверждалась потом много раз его наследниками: Кази­миром, Александром, Сигизмундом и послужила основани­ем, объединявшим жителей Киевской земли, после того, как разрушена была внешняя связь отдельных ее частей.

Из текста этой грамоты, данной всей земле Киевской, равно как из грамот более частных Витовта и его преемни­ков, определяются и взаимные отношения жителей страны между собой, и распределение их на общественные группы. После установления нового литовского распорядка в Киев­ской земле общественный строй ее значительно изменился, сравнительно с тем, каким он был при удельных русских князьях: основным принципом нового порядка вещей служи­ло то положение, что вся земля принадлежит государству и состоит в распоряжении князя, который раздает ее в пользо­вание частным лицам, в виде временного условного владе­ния, под условием исполнения известной государственной службы. Так как государство прежде всего заботилось о том, чтобы обеспечить и организовать свои военные силы, то исполнение военной повинности составляло первое и важ­нейшее условие землевладения. Земельная собственность была разделена на определенные участки, так называемые «службы»; каждая служба заключала 10 литовских волок (199 десятин), и то лицо, которое получало землю в пользо­вание, обязано было по каждому призыву князя или его на­местника доставлять с каждой «службы» одного вооружен­ного воина. Лица, получавшие на таких условиях землю, назывались «земянами» и составляли класс землевладель­ческий и, вместе с тем, военное сословие края. Земяне могли владеть землей лично, во все время, пока исполняли возло­женную на них повинность, но, если они оказывали важные услуги и снискивали расположение князя, им давалось право передачи своей земли по наследству на тех же условиях, на каких сами ею владели; в таком случае служба их называ­лась «выслугой» или «отчиной». Впрочем, «выслуга» могла быть передана только прямым наследникам земянина или же посторонним лицам по завещанию, но отчуждать ее при жизни, менять, делить, отказывать в пользу церкви и т. п. выслуживший ее земянин не мог без разрешения князя.

Уже с XIV столетия слагается, таким образом, в Киев­ской земле класс землевладельцев; в XV и XVI столетиях ко­личество раздаваемых князьями выслуг все более и более умножается и образуется многочисленное военное сословие, связанное с областью и происхождением (так как, по устав­ной грамоте Витовта, князья обязаны были «службы» и «вы­слуги» в Киевской земле раздавать исключительно урожен­цам этой земли); и землевладением, и местом постоянного жительства. Класс этот, впрочем, был неравномерно распре­делен на территории Киевского княжества: в северной, лес­ной его полосе земяне были весьма многочисленны и отчины в этой местности были разобраны весьма рано: все более древние и богатые роды земянские помещались в этой терри­тории; жалованные грамоты на свои земли они выслужили «на великих князьях»: Витовте, Казимире и Александре, или получили их от киевских князей Олельковичей. Так, в пове­тах Мозырском, Овручском, Чернобыльском, в северных частях Киевского и Житомирского мы встречаем в течение многих поколений представителей всех знатных и богатых земянских родов Киевской земли¹. Совершенно другое отно­шение встречаем в южных, черноземных и степных поветах: в Черкасском, Каневском, в южных частях Киевского и Жи­томирского; здесь земяне или вовсе не берут «служб» и «вы­слуг», или берут их весьма неохотно; только в начале XVI столетия мы встречаем в Каневском повете несколько выслуг земянских, и то они принадлежат земянам, имевшим глав­ные ютчины и постоянно жившим в киевском Полесьи, и едва можем назвать 2-3 рода земян, поселившиеся во всей степной полосе княжества^{[CCXXIII] [CCXXIV]. Наконец, в двух самых южных поветах — Звенигородском и Переяславском — земян вовсе не было; правда, оба повета были в XV столетии совершенно опусто­шены татарами, замки разорены и князья перестали даже посылать наместников в эти опустевшие области. Причина неравномерного распределения земян заключалась как в са­мих условиях землевладения, так и в современном экономи­ческом положении края. Южные поветы, подверженные по­стоянным татарским набегам, не могли представить удобной почвы для прочного установления хозяйства, а между тем военная служба с земли была гораздо тягостнее, земяне ДОЛЖНЫ были проводить большую половину В/Ремени то в по­ходах, в погоне за татарами, то в караулах или так называе­мой «полевой стороже» на стоянках, устроенных украинны­ми старостами в степи, для предупреждения набегов.}

C другой стороны, степные черноземные пространства, представлявшие одну из лучших местностей для земледелия, при тогдашних экономических условиях не обещали богато­го дохода; хлеб не составлял предмета вывозной торговли и хлебопашеством занимались только в размерах необходи­мых для собственного прокормления; напротив, хозяйство в лесных округах изобиловало всеми продуктами вывозной торговли. Пересматривая дошедшие до нас описи имений, составленные даже в XVI столетии, мы видим, что главными статьями поземельного дохода признавались «борти» и вооб­ще продукты пчеловодства, «бобровые гоны» и вообще ι^exa, затем рыбная ловля и продукты лесного хозяйства. Не уди­вительно потому, что земяне позаботились, главным обра­зом, занять земли в Полесьи, относительно безопасные от татарских набегов и дававшие более ценные в то время предметы для сбыта.

Кроме сословия земян в Киевской земле находим еще другое сословие, обязанное также нести военную службу. Сословие это носило название «бояр» и составляло как бы переход от земян к сословиям мещанскому и крестьянскому; бояре по всему вероятию были потомки бывших княжеских дружинников. В конце удельного периода на Руси дружин­ники стремятся поселиться в местах своего пребывания и не переходить вслед за каждым князем из области в область; они предпочитают, оставаясь в данном княжестве, поступать на службу к тому князю, который владеет областью. Таким образом, дружина привязывается к земле, а не к лицу, т. е. становится «земскою». В литовское время за земскими дружинниками сохраняется название «бояр»; они приписаны к господарским замкам, в районе которых владеют поземель­ной собственностью, по большей части весьма незначитель­ной, и обязаны нести военную службу не только полевую, но и гарнизонную в самой крепости и отбывать разного рода повинности, как в пользу государства, так и в пользу на­местника. Они отличались от земян тем, что служба их, п> раздо более тяжелая, не находилась в зависимости от коли­чества земли, бывшей в их пользовании, но возлагалась на них в силу того, что они принадлежали к боярскому сосло­вию. C конца XV века, когда окончательно утвердилось зе- мянское сословие, оно мало-помалу не только превзошло бо­яр знатностью и богатством, но и подчинило их себе в значи­тельной степени; подчинение это выразилось в том, что в случае, если земельные участки, принадлежавшие боярам, находились в селах, розданных земянам, то князья и их на­местники уступали в пользу последних свою военную, а впо­следствии и судебную власть над боярами, или, как тогда выражались, бояре обязаны были «служити и послушными быти» земянину, а в случае неповиновения должны были ос­тавить свою землю и съехать прочь, сохраняя за собой лишь движимое имущество.

Вся остальная масса сельских жителей составляла кате­горию крестьян или «людей», как их тогда называли, и если они жили на землях «замковых», т. е. государственных, то назывались «людьми служилыми», а если земли, обрабаты­ваемые ими, розданы были земянам, то они и сами определя­лись термином «люди панские и земянские». Как те, так и другие лично были свободны и имели право перехода с мес­та на место; поселяясь на данной земле, они обязаны были нести известную долю натуральных повинностей и давать определенные дани деньгами и натурой в пользу владельца земли, сообразно с договором и установившимся обычаем; многие из них притом владели собственной землей, состав­ляя категорию так называемых «данников», и обязаны были давать государству с земли своей дань в качестве подати. Дань эту, взимавшуюся по большей части натурой, правитель­ство уступало в пользу земян, обязанных, в таком случае, сообразно с количеством дохода от данников, усиливать кон­тингенты, доставляемые ими на войну. Во всяком случае большинство крестьян сидело не на своей земле и пользова­лось лишь свободой перехода. Эта свобода в Киевщине была весьма заманчива; между тем, как в населенной части кня­жения умножалось народонаселение и постепенно тяжелее становились условия пользования землей, в южной полосе много было незанятой земли и она, за редкими исключения­ми, не была даже de jure роздана в частное владение; крестьянину следовало только подняться с места, перейти за Рось и поселиться на пустоши, чтобы пользоваться землей безусловно и бесконтрольно и развести богатое хозяйство. Современные документы свидетельствуют, что такие пересе­ленцы действительно пользовались своим положением: «па­шут где хотят и сколько хотят»,— говорит описание одного замка; «уставичне в каневских уходах живут на мясе, на ры­бе, на меду и сытят там собе мед яко дома»,— свидетельст­вует другой такой же документ. Благоденствие это, впрочем, доставалось не без риска: крестьяне, разводившие в степи хозяйство, находились под постоянным страхом татарского набега и, очевидно, должны были думать о защите и органи­зовать ее, если хотели обеспечить свой труд и свое пребыва­ние в степи. В этом отношении они нашли опору, поддержку и руководство в представителях местного управления — в старостах украинных замков как Киевщины, так и сопредель­ной с ней Брацлавщины. Старосты хмельницкие, брацлав- ские, винницкие и, особенно, каневские и черкасские берут на себя инициативу в деле организации крупной военной си­лы из народонаселения, поставленного, из-за экономических своих выгод, в необходимость самозащиты. Старосты эти от­носятся к пришлому и все более и более умножающемуся народонаселению, как к единственному средству защитить свои поветы, охранить свои замки и восстановить русскую колонизацию в подведомственных им округах. При полном почти отсутствии земян в этих округах, малочисленные боя­ре и мещане редких городов конечно не могли составить ско­лько-нибудь значительного военного ополчения; недостаток этот пополняли стремившиеся в плодоносные земли «люди». Уже с конца XV столетия в источниках появляется упомина­ние об образовании из этих «людей» нового сословия в южных степях Киевщины; появляется новый термин, заим­ствованный у τaτ⅛p — «козаки». Под ним не разумеются ни мещане, ни бояре; это сословие состоит из людей свободных, но, в большинстве, бездомных, ищущих занятия и оседлости. Встречаются козаки и в городах, в услужении у бояр и ме­щан, упоминаются и такие, которые имели уже свои дома; одни из них ходят на низ Днепра на звериный и рыбный про­мысел и ведут торговлю продуктами этих промыслов, другие занимаются хлебопашеством и разводят пасеки, третьи про­мышляют угоном лошадей и захватом добычи у татар. Ста­росты не только не противодействуют переходу населения в южные поветы, но, напротив, поощряют его, облагая лишь самыми льготными пошлинами все козацкие промыслы и за­нятия. Так, жившие в Черкасах козаки не несут никаких по­винностей, а только за право пользования рыбной и звери­ной ловлей или другим промыслом на всем пространстве об­ширного староства (вниз по Днепру до порогов, а также по Орели, Самаре, Ворскле, Тясьмину и обоих Ингулах) платят «колядки» по 6 грошей в год и косят 2 дня в год сено — «ТО­ЛОКОЮ, за стравою и за медом» старосты. В Каневе старосты признавали собственностью Козаков всякую добычу, захва­ченную ими в татарской земле, под условием, что незначитель­ная часть ее должна была быть отдана в подарок старосте и т. п. При таких отношениях более энергические и предпри­имчивые сельские люди из северной Киевщины стремились постоянно в степь, и в Каневском и Черкасском староствах быстро формировались свободные, воинственные козацкие «околицы», доставлявшие вооруженные «роты» для походов на татар. C начала XVI столетия предприимчивые старосты украинские — Остафий Дашкович, Михаил и Дмитрий Вишне- аецкие^ Лянцкорон&ий, кн. Константин Иванович Острож- ский — находят возможным, опираясь на козацкие ополчения, перейти к наступательным действиям против татар. В степной Киевщине, под охраной сформировавшихся козацких опол­чений, колонизация становится смелее; новые выходцы из киевского Полесья не ограничиваются уже староствами Ка­невским и Черкасским, а занимают новые места; с одной сто­роны, вновь заселяется поднепровская часть бывшего Пере­яславского княжества и приобщается к козачеству, с другой, народонаселение двигается в опустелый в XV столетии повет Звенигородский и образует поселения в никому не подведом­ственных и никем не управляемых пустырях между Тясьми- ном, Синюхою и Росью; заселяются обширные пространства, так называемые «грунты уманский и звенигородский», в ко­торых только в конце XVI столетия правительство официаль­но признает существование поселений и лишь в начале XVII назначает комиссию для осмотра края и определения его пространства. Таким образом, с конца XV столетия в Киев­щине зарождается новое военное и землевладельческое сословие, сформировавшееся на основаниях равноправности между его членами и внесшее в свой быт старые принципы вечевого строя. Сословию этому предназначено было в ско_: ром времени вступиться за национальные права Киевской Руси, упорно за них бороться и выиграть дело, проигранное раньше привилегированными сословиями страны.

Кроме перечисленных сословий — земян, бояр, крестьян и, выделявшихся из среды последних, Козаков — в Киевщине бы­ло еще сословие мещанское. Как в самом Киеве, так и во всех пригородах Киевской земли, жители их составляли осо­бенные городские общины, отличавшиеся правами, повин­ностями и устройством своим от других жителей края. Но не везде община городская пользовалась в равной степени не­зависимостью, и обязанности, лежавшие на ней, не везде бы­ли одинаковы; в большинстве пригородов община городская была в полной зависимости от старост, находилась под их «присудом» и обложена была довольно тяжелыми повий- ностями: на мещан возлагалась обязанность нести военную службу, как полевую, так и гарнизонную, и, вместе с тем, они обложены были многочисленными податями и данями в пользу правительства и наместников. Другое положение бы­ло мещанской общины в самом городе Киеве: еще великий князь Витовт обеспечил ее права особой грамотой, которая, к несчастью, не дошла до нас и, вероятно, погибла во время разорения киевского замка Менгли-Гиреем. В 1494 году, двенадцать лет спустя после этого разорения, ее возобновил великий князь Александр Казимирович, а в 1499-м он пожало­вал городу Киеву новую грамоту^[CCXXV], обеспечивавшую само­управление жителей по магдебургскому праву, которым раз­решалось им пользоваться в полном его объеме, без всяких исключений, наравне с жителями стольного города Вильна. В силу этой грамоты, киевские мещане становились незави­симыми и неподсудными местному воеводе; городом управ­ляли две выборные коллегии под председательством выбор­ного же войта; городские промыслы, торговля и занятия были или вовсе освобождены от пошлин, или обложены уме­ренной и точно определенной в грамоте податью в пользу го­сударства и воеводы; сверх того, киевские мещане получи­ли право беспошлинной торговли во всех землях и городах Великого княжества Литовского. Обязанности, возложенные на общину, состояли в том, что мещане должны были по призыву воеводы ездить в погоню за татарами, держать по­левую сторожу на татарских шляхах и «отправовати оборо­ну и сторожу» в киевском замке.

Под охраной названных привилегий городская община быстро развилась, приобрела значительные богатства и си­лу. C незапамятных времен, благодаря своему удобному гео­графическому положению, Киев служил центром обширной торговли: складочным местом продуктов вывоза со всего днепровского бассейна, с одной стороны, и предметов приво­за торговли цареградской и восточной, с другой. Это значе­ние торгового центра Киев удерживает в описываемое вре­мя. В Киев направлялись многочисленные караваны сухим путем и водой из Крымской орды и из Царьграда; первые переправлялись через Днепр у Тавани, следовали по боль­шей части сухим путем вдоль Днепра до Черкас или Канева, здесь перегружались на «комяги» и достигали таким обра­зом Киева. Царьградские товары отправлялись из Хаджи- бея, а после разрушения его Менгли-Гиреем в 1490 году, из генуезского Монкастра (Аккермана) и, следуя по степи, че­рез мосты, построенные на Буге Витовтом, доставлялись в Киев. Благодаря указаниям современных актов, мы можем указать хотя некоторые товары, привозимые этими карава­нами; это были: шелковые и парчевые восточные ткани, «камка александрийская на золоте», восточные ковры, шелк, восточные изделия из кожи: «сафьян, тижмы и тебенки» и восточные пряности: перец, «дзиндзивер», шафран и т. п. Те­ми же путями из Киева отправлялись караваны на восток; они везли меха бобров, лисиц, горностаев, куниц, белок и т. п., готовые шубы, «шлыки» и колпаки; затем изделия ки­евских оружейных мастеров: луки, стрелы, сагайдаки, седла и т. п. Сверх того, через Киев проходили караваны с «кош­товними» товарами из Москвы в Турцию и Крым и обратно. В пределах Киевской земли купеческие караваны пользова­лись покровительством и охраной властей; старосты — остер- ские, черкасские и каневские — и воеводы киевские снабжали их вооруженным конвоем, оберегавшим купцов от нападений татар в степи, и получали за то от каравана определенные обычаем и грамотами подарки. Кроме этой обширной внеш­ней торговли, склады которой находились в Киеве, в силу особой на то привилегии, пожалованной городу в. к. Алек­сандром, Киев представлял богатый рынок и для внутренней торговли: здесь находились склады соли, привозимой с бе­регов Черного моря и расходившейся потом по всему Вели­кому княжеству Литовскому, рыбы, доставлявшейся «с ни­зу» и «с верху» Днепра, воску, меду, хлеба и т. п. Торговая деятельность Киева привлекла в этот город многочисленных иноземцев; уже в XV столетии в Киеве существовала много­людная армянская колония, члены которой владели домами и лавками в городе и землями в киевских поветах; сверх то­го, в XV же веке в Киеве имели торговый двор генуезцы и проживали многочисленные торговцы: турецкие, татарские, московские, греческие, молдаванские ή польские.

Торговля не составляла, впрочем, единственного занятия киевских горожан; разнообразные ремесла развиты были среди городского населения. В XV уже столетии документы указывают н& многочисленные цехи, состоявшие под прису­дом киевского магистрата. В числе их поименованы следу­ющие: «кравцы, кушнеры, шевцы, чоботари, постригачи, золотари, лучники, стрельники, седельники, ковали, жон виса- ры, винники, хлебницы, перекупники, рыболовы, ПЛОТНИКИ, цирульники». Между ними особенно славились золотари, металлические изделия которых находили обширный сбыт во всей Руси и Литве, и стрельники, стрелы которых, кованные из железа и обделанные в древка с орлиными перьями, со­ставляли один из предметов сбыта в Крым; Михалон Литвин сохранил известие, что за 10 таких стрел татаре давали обыкновенно в обмен воз соли.

Вследствие богатой торговли и производительности рано Чувствуется потребность в постоянных знаках ценности. Уже C XIV столетия в Киеве находился монетный двор; до нас до­шли монеты киевского чекана, носящие имена князей: Вла­димира Ольгердовича, Витовта и Казимира; деньги эти че­канились, как кажется, по образцу генуезских монет города Кафы и, очевидно, возникли из-за потребности облегчить торговые сношения с Крымом; некоторые из них носят на ли­цевой стороне изображения и надписи христианские, на обо­роте же тамги и надписи татарские.

Самостоятельность, обеспеченность и богатство киевской городской общины доставляют ей первенствующее значение в земле. Киевские воеводы относятся с уважением к ее пра­вам и привилегиям и, в случае попытки нарушить их, полу­чают строгие выговоры и напоминания от великих князей; земяне Киевской области тяготеют к городу, приобретают в его черте дома, роднятся с знатными мещанскими семейст­вами и нередко переходят в мещанское сословие, и обрат­но — встречаем частые случаи, когда богатые мещане при­обретают, куплею или на основании княжеской жалованной грамоты, земли и «службы» и становятся в ряды земян; встречаются такие роды, как Крикуновичи, Криницкие, UIa- вулы, Мелешкевичи, которые появляются, поочередно, то в качестве земян, то в рядах киевского мещанства. В начале XVI столетия, когда польские понятия об'исключительности дворянского сословия проникают в среду русских земян и когда появляется у них желание установить внешние при­знаки своего родового достоинства, земяне Киевской земли находятся в весьма затруднительном положении: они не вла­деют потомственными гербами, подобно польскому дворян­ству, и употребляют лишь печати с начальными буквами своих имен и прозвищ; оказывается зато, что единственное сословие края (кроме княжеских родов), владевшее вырабо­танными геральдическими знаками, было киевское мещан­ство; их фамильные клейма и печати и послужили материа­лом для установления дворянской туземной геральдики в Южной Руси после Люблинской унии 1569 года.

Вообще, обозревая сословия, на которые распадалось на­родонаселение Киевской области в данную эпоху, мы не можем не заметить общей черты в их взаимных отношениях: сословия не отделяются резко друг от друга, сливаются и смешиваются между собой на всех пунктах; понятия о потомственности и незыблемой наследственности прав и сословных преимуществ не существует; старые вечевые пре­дания о равноправности всех жителей земли продолжают господствовать среди всех слоев населения и довольно сво­бодно укладываются в литовский распорядок, который от­крывает самый широкий простор для личных дарований и личных заслуг. Так, хотя земяне и представляют сословие землевладельческое, стремящееся установить потомственно свои права на землю, но оно далеко еще не упрочилось в этом направлении: земянин, не исполнявший службы, привя­занной к земле, находившейся в его пользовании, терял эту землю, хотя бы она и составляла выслугу его предков; он обязан был переуступить ее другому лицу, способному ис­полнять службу; приобретателем являлось, нередко, лицо, принадлежавшее до того времени к другому сословию^[CCXXVI], и становилось после приобретения в ряды земян. Уступки эти совершались вполне законно, с разрешения князя или его наместника. Земянин, оставивший свою землю и службу, свободно переходил в сословие мещанское или боярское, или отправлялся искать счастья в козачестве. Мещане точно так же, по смыслу княжеских грамот, могли во всякое время ос­тавить свою общину, переселиться в другой город или перей­ти в другое сословие. Мы уже указали на то, что переход в козачество крестьян был совершенно нормальным явлением, но такой переход был не единственным возможным выходом из крестьянского сословия: в грамоте, данной великим кня­зем Александром на имя киевского воеводы князя Дмитрия Путятича, последнему предписано, чтобы он не воспрещал магистрату зачислять в мещане всех тех людей «митрополи­чих, воеводиных, панских и земянских», которые, проживая в Киеве и в селах Киевского повета, занимаются торговлей или ремеслом. Таким образом, киевская городская община, притягивая в свой состав и знатных земян, и промышленни­ков из крестьянского сословия, являлась центром, в котором сливались все сослбвные категории Киевской земли и факти­чески устанавливалась между ними земская равноправ­ность.

Постараемся теперь собрать разрозненные черты для то­го, чтобы составить себе понятие о физиономии самого горо­да в описываемое время.

В разные периоды своего исторического существования центр города Киева передвигался.в различные местности, сообразно с историческими условиями его быта. В древней­шее время известного нам существования города, еще, вероятно, в докняжескую эпоху, центр городской жизни по­мещался, правдоподобно, на нынешней Оболони и на окай­мляющих ее взгорьях; в этой, по крайней мере, местности найдены поныне древнейшие монетные клады и языческие кладбища. После того, как Киев сделался центром обширно­го государства, князья устроили крепость на вершине гор, господствующих над Подолом. Княжеский дворец, лучшие церкви и частные дома расположены были на так называе­мой «Горе», у подошвы которой расстилался торговый город «Подолье». Великий князь Ярослав раздвинул пределы верх­него города, включив в его состав загородное поле; он «осы- па» этот «великий Киев — великим валом» и устроил въез­жие Золотые Ворота. После Ярослава нагорная часть Киева не расширялась дальше намеченных им пределов и, вероят­но, оскудела среди княжеских усобиц и половецких набегов, не раз обрушивавшихся на старый княжеский стольный го­род. Литовские князья, овладев Киевом, устроили центр сво­его управления на новом месте; они выбрали для своего жи­тельства одну из гор, стоящих отдельно от всего нагорного кряжа, и потому более безопасную от нападений; гора эта, названная впоследствии Киселевкой, по имени последнего польского воеводы, обитавшего на ней, Адама Киселя, нахо­дилась между старым нагорным городом и торговым Подо­лом. Здесь был построен «литовский замок», в котором жили Олельковичи и где, в 1374 году, киевский воевода Мартин Гаштольд принимал венецианского посла Амвросия Канта- рини. Из слов последнего мы знаем, что замок этот был срублен из дерева и что внутри его ограды находился дом воеводы, но подробного описания его мы не имеем. Замок этот в 1482 году был взят Менгли-Гиреем и совершенно раз­рушен, а живший в нем в то время киевский воевода Иван Ходкевич уведен в плен, в котором и скончался. Новый за­мок построен был на месте старого только в первом десяти­летии XVI века; для постройки его вызваны были «доброде- ревцы з верху», т. е. жители киевского Полесья, слывшие хорошими плотниками. Замок этот занимал всю вершину го­ры Киселецки, стены его были срублены из прочного дерева и укреплены столбами; разделялись они на 133 участка или «городни», каждую городню городили земяне или жители известных волостей, и каждая волость или отдельное лицо, строившее городню, имело право во внутренней стороне ее примкнуть постройку для хранения своих пожитков и для собственного помещения во время осады. На стенах выдава­лись 15 башен — башни были шестиугольные, каждая в 3 этажа, и каждый этаж снабжен был бойницами; в двух башнях помещались въезжие ворота: одни были обращены на север, против горы Щекавицы, и назывались «Воеводиной брамой», другие на юг, против горы Клинецкой, и носили название «брамы Драбской». Небольшая площадка перед этими воротами, находившаяся вне замковых укреплений, на уступе горы, составляла лобное место, на котором приводи­лись в исполнение смертные приговоры. На одной из башен замка помещались большие городские часы, которыми киев­ляне очень дорожили. Для наблюдения над ними и для их починки назначено было особое жалованье, довольно значи­тельное для того времени (15 коп грошей и 5 локтей фран­цузского сукна); жалованье это получал обыкновенно один из замковых пушкарей (артиллеристов), умевший обращать­ся с механизмом часов. На внутренней площади замка тес­нились многочисленные постройки: здесь был дом воеводы, ротмистра, командовавшего гарнизоном, ЗО доіуіов, в кото­рых помещались солдаты; затем здесь же находился «шпих- лер», в котором сберегали порох, ядра, пули, свинец и т. п., и «шопа», в которой хранилась крепостная артиллерия, со­стоявшая (в 1545 г.) из 17 пушек и около 100 гаковниц. Кроме этих зданий в замке находилось 3 православные церкви, в том числе важнейшая, по преимуществу, «замко­вая церковь св. Николая», и одна католическая каплица, имевшая, вероятно, значение дворовой церкви воеводы, если последний был католиком. Сверх того, более знатные лица из числа земян и мещан добивались постоянно возможности иметь свои дома в замке: здесь мы встречаем дом пана вой­та, дом пана Горностая, пана Ходыки и т. п. У подножия замка простирался Подол, застроенный неровными и тесны­ми улицами, в которых кипела торговая и промышленная жизнь горожан. Все дома были деревянные, невзрачные и плохие, по свидетельству Кантарини; принадлежали они ме­щанам, земянам, духовенству и служилым людям. Среди Подола находился также и армянский квартал со своей цер­ковью и генуезский торговый двор. Старый город в конце XV столетия пришел в запустение. Два раза в течение этого столетия он подвергался татарскому разорению: в 1416 сподручник Тамерлана, Эдигей, овладев городом, ограбил его и сжег; не успел еще город оправиться под управлением Олельковичей, как в 1482 году перекопский царь Менгли-Гй- рей «Киев взя и огнем сожже». После этого удара старый город не подымался из развалин до половины XVII столетия. Еще в конце XVI века киевский воевода, князь Константин Острожский, вкопал около церкви св. Софии, «на горе, межи валы», столб и зазывал на слободу «на оное место, здавна пустое, людей вшелякого стану веры христианское»; среди опустевшего, некогда великокняжеского города, по словам Герберштейна, Гвагнини и Гейденштейна, виднелись лишь «следы церквей и опустевших монастырей и зданий». Лясота, видевший Киев в 1594 году, нашел в верхнем городе то же запустение; среди развалин уцелели лишь церкви св. Софии и св. Михаила и небольшая церковь на Золотых Воротах. Вид этих развалин, возбуждая в путешественниках соболезнование о падении некогда великолепного города, и подал повод к утрированным рассказам о киевском разоре­нии. Так, Лясота невольно, под влиянием непосредственного впечатления, рисует следующую картину: «Киев был очень укреплен на обширном пространстве и украшен великолеп­ными церквями и зданиями, как можно судить об этом по древним развалинам, равно и по валу, охватывавшему го­род, и простиравшемуся, как говорят, на девять миль (?) в окружности». Конечно, такие преувеличенные картины, да­вавшие впоследствии тему для рассказов о мнимом запусте­нии Киева после Батыева погрома, относились только к на­горной части Киева и свидетельствовали лишь о бедствии, постигшем город в 1482 году, и о том, что центр городской жизни и деятельности передвинулся теперь в другую часть города.

Кроме указанных нами сторон общественной и народной жизни Киева в рассматриваемую эпоху, мы должны в за­ключение обратить внимание на религиозное значение Кие­ва, которое не только не ослабело, но было в значительной степени восстановлено в течение указанного времени.

В половине XIII столетия религиозное значение Киева несколько поколебалось по причине политического его упад­ка. Митрополиты киевские, вследствие развития более могу­щественной государственной жизни в Северо-Восточной Руси, равно как и вследствие возникновения многих епис­копских кафедр на севере, должны были обратить на этот край особенное внимание; они значительную часть времени жили во Владимире на Клязьме, а в начале XIV столетия и вовсе туда переселились, изредка только посещая свою мит­рополичью столицу и управляя Киевской церковью посред­ством наместников. После присоединения Киевской области к Литве как литовские великие князья, так и удельные князья киевские стремятся к восстановлению митрополии на прежнем месте. Уже Владимир Ольгердович успел на время достигнуть этой цели, пригласив в Киев митрополита Кипри­ана, не принятого в Москве; после его смерти великий князь Витовт решился восстановить самобытность Киевской мит­рополии и подчинить ей православные епархии в Великом княжестве Литовском; он не признал жившего в Москве митрополита Фотия и, созвав в 1414 году девять православ­ных епископов Западной Руси на поместный собор в Hobo- грудок-Литовский, предложил им избрать отдельного Киев­ского митрополита^[CCXXVII]. Выбор этот состоялся и на Киевскую митрополичью кафедру вступил Григорий Цамблак. Впрочем, восстановление митрополии утвердилось не сразу; в течение пятидесяти лет после выбора Цамблака замечаем колеба­ние: Киевская митрополия то объединяется с Московской, то управляется отдельным иерархом. Причина этого колебания заключается в опасении православных жителей Западной Руси, чтобы отдельные киевские митрополиты, находясь под давлением своего правительства, не приняли церковной унии с Римом ή не подчинились папе, так как к тому именно вре­мени относилась первая попытка унии, провозглашенная на Флорентийском соборе; в силу этого опасения киевские кня­зья Олельковичи, дорожившие более всего восстановлением Киевской митрополии, оставляют свое стремление и заботят­ся о признании власти Московского митрополита. Несмотря на их сопротивление, в 1458 году рукоположен был униат­ским Константинопольским патриархом Исидором его ученик, болгарин Григорий, в Киевские митрополиты и явился в Литве с намерением, под покровительством Казимира Ягай- ловича, принять в управление митрополию; но нерасположе­ние православных жителей В. к. Литовского к унии было столь сильно, что правительство не было в силах установить власть нового митрополита. Источники не сохранили сведе­ний о деятельности Григория: правдоподобно, он проживал при княжеском дворе и не вступал в управление митропо­лией. В Киеве имя этого митрополита умалчивали; так, например, помечая факт обновления Киево-Печерской лав­ры в 1470 году, еще при жизни Григория, и летопись, и надгробная надпись Симеона Олельковича упоминают, что событие это случилось «при короле Казимире и при архи­мандрите Иоанне», но имени митрополита не упоминают. В 1472 году Григорий умер в Новогрудке-Литовском и из­бранный на его место в 1474 году Смоленский епископ Михаил восстановил окончательно Киевскую митрополию и, вместе с тем, отклонил попытки ввести унию, испросив по­священие у Константинопольского патриарха. За Михаилом следует уже непрерывный ряд киевских митрополитов до конца XVI века, управлявших православной Западно-Рус­ской церковью и признававших себя в зависимости от Кон­стантинопольского патриарха. Великие князья литовские Казимир, Александр и Сигизмунд не стесняют независимос­ти их духовной власти; напротив того, целым рядом грамот подтверждают полную свободу церковного управления, га­рантируют и точно определяют независимость митрополичь­его суда в делах, касавшихся религиозного учения и правильного устройства семейных отношений, а также не­прикосновенность поземельной собственности — митрополи­чьей и церковной. Представители православной церкви по собственной инициативе беспрепятственно собирают помест­ные соборы, производят выборы высших духовных сановни­ков и т. д. Киев становится вновь центром религиозной жизни западной полосы России и сообщает церковному устройству свойственные древней христианской церкви чер­ты чисто соборного управления: миряне получают право го­лоса в выборе епископов и право участия в заседаниях собо­ров; образуются церковные братства для охранения чистоты православного учения и наблюдения за нравственной жизнью как мирян, так и духовных лиц, не исключая еписко­пов. Чувствуя себя живыми членами церкви, православные жители Западной Руси проникнуты глубокой к ней любовью и искренним религиозным чувством; черты эти явственно вид­ны в истории всех киевских и духовных учреждений. Татар­ское разорение, два раза в течение XIV столетия обратившее в развалины Киев и большинство киевских церквей, не унич­тожило святыни, находившей прочную поддержку после каж­дого удара в готовности всего народонаселения нести всевоз­можные жертвы в пользу ее восстановления. Так, Киевская Печерская обитель, возобновленная Симеоном Олелькови- чем после погрома 1416 года и вновь разрушенная в 1482-м, весьма скоро восстановляется усилиями духовенства и со­действием всех киевлян. Уже в 1522 году архимандрит Игна­тий подучил грамоту от великого князя Сигизмунда, в кото­рой подтверждались древние права монастырской общины; великий князь освобождает ее вполне от всякой зависимости от киевских воевод и признает право на управление общиной исключительно за архимандритом; последнего должны выби­рать «старцы, совместно с князьями, панами и земянами Ки­евской земли», великий же князь дает обязательство не утверждать другого архимандрита, кроме кандидата, пред­ставленного ему избирателями. Обитель Киево-Печерская быстро оправляется от претерпенного ею разорения; вслед­ствие отказов, получаемых постоянно путем дарственных записей и духовных завещаний, поземельные владения об­щины достигают громадных размеров: во всех поветах Киев­ского княжения Киево-Печерский монастырь владеет много­численными землями и угодьями, в Остерском же повете большая часть земли составляет его собственность. Вскоре владения этой обители, пользовавшейся громадным уваже­нием в Западной Руси, простираются далеко за пределы Ки­евской области, монастырь получает в дар земли и имения -на северном берегу Припяти — в Белой Руси и Литве, в по­ветах: Слуцком, Логойском, Глуском, Бобруйском, Могилев­ском и Виленском, и становится одним из самых богатых землевладельцев Великого княжества Литовского.

Усердие православных к благосостоянию церкви не огра­ничивается Киево-Печерской обителью,— дарственные запи­си и отказы имущества распределяются и между другими киевскими церквами и монастырями. Между ними первое место занимает киевский Пустынно-Николаевский монас­тырь. Об обители этой мы не имеем определенных сведений до начала XV столетия и не знаем, кем и когда она была ос­нована; но с 1411 года, когда мы встречаем первое о ней тюч­ное известие, она быстро возрастает и пользуется особенной любовью князей, воевод и земян Киевской земли. И великие князья Казимир и Александр, и киевские православные вое­воды Юрий Монтовтович и Андрей Немирович, и все почти знатные земянские роды Киевской земли — князья Глинские, Дашковичи, Тышковичи, Полозовичи, Горностаи, Лозки и т. д.— наперерыв отказывают в пользу этого монастыря име­ния, земли, угодия, села и разного рода имущество. Он вла­деет поместьями во всех поветах Киевского княжества и за­нимает после Киево-Печерской обители первое место как по богатству, так и по уважению к нему киевлян. Религиозное настроение жителей Киевской области в XV столетии выра­зилось не только в заботах об устройстве церковной иерар­хии, о церковностроительстве и обеспечении церковного до­стояния; оно глубоко проникло в убеждения, руководил^ поступками как общественной, так и повседневной, частной жизни киевлян. Все грамоты, записи, документы носят в сло­ге и выражениях признаки неподдельного глубокого религи­озного чувства. Настроение это выразилось в XV столетии еще тем важным для характеристики общества признаком, что два новые лица были причислены к лику святых, вслед­ствие сложившегося о их деятельности народного убеждения в современном обществе.

Первый из них принадлежал к знатному княжескому ро­ду — это был князь Федор Данилович Острожский. Жизнь этого князя протекла среди военных подвигов как в отечест­ве, так и вне его пределов. Первое упоминание о нем отно­сится к 1486 году, когда великий князь Витовт и король Ягайло утвердили в его владении княжества: Острожское, Засл а вс кое и Корецкое, на Волыни. Затем, в первой четвер­ти XV столетия князь Федор Острожский появляется в числе сподвижников Сигизмунда Корибутовича, ходившего по по­ручению Витовта с сильным русским ополчением в Чехию на подмогу гуситам. В течение восьми лет (1422—1430) он при­нимал весьма деятельное и видное участие в геройской борь­бе чехов со всеми силами Германской империи^[CCXXVIII]; но в 1430 году он должен был возвратиться на родину, вследствие важных событий, происходивших тогда в Великом княжест­ве Литовском. В этом году скончался Витовт и возгорелась борьба между Ягайлом, желавшим присоединить к Польше спорные русские области, и Свидригайлом, отстаивавшим достояние Литовского княжества. В борьбе этой князь Фе­дор Острожский принял самое деятельное участие; на долю его пришлось защищать или скорее возвратить занятую уже поляками Подольскую землю. Несмотря на превосходство польских сил, благодаря энергии и деятельности князя Фе­дора, цель эта была в значительной степени достигнута: он успел отстоять все южное Подолие до Буга и Мурахвы, об­разовавшее впоследствии так называемую Брацлавщину, и даже временно овладел Каменцем. Дальнейшим его успехам помешала подозрительность Свидригайла, отозвавшего его из Подолии. Тем не менее, три года спустя князь Федор яв­ляется опять в числе многих других русских князей на защи­ту Свидригайла в его борьбе с Сигизмундом Кейстутовичем. Но когда русские князья потерпели решительное поражение у Вилькомира, престарелый князь Федор Острожский почув­ствовал, что энергия его сокрушена вместе с тем народным делом, которому он служил всю жизнь и которому теперь, как казалось, нанесен был окончательный удар. Он решился удалиться от мира и искать успокоения в тиши монастыря. Прибыв в Киев в Печерскую обитель, князь Федор Данило­вич, «оставив прелесть мира сего и княжескую славу, взяв на себя святое иночество, и так подвизався крепко, угождаю- чи Богу аж до смерти, душу свою всяко украшаючи, Госпо- деви в руце отдал». Он «сподобился стать превыше в сонме святых отцев печерских», где поныне почивают его нетлен­ные мощи.

Другой святитель, причтенный к лику святых, был Киев­ский митрополит Макарий. В 1495 году избранный в митро­политы из архимандритов виленского Троицкого монастыря, св. Макарий, получив благословение Константинопольского патриарха, отправился в 1497 году в Киев, чтобы принять в управление свою кафедру. Он уже достиг пределов Киев­ской земли, проехал Мозырь и направился оттуда к Киеву, но на переправе через Припять у села Скригалова его застиг загон татарской орды, ворвавшейся тогда в киевское По­лесье, и митрополит был убит хищниками. Тело его переве­зено в Киев, где мощи его почивают поныне в Киево-Софий­ском соборе.

Вот те черты быта Киевской области, какие можно было собрать в весьма скудных исторических источниках данного времени. Конечно, по дошедшим до нас источникам соста­вить подробной и полной картины невозможно, но историчес­кий материал, по нашему мнению, достаточен для того, что­бы признать, что в описываемую эпоху Киев со своей областью не представлял полного запустения, ожидавшего иноземных колонистов, но, напротив, принимал деятельное участие в исторической жизни западной половины России, по большей части руководил развитием этой жизни и, во всяком случае, занимал в ее течении весьма почетное место. ~