МОЯ ИСПОВЕДЬ. ОТВЕТ ПАНУ ПАДАЛИЦЕ

по поводу статьи в VTI книжке „Основы": „Что об этом думать?* и письма г. Падалицы в X книжке.

Есть же люди, которые притворяются непонимающими, когда это им нужно. Это единственная мысль, посетившая мою голову после прочтения письма г.

голос мой для г. Падалицы будет голосом в пустыне. От­вечаю на языке, который я успел изучить лучше нежели украинский.

Я упрекал Варшавскую Библиотеку (Biblioteka Warszawska),—как утверждает г. Падалица,—не в том, что она не издала документов, доставленных ей г. Горжков- ским из Ватиканского архива, а в том, что она поместила самовольные выводы, сделанные из актов, еще не изданных и не проверенных критикою и в том, что эти голословные выводы имели характер площадной брани, направленной против Южно-русской истории и историков, что эта брань была именно ловлею рыбы перед неводом. Имела ли Вар­шавская Библиотека возможность издать свои акты, или нет,—я ровно ничего об этом не знаю, но, пересматри­вая вышедшие и повседневно выходящие акты, издаваемые в разных местах России, — я, действительно, сильно подо­зреваю Варшавскую Библиотеку в том, что она, не желая их подвергнуть критике, нашла для себя более вы­годною роль угнетенной невинности. И в самом деле, смеш­ны, ведь, становятся эти намеки на будто бы существую­щие преграды, когда дело идет об истории XVlI столетия; ведь не все сознают тождественность свою с отдаленными предками, и не все чувствуют себя лично оскорбленными при открытии истины, касающейся давно минувшей старины.

О содержании и достоинстве повестей г. Горжковского я ровно ничего не говорил; вы можете найти в статье, по­давшей повод к вашему возражению, ясно высказанную мысль, что повести г. Горжковского до нас еще не дошли, следовательно мы об них ничего сказать не можем; — откуда же вам пришло в голову, что я занимаюсь· ловлею рыбы перед неводом, и сужу о повестях, которых не читал? — стыдно читать одно, а утверждать, будто читали совершенно противное. Недоумеваешь, как вас понимать: прикидываетесь ли вы непонимающим, — или вы просто неграмотны, или, по крайней мере, не крепки в грамоте. Ведь заметка, сде­ланная Варшавской Библиотекой (sic Ped.), будто древнеклассической литературой нельзя доказать тождества шляхты польской с народом украинским, и недоверчи­вость к сочинениям, писанным иезуитами и издаваемым в ти­пографии propagandae fidei — это не, оценка, повестей г. Горжковского; — вам стыдно, г. Падалица, притворяться умышленно жертвою такого qui pro quo.'

Сочинения Лелевеля, Морачевского, Мацеёвского — мне известны; я всегда их уважал и теперь уважаю, как за­служенных тружеников науки, добросовестных ученых; но они, ведь, на Украину высказали взгляд совершенно про- тивуположный Библиотеке Варшаве кой, пану Горж- ковскому, вам, г. Падалица, и вообще всем ejusdem generis, теперешним публицистам и, журналистам польским. Не­ужели эти ученые только и трудились в польской литера­туре для того, чтобы под их, заслуженную· трудом, дарованием и добросовестностью, известность прятались всякие шля­хетские публицисты, с которыми они не имели да и не имеют ничего общего в своих убеждениях,—чтобы потом, под покровом всеобще принятого авторитета, шляхетские публицисты бросали грязью во все то, что не пляшет по их дудке? Развивайте, господа, мысли высказанные Леле- велем, Морачевским и Мацеёвским; согласно с их добро­совестными выводами поступайте в науке и в жизни, и тогда только ссылайтесь на их авторитет; но пока этого вы не сделали, — зачем вам надевать напрасно льви­ную шкуру?—не мудрено же узнать, кто под нею кроется і Другое дело—ссылаться на Короновича;—его Словополь­ской истории (Slowo dziejow Polskich)—красноречивый панегирик шляхетству, полнейший свод всех иезуитских силлогизмов, которые так упорно, так долго и с таким полным успехом смиренные отцы проводили, да и теперь еще проводят в шляхетском обществе; на Короновича вы можете не стесняясь ссылаться: similis simili gaudet; но не' стращайте нас этим авторитетом: мы имеем основание не верить, что шляхетский порядок был идеалом гражданского и политического устройства,—что украинский народ был — вследствие закона природы — сбродом разбойников, чернью, достойной кола и розог; — будьте уверены, что Коронович не убедит нас своими рассуждениями и софизмами; нас бы убедили (если.бы можно было допустить возможность их существования) только доказательства положительные, фак­тические, представленные людьми вполне сознающими в себе и других нравственное человеческое достоинство.

Сочинения Грондзкого, Рудавского, Твардовского и дру­гих историков и публицистов XVII века мне тоже известны; но я не знаю — к чему вы на них ссылаетесь; что они по большей части говорили правду — это так; но именно эта, ими высказанная, правда и доказывает всю несостоятель­ность, всю неправду шляхетского порядка вещей; каждый из них скажет вам с чувством горького упрека, что шлях­тичи безжалостно гнетут народ, что они притесняют Коза­ков, что фанатически преследуют греко-восточную цер­ковь,— что в пользу шляхетских сословных интересов они жертвуют благом всей республики, и т. п. Если ссылкою на них вы хотите доказать, что среди польского народа были люди, понимающие зло современного им общества и про­тестовавшие против него,— то я с этим вполне согласен,— но только прибавлю, что вы ошибаетесь, считая их пред­ставителями тогдашнего польского общества, ибо протест их оказался бессильным, был отвергнут, шляхтою, остался гласом вопиющего в пустыне. Если бы их голос снискал какое-нибудь к себе уважение, то, конечно, последовали бы реформы в быту Польской республики, согласные с требо­ваниями,— между тем как с начала XVlI по конец XVIII века, — мы видим — общественное состояние идет все к худ­шему: фанатизм религиозный, сословный эгоизм, неуваже­ние прав личности, порабощение крестьян, самоуправство во всех отраслях общественной жизни, развиваются все •более и более... И после этого вы требуете, чтобы мы пи­тали уважение к шляхетской старине, причинившей столько вреда нашейу народу из-за нескольких — правда честных, но фактически бессильных — личностей. На этот счет мы заметим г. Падалице et C^u, что в прошедшем, как и в на­стоящем, ни под каким видом, ни в силу какой бы то ни было теории, честное, но бессильное слово немногих, не в со­стоянии вознаградить нечестных, но зато фактических неправд всех; что голодным и оскорбленным на деле никто не в состоянии втолковать,что оскорблявшие их нравственно и отнимавшие у них материальные средства к жизни по­ступали честно, потому что был только сотый человек, не разделявший такого образа мыслей.

Вы сомневаетесь, захочет ли наш народ муштроваться по моей команде:—да кто же вам сказал, что я мечтаю об этом? — желание заставлять другого плясать по своей дудке—это давняя привычка польской шляхты. Я могу ста­раться изучать и заявлять, по мере понимания, нужды на­рода, степень его развития, его потребности; могу способ­ствовать его образованию, — но навязывать ему что-нибудь

задуманное мною a priori я никогда бы не решился! это манера, которой, еще раз повторю Вам, г. Падалица, до сих пор держались одни шляхтичи. Только у них одних на­перед придуман один и единственный—по их мнению — спасительный путь для народа, по которому они, по воле или по неволе, желали* бы потащить его; но в том-то и дело, что истинные друзья народа не так должны с ним посту­пать: они должны сознать все его громадное величие,— должны сознать, что вести—куда бы то ни было — народне в их праве и не в их силе; что их задача — только помочь народу в образовании, в достижении самосознания, а там он сам себе придумает цели — вероятно несравненно высшие и разумнейшие, чем бы предложили ему хоть бы мы с вами, г. Падалица. Истинные друзья народа не ломают себц го­лову над далеким будущим, но если они люди дела и если имеют средства, то стараются о' народном просвещении, об улучшении материального быта крестьян, об отыскании лучших средств для достижения той или другой цели; они готовы скорее 100 раз сознаться публично, что ошиблись в своих заключениях о той или другой народной потреб­ности, чем навязывать народу то, в чем он не нуждается, или то, чего он не хочет.

Далее Г. Падалица приводит в пользу польского пра­вительства то, что оно не стесняло - слова и два раза при­глашало Русь к политической унии без всякого насилия. Это справедливо. Я никогда и не думал утверждать, что'- бы польская старина не имела светлых сторон; в журналах ложные обвинения, голословные клеветы, легче писать остроумные притчи о са­довниках да заподозревать чужой долговременный и доб­росовестный труд, особенно перед малосведущею и легко­верною публикою. Но будьте уверены, г. Падалица, что из людей, сколько-нибудь понимающих дело, никто вам не поверит до тех пор, пока вы, или кто-нибудь из ваших сотрудников, не укажет, какие именно акты Коммиссия умышленно перед вами скрывает. Потрудитесь, г. Падалица, представить хотя бы несколько ссылок: все же возражения ваши будут тогда серьезнее; даже в таком случае, когда ваши ссылки окажутся ложными, подобно.тем, которые вы представили в полемике с г. Костомаровым, где вы ссы­лались на небывалые статьи Статута Литовского и Volu- mina Legum; а то голословные притчи ровно¹ ничего не доказывают: „Воду вари, вода й буде“, говорит посло­вица..

Не знаю, к какому десятку людей угодно вам было при­числить меня при этом случае, но смею вас уверить, что я не принадлежу ни к тому, который потворствует клевете, потому только, что она высказана самонадеянно и бес­стыдно, ни к том^', который боится вступиться за истину, угождая мнению окружающих его людей. После указанного, г. Падалица, предоставлю вам искать себе судей, хоть бы они были, по вашему желанию, и из цыган.

Вы вступаетесь за г. Горжковского—превосходно. Но что мне за дело до того, был ли он с вами дружен, или нет? ходил ли он пешком или ездил верхом? покупал ли он бу­маги на торжках, или отыскивал их на чердаках — я ему всего этого не ставлю в вину. А вы в длоем обвинении г. Горжковского слона-то и не приметили — я ведь предал гласности следующие факты: 1) что г. Горжковский похи­щал книги и рукописи в библиотеках и архивах, в кото­рых ему позволяли заниматься. Вот, например, расспросили бы вы, почему ■ никого из посторонних лиц не пускают в черниговскую семинарскую библиотеку, с того времени, как в ней побывал г. Горжковский? Да впрочем, если вы с ним жили дружно, так он вам вероятно рассказывал свои подвиги, потому чтоіен ими имел обыкновение хвалиться, как делом высоко-патриотическим. 2) Я обвинял г. Горж- ковскагр в том, что он не издал сам ничего из собранных им материалов и что упрятал их неизвестно куда, не доз­воляя таким образом другим их разрабатывать. И потому вам, г. Падалица, если вы хотите отстоять добросовестность г. Горжковского, следует: 1) доказать, что он чужих книг не похищал, 2) указать на изданные г. Горжковским мате­риалы, 3) объяснить, где находится его собрание и насколько оно доступно публике. Пока вы этих условий не выпол­ните— клянитесь сколько вам угодно в пользу его чест­ности, умиляйтесь самым аркадским образом над его част­ными добродетелями и т. п. — все таки мои обличения останутся В ПОЛНОЙ силе и ВЫ ИХ не опровергнете. '

Вы возражаете далее, что если г. Горжковский посту­пил в духовное звание, так в том греха нет; — но я ведь упрекал его не духовным званием, а в том, что он посту­пил в иезуиты. Неужели, для вас г. Падалица, слово иезуит требует комментариев? Разве вы не знаете, какие плоды принесла их деятельность всей Европе? разве вы считаете ее благотворною для Польши? разве думаете, что мы не знаем, сколько зла этот орден принес нашей родине? Или может быть вы полагаете, что иезуиты в настоящее время сделались из волков овцами? Стыдно вам притво­ряться, г. Падалица, и доходить до такого юродства, будто бы вы в самом деле и не слыхали ничего об ордене Лойолы и думаете, что иезуит и всякий другой священник — это все равно? или может быть вы, по следам Польской Газеты (Gazeta Polska), захотите доказывать, что иезуитов в настоящее время нет, что это миф, темное предание глу­бокой старины, название направления, а не известной кор­порации и т. п. Но предупреждаю вас — это путь скользкий; ведь вы должно быть знаете или догадываетесь, что я в со­стоянии рассказать вам кой-какие происки и анекдоты, от которых, если и удерживаюсь в настоящее время, так делаю это наверно не из уважения ιέ смиренным отцам, а только потому, что слишком дорожу собственным челове­ческим достоинством и желаю HaeerHyTbⁱI вмешательства лишнего судии в нашу полемику.

. Вы утверждаете, что Польская Raseта по ошибке настойчиво повторяла свои намеки на Унию; я сначала тоже сам думал; но объясните, как это так случилось, что она не захотела поправить своей ошибки, когда ее об этом просили, а напротив того, отвечала более чем дву­смысленно?

В заключение вашей статьи, г. Падалица, вам угодно было обратиться к моей личности с эпитетом „перевер­тень".— Я вам за это искренно благодарен — не потому, чтобы я полагал, что моя личность особенно интересна для вас или для кого-нибудь из читающих, и не потому, чтобы я сам слишком о ней заботился, а потому, что разъ­яснение сказанного вами эпитета хоть сколько-нибудь по­может, целой группе людей определить себе свое положе­ние в Южно-Русском крае. Да, г. Падалица, вы правы! Я дей­ствительно „перевертень", — но вы не взяли- во внимание одного обстоятельства, именно того, что слово „отступ­НИК" не имеет само по себе смысла; что для составления себе понятия о лице, к которому приложен этот эпитет, нужно знать, от какого именно дела человек отступился и к какому именно пристал; иначе слово это лишено смысла — это пустой звук. Действительно, вы правы. По воле судьбы, я родился на Украине шляхтичем; в детстве имел все привычки паничей, и долго разделял все сослов­ные и национальные предубеждения людей, в кругу кото­рых воспитывался; но когда прищло для меня время само­сознания, я хладнокровно оценил свое положение в крае, я взвесил его недостатки, все стремления общества, среди которого судьба меня поставила, и увидел, что его поло­жение нравственно безвыходно, если оно не откажется от своего исключительного взгляда, от своих заносчивых по­сягательств на край и его народность; я увидел, что по­ляки-шляхтичи, живущие в Южно-Русском крае, имеют перед судом собственной совести только две исходные точ^и: или полюбить народ, среди которого они живут, проникнуться его интересами, возвратиться к народности когда-то покинутой их предками и неусыпным трудом и любовью, по мере сил вознаградить все зло, причиненное ими народу, вскормившему многие поколения вельможных колонистов, которому эти последние за пот и кровь платили презрением, ругательствами, неуважением его религии, обычаев, нравственности, личности, — или же, если для этого не хватит нравственной силы, переселиться в землю польскую, заселенную польским народом, для того чтобы не прибавлять собою еще одной тунеядной личности, для того чтобы наконец избавиться самому перед собою от грустного упрека в том, что и я тоже колонист, тоже план­татор, что и я посредственно или непосредственно (что впрочем все равно) питаюсь чужими трудами, заслоняю дорогу к развитию народа, в хату которого я залез непро­шеный, с чуждыми ему стремлениями, что и я принадлежу к лагерю, стремящемуся подавить народное развитие ту­земцев и что невинно разделяю ответственность за их дей­ствия. Конечно, я решился на первой, потому что сколько ни был испорчен шляхетским воспитанием, привычками и мечтами, мне легче было с ними расстаться, чем с наро­дом, среди которого я вырос, который я знал, которого горестную судьбу я видел в каждом селе, где только вла­дел им шляхтич, — из уст которого я слышал не одну пе­чальную, раздирающую сердце песню, не одно честное дружеское слово (хоть я был и панич), не одну траги­ческую повесть о истлевшей в скорби и бесплодном труде жизни... который, словом, я полюбил больше своих шля­хетских привычек и своих мечтаний. Вам хорошо известно, г. Падалица, и то, что прежде чем я решился расстаться с шляхтою и всем ее нравственным достоянием, я испро­бовал все пути примирения; вы знаете и то, как были с вашей стороны встречены все попытки уговорить вель­можных к человечному обращению с крестьянами, к заботе о просвещении народа, основанном на его собственных на­циональных началах, к признанию южно-русским, а не польским того, что южно-русское, а не польское; вц были, ведь, свидетелем, как подобные мысли возбуждали, вначале, свист и смех, потом гнев и брань, и наконец ложные до­носы и намеки о колиивщине. После этого, конечно, оста­валось или отречься от своей совести, или оставить B⅛I∏e _i общество: — я выбрал второе, и надеюсь, что трудом и лю­' бовью заслужу когда-нибудь, что украинцы признают меня сыном своего народа, так как я все готов разделить с ними.

‘ Надеюсь тоже, что, со временем, среди польского шляхет­ского общества, живущего на украине, поворот к народу и сознание необходимости трудиться на его пользу—раньше или позже станет нравственною потребностью не только отдельных лиц—как теперь, а вообще всех, кто в силах будет обсудить свое положение и свои обязанности, и* не предпочтет мечты насущному, вызванному собственною со­вестью, делу. Итак, г. Падалица, вы правы! я πepe⅛ep- тень, и я горжусь этим, так точно, как я гордился бы в Америке, если б стал аболиционистом из плантатора, или в Италии, если б, просветив свой образ мыслей, я из паписта сделался честным, трудолюбивым слугой общенародного дела.

Вот все, что я хотел,вам сказать на ваш отзы)в, Г. Па­далица; понимайте или не понимайте сказанное мною притворяйтесь слепым или неразумеющим; это — как вам угодно. Позвольте только прибавить один благой для вас совет: помните, г. Падалица, что тот, кто, подобно вам, столько раз напоминает другим о истине и праве, должен сам строго им следовать; что человек, отстаивающий до­бросовестно какое бы то ни было убеждение, должен просто отвечать на возражения, без уверток, без пропусков, без юродства, потому что в противном случае, он постоянно будет набиваться на горькую, но верную пословицу: брех­нею світ перейдеш, та назад не вернешся.

Надруковано в „Основі" 1862,

№ 1 ст. 83 — 96.