НЕСКОЛЬКО СЛОВ Г. К0Р30НУ.
В третьем выпуске за 1892 г. журнала,,Kwartalnik Iiistoryczny**, издаваемого во Львове, помещена статья г. Т. Корзона под заглавием: „Новая книга о Колиивщине**. Статья 'эта представляет отчет и критику исследования г.
Я. Шульгина, помещенного на страницах Киевской Старины. Мы, конечно, очень благодарны г. Корзрну за то что он обратил серьезное внимание на предложенную нами роботу г. · Шульгина; полагаясь на научную репутацию г. Корзона, мы ожидали строгой об’ективной критики, основанной, конечно, на взглядах, господствующих по данному вопросу В ПОЛЬСКОЙ исторической литературе, HO ВО ВСЯг ком случае исходящей от общих для всех занимающихся историей положений науки. Рецензия г. Корзона не вполне оправдали наши ожидания. Правда, в статье г. Корзона до известной степени есть научная (хотя и не вполне без- пристрастная) полемика относительно проверки источников, правильности оценки фактов и т. п., но эта сторона работы отодвинута на второй план и является только как бы аксесуаром. Главная задача рецензии носит характер публи- цистически-обличительний; это направление не только высказывается в отдельных, ничего не имеющих общего с наукою тирадах, но скво шт во всей статье, то в виде иронии, то в виде прямых нападок и обличений, направленных как против самого разбираемого исследования, так, в большей еще мере, против ее автора, журнала, поместившего исследование, и созданной воображением г. Корзона „Киевской исторической школы", которой органом будто-бы служит „Киевская Старина". На исторические замечания, возражения и разногласия, высказанные г. Корзоном, мы предоставили отвечать автору разбираемого им сочинения, по цоводу-же публицистической обличительной окраски, по нашему’мнению неуместной в исторической работе/считаем нужном сказать несколько слов в ответ на рецензию.Поводом нерасположения г. Корзона и к исследованию о колиивщине, и к его автору, и к „Киевской Старине", и к „Киевской школе" служит его глубокое убеждение, что крестьяне, восставшие против панов в 1768 г.,.были изверги, разбойники, чудовища и т.
д., что в исторических рассказах о данном событии взгляд этот должен господствовать безусловно, что всякий историк, позволяющий себе усумниться в непреложности этого взгляда, совершает преступление, подобное деяниям участников колиивщины1) что наконец, репрессалии, со стороны польского правительства не менее жестокие и кровавые, чем деяния колиев, были вполне справедливы и заслуживают полного одобрения [85] [86]). Взгляд этот был бы вполне уместен, еслибы г. Корзон исполнял должность инстигатора в 1768 году, а не состоял историком в конце XIX столетия. По нашему мнению, вероятно и по мнению г. Корзона, роль историка не должна совпадать с ролью ни* прокурора, ни адвоката; задача его' не состоит в том, чтобы вызвать приговор обвинительный или оправдательный, а в том чтобы точно установить без предвзятых суждений характер данного исторического явления и, главное, указать вызвавшие его причины, чем и устанавли- ч вается πo^ преимуществу историческое самопознание. — Мы,.равно как и г. Корзон, признаем, что события 1768 года были очень печальны; сцены убийства и жестокости, где бы ни появлялись, всегда возбуждают отвраїцение в сколько-нибудь цивилизованном и гуманном человеке; потому и истребление крестьянами множества шляхтичей и евреев, и жестокая расправа шляхетских судов с крестьянами, не менее жестоко свирепствовавшая в течение 4 лет и истребившая также тысячи жертв, по нашему мнению факты печальные и достойные сожаления. Но эти чувства наши совершенно суб’ективны и не составляют цели исторического исследования. Мы необходимо должны и себе, и г. Корзону предложить вопрос: какие причины вызвали опечалившие нас явления? Мы вполне убеждены, что г. Корзон не станет их искать, подобно шляхтичам XVIl—XVIII столетия, „в врожденной хл'опской злости"; сам он отрицает взгляд тех польских публицистов, которые желали взвалить ответственность на „заграничное подстрекатель ство". Значит, причины приходится искать в ненормаль- ; ном строе общества в Речи Посполитой.
Для нас эти причины ясны и вполне логичны: крестьянская масса, не смотря на продолжительное и упорное сопротивление, была закрепощена, обезземелена и лишена всяких, самых елементарних, гражданских прав. Ее повседневно раздражали шляхтичи безграничным и бесконтрольным произволом. Помимо материального гнета, крестьяне были раздражены; и очень жестоким религиозным преследованием ’] из за введения унии. Наконец, польское правительство и обществе^J) См. II — IlI томы 1-й части Архива Юго-западной Россіи. Г. Kop- зон упрекал г. Шульгина в том, что он не пользовался материалами консисторского Архива,.не обратив внимания на то, что названные томы процитированы в числе его источников; они заключают 339 актов, извлеченных именно из архива консистории. :
не позаботились о каком бы то ни было просвещении крестьян, хотя бы в самых скудных елементарних размерах. При таком строе последствия,-конечно могли быть только печальные. Обиженная, оскорбляемая и раздраженная масса, конечно, должна была вспыхнуть при первой возможности, при первом ничтожном толчке, и. вспышка эта, в-силу совершенного отсутствия гражданского развития и гуманного образования, должна была выразиться в формах крайне жестоких и кровавых..
Относительно шляхетских репрессалий, менее на наш взгляд извинительных, потому что они исходили от сословия более образованного и обеспеченного во всех отношениях и притом продолжались слишком долго (4 года) и потому носили характер не вспышки и увлечения, а систематической хладнокровной мести, можем тоже сказать, что жестокости этих репрессалий об’ясняются состоянием общества в данное время: образованием шляхетского сословия, Слишком поверхностным и бессодержательним, стоявшим далеко ниже того уровня прав, которое успело приобрести это сословие; направлением общественной организации, слишком односторонним, исключительно сословным. При таких условиях, конечно, всякая реакция крестьянская, вместо того, чтобы вызвать необходимые, меры гарантии существующего строя -путем уступок и какого-бы ⅛o ни было обеспечения интересов массы, могла вызвать лишь 'чувство мести, проявляющееся жестокостью, пропорциональною, испытанному страху.
Если эти об’яснения наши покажутся г. Корсону ошибочными, мы готовы будем выслуЩать егб мнение и доводы и постараемся обменяться с ним аргументами, под условием конечно, если уважаемый историк поведет речь с подобающим его науке достоинством и откажется от „политики нервов", бесполезной на всяком поприще и вполне неуместной в науке. · -
Что касается положения г. Корзона о том, что „Киевская Старина" служит органом известной исторической школы, мы думаем, что сам автор, обдумав - хладнокровно свое положение, должен будет видоизменить его. Что он разумеет под „школою" и какое полагает ее направление— для нас не вполне ясно; если, он, помимо исследования г. Шульгина, процитировал еще другую статью помещенную в в том-же журнале десять лет тому назад, сходную по направлению с исследованием г. Шульгина, то мы полагаем, что на основании двух статей невозможно записью вать в „школу" исторический журнал, издающийся в τeτ чении одиннадцати лет. Мы можем удостоверить г. Кор- зона, что единственная цель и задача журнала состоит в том, чтобы по мере возможности, раз’яснить историю, южной Руси и собрать для этой цели возможно больший научный материал. Особой тенденции, предвзятой a priori, особых рамок для разработки материала в том или другом направлении, особых обязательных взглядов на те или другие исторические события редакция никогда не имела и не высказывала. Она охотно принимала все труды, направленные к расширению исторического самопознания, каковы бы ни были личные взгляды ее сотрудников на то или другое историческое явление. Г. Корзон может сам в этом убедиться, просмотрев наше издание за 11 лет его существования. Если у нас встречаются довольно часто статьи, посвященные историческим исследованиям интересов крестьянского сословия, населяющего южно-русский край и если мы к этому сословию относимся с такою-же симпатиею, как и к другим туземным сословиям края (духовенству, ментанам. дворянам, козакам) то, по нашему мнению, мы поступаем с должным беспристрастием и, во всяком случае{ не могли ожидать, чтобы отсутствие хлопоненавистничества было нам поставлено в укор серьезным историческим писателем какой бы- то ни было литературы.
В заключение остается нам сказать несколько слов по поводу одной весьма странной выходки г. Корзона, которою он заключил свою рецензию. Совершенно неожиданно г. Корзон в финале своей статьи сбрасывает с себя тогу прокурора для того, чтобы надеть мантию авгура-сердцеведца и, попрекая г. Шульгина в характере его отношения к крестьянам XVII и XVIII столетий, производившим восстания против поляков, высказывает предположение, что „автор питает.надежду на то, что излюбленныя цм происшествия XVlI и XVIII столетий повторятся в'столетии Х1Х“. Несомненно, в тираде этой г. Корзон вышел далеко за пределы исторической науки, насколько нам известно никогда не ставившей своею целью копаться в чужой душе и предугадывать чужие мысли и надежды. Это может составлять в науке, и в практике задачу разве експе- риментальной психологии и ее поборников, но ничуть не истории. Впрочем, можем успокоить встревоженное воображение г. Корзона: на повторение колиивщины в XIX столетии никто (за исключением умственно расстроенных людей) не питает и не может питать надежды. Г. Корзону известно, что южно-русский край не принадлежит Польше, следовательно и восстание против Польши физически не возможно. Сверх того в течение последнего столетия^ так много явилось совершенно изменившихся условий жизни крестьянства, что крестьянские волнения стали невозможны и немыслимы. Очень жаль только, что праздное предположение о их возможности послужило почтенному ученому поводом для выходки, неприличной для историка, да и не только для историка... Не желая распространяться далее по этому неприятному поводу, мы можем разве напомнить г. Корзону границы ученой полемики словами французского оратора:,,Je vous rappelle a la pudeur".
Надр. К. Стар. 1893 № 1 ст. 161—166.