БОРОТЬБІ ЗА УКРАЇНУ МОЯ ИСПОВЕДЬ ОТВЕТ ПАНУ ПАДАЛИЦЕ (по поводу статьи в VII книжке «Основы»: «Что об этом думать?» и письма г. Падалицы в X книжке)

Есть же люди, которые притворяются непонимающими, когда это им нужно. Это единственная мысль, посетившая мою голову после прочтения письма г. Падалицы, в октябрь­ской книжке «Основы».

Я упрекал Варшавскую Библиотеку (Biblioteka Warszaw- ska), как утверждает г. Падалица,— не в том, что она не издала документов, доставленных ей г. Горжковским из Ва­тиканского архива, а в том, что она поместила самовольные выводы, сделанные из актов, еще не изданных и не прове­ренных критикою, и в том, что эти голословные выводы име­ли характер площадной брани, направленной против южно- русской истории и историков, что эта брань была именно ловлею рыбы перед неводом. Имела ли Варшавская Библио­тека возможность издать свои акты или нет,— я ровно ниче­го об этом не знаю, но, пересматривая вышедшие и повсед­невно выходящие акты, издаваемые в разных местах Рос сии,— я, действительно, сильно подозреваю Варшавскую Библиотеку в том, что она, не желая их подвергнуть кри­тике, нашла для себя более выгодную роль угнетенной не­винности. И в самом деле, смешны ведь становятся эти намеки на будто бы существующие преграды, когда дело идет об истории XVII столетия; ведь не все сознают тож­дественность свою с отдаленными предками, и не все чувст­вуют себя лично оскорбленными при открытии истины, каса­ющейся давно минувшей старины.

О содержании и достоинстве повестей г. Горжковского я ровно ничего не говорил; вы можете найти в статье, подав­шей повод.к вашему возражению, ясно высказанную мысль, что повести г. Горжковского до нас еще не дошли, следова­тельно мы об них ничего сказать не можем; — откуда же вам пришло в голову, что я занимаюсь ловлею рыбы перед неводом, и сужу о повестях, которых не читал? — стыдно чи­тать одно, а утверждать, будто читали совершенно против­ное. Недоумеваешь, как вас понимать: прикидываетесь ли вы непонимающим,— или вы просто неграмотны, или, по крайней мере, не крепки в грамоте. Ведь заметка, сделан­ная Варшавской Библиотекой (sic.— Ped.), будто древне­классической литературой нельзя доказать тождества шлях­ты польской с народом украинским, и недоверчивость к сочи­нениям, писанным иезуитами и издаваемым в типографии De propagandae Iidei — это не оценка повестей г. Горжков­ского; — вам стыдно, г. Падалица, притворяться умышленно жертвою такого qui pro quo.

Сочинения Лелевеля, Морачевского, Мацеёвского—мне известны; я всегда их уважал и теперь уважаю, как заслу­женных тружеников науки, добросовестных ученых; но они ведь на Украину высказали взгляд совершенно противопо­ложный Библиотеке Варшавской, пану Горжковскому, вам, г. Падалица, н вообще всем ejusdem generis, теперешним публицистам и журналистам польским. Неужели эти ученые только и трудились в польской литературе для того, чтобы под их, заслуженную трудом, дарованием и добросовестно­стью, известность прятались всякие шляхетские публицисты, с которыми они не имели да и не имеют ничего общего в сво­их убеждениях,— чтобы потом под покровом всеобще приня­того авторитета, шляхетские публицисты бросали грязью во все то, что не пляшет по их дудке? Развивайте, господа, мыс­ли, высказанные Лелевелем, Морачевским и Мацеёвским; со­гласно с их добросовестными выводами поступайте в науке и в жизни, и тогда только ссылайтесь на их авторитет; но по­ка этого вы не сделали,— зачем вам надевать напрасно львиную шкуру? — не мудрено же узнать, кто под нею кро­ется^ Другое дело — ссылаться на Короновича; — его СлйЬо польской истории (Stowo dziejow Polskich)—красноречй-' вый панегирик шляхетству, полнейший свод всех иезуитских силлогизмов, которые так упорно, так долго и с таким пол­ным успехом смиренные отцы проводили, да и теперь еще проводят в шляхетском обществе; на Короновича вы можете не стесняясь ссылаться: similis simili gaudet; но не стращай­те нас этим авторитетом: мы имеем основание не верить, что шляхетский порядок был идеалом гражданского и политиче­ского устройства, что украинский народ был — вследствие закона природы — сбродом разбойников, чернью, достойной кола и розог; будьте уверены, что Коронович не убедит нас своими рассуждениями и софизмами; нас бы убедили (если бы можно было допустить возможность их существо­вания) только доказательства положительные, фактические, представленные людьми вполне сознающими в себе и других нравственное человеческое достоинство.

Сочинения Грондзкого, Рудавского, Твардовского и дру­гих историков и публицистов XVII века мне тоже извест­ны; но я не знаю — к чему вы на них ссылаетесь; что они по большей части говорили правду—это так; но именно эта, ими высказанная, правда и доказывает всю несостоя­тельность, всю неправду шляхетского порядка вещей; каж­дый из них скажет вам с чувством горького упрека, что шляхтичи безжалостно гнетут народ, что они притесняют Козаков, что фанатически преследуют греко-восточную цер­ковь,— что в пользу шляхетских сословных интересов они жертвуют благом всей республики, и т. п. Если ссылкою на них вы хотите доказать, что среди польского народа были люди, понимающие зло современного им общества и проте­стовавшие против него,— то я с этим вполне согласен,— но только прибавлю, что вы ошибаетесь, считая их предста­вителями тогдашнего польского общества, ибо протест их оказался бессильным, был отвергнут шляхтою, остался гла­сом вопиющего в пустыне. Если бы их голос снискал какова нибудь к себе уважение, то, конечно, последовали бы рефор­мы в быту Польской республики, согласные с требования­ми,— между тем как с начала XVII по конец XVIII века,— мы видим — общественное состояние идет все к худшему: фанатизм религиозный, сословный эгоизм, неуважение прав личности, порабощение крестьян, самоуправство во всех отраслях общественной жизни, развиваются все более и бо­лее... И после этого вы требуете, чтобы мы питали уважение к шляхетской старине, причинившей столько вреда нашему народу из-за нескольких — правда честных, но фактически бессильных — личностей. На этот счет мы заметим г. Пада­лице et C^o, что в прошедшем, как и в настоящем, ни под каким видом, ни в силу какой бы то ни было теории, честное, но бессильное слово немногих не в состоянии вознаградить нечестных, но зато фактических неправд всех; что голодным и оскорбленным на деле никто не в состоянии втолковать, что оскорблявшие их нравственно и отнимавшие у них мате­риальные средства к жизни поступали честно, потому что был только сотый человек, не разделявший такого образа мыслей.

Вы сомневаетесь, захочет ли наш народ муштроваться по моей команде: — да кто же вам сказал, что я мечтаю об этом? — желание заставлять другого плясать по своей дудке — это давняя привычка польской шляхты. Я могу ста­раться изучать и заявлять, по мере понимания, нужды наро­да, степень его развития, его потребности; могу способство­вать его образованию,— но навязывать ему что-нибудь за­думанное мною a priori я никогда бы не решился! это ма­нера, которой, еще раз повторю Вам, г. Падалица, до сих пор держались одни шляхтичи. Только у них одних наперед придуман один и единственный, по их мнению, спасительный путь для народа, по которому они, по воле или по неволе, желали бы потащить его; но в том-то и дело, что истинные друзья народа не так должны с ним поступать; они должны сознать все его громадное величие,— должны сознать, что вести куда бы то ни было народ не в их праве и не в их силе; что их задача — только помочь народу в образовании, в до­стижении самосознания, а там он сам себе придумает це­ли— вероятно несравненно высшие и разумнейшие, чем бы предложили ему хоть бы мы с вами, г. Падалица. Истинные друзья народа не ломают себе голову над далеким будущим, но если они люди дела и если имеют средства, то стараются о народном просвещении, об улучшении материального быта крестьян, об отыскании лучших средств для достижения ТОЙ¹ или другой цели; они готовы скорее IOO раз сознаться публично, что ошиблись в своих заключениях о той или дру­гой народной потребности, чем навязывать народу то, в чем он не нуждается, или то, чего он не хочет.

Далее г. Падалица приводит в пользу польского прави­тельства то, что оно не стесняло слова и два раза приглаша­ло Русь к политической унии без всякого насилия. Это спра­ведливо. Я никогда и не думал утверждать, чтобы польская старина не имеЛа светлых сторін; я уверен в том, что дейст­вительно в Польше была золотая законная свобода — не только для шляхтичей; действительно, речь и голос шляхти­ча, польского ли, русского или литовского, никогда не был стеснен. Действительно, шляхту южнорусскую и литовскую не только польская шляхта пригласила к союзу, но и подели­лась с нею своими правами: — но какая же польза от этого народу, который голоса не имел не только в управлении го­сударственном, не только в сейме, но и в суде, в который его не пускали ни в роли истца, ни в роли ответчика — защи­щать свои личные права? Что за польза народу от того, что кто-то куртуазно обращался с его шляхтою, когда именно эта куртуазия и убила его собственную жизнь? Шляхетство ведь было формою, выработанною польскою общественною жизнью; общественное самоуправление — это постоянная цель, к которой стремился украинский народ. Конечно, для южно-русских бояр выгоднее было принять польский поря­док вещей — и они его приняли — но вместе с тем изменили и своей народности; опершись на чужой принцип, они почув­ствовали, что разошлись с жизнью своего народа и — ополя­чились: эта тождественность поляка и шляхтича, русина и народного человека и поныне у нас продолжается. Больно, право, смотреть на тщетные усилия нескольких отдельных лиц, которые хотят примирить народные интересы C польски­ми понятиями-: они не находят нигде точки опоры и раньше или позже должны будут отречься от того или другого. На­род ведь всегда оставался верен своей народности, или, правильнее, самому себе; он, оставленный боярами, шаг за шагом отстаивал свое — и козацкими войнами, и копными судами, и гайдамацкими загонами, и когда наконец — сби­тый с ног, окровавленный, он был запряжен в шляхетский IiJiyt, и тогда его нс оставила его вечная думка — вечное же­лание реакции прогин шлнхетского принципа, который, в его і ли nix, Hiuhivrni наглою несправедливостью. Вслушайтесь, г. Падалица, и народную речь, в народную песню, послови­цу, вникните в живую, оригинальную логику любого из бывших ваших крепостных, и вы увидите, насколько верно мнение, выраженное лучшим знатоком украинского народа:

^{1 1} Поки Рось зоветься Россю,

Дніпро в море ллється — Поти серце українське З панським не зживеться.

И потому, г. Падалица, не маните нас шляхетскими воль­ностями; мы вам скажем, «кожух, може, й теплий, та не на нас шитий> и притом, по духу нашего народа, вполне нам протйвньїй. ΠoCНо вы все-таки не верите, вы всё-таки подоз­реваете, что От вас Комиссия прячет какие-то шляхетские клейноды?—Так зачем же кто-нибудь из польских писате­лей — хотя бы г. Падалица, вместо того, чтобы писать при­тчи о кислицах, не возьметесь отыскивать да издавать этих клейнодов? Ведь Комиссия открывает всякому свободный доступ в Архив; мало того, она два года назад приглашала, во время выборов, дворянство Киевской губернии составить из среды себя другую комиссию, которая бы параллельно с нею вела свои труды. Г. Иванишев составил было даже про­ект этой комиссии, который и предложил дворянству — но что же? заняться дельным научным трудом не хочется? или может быть страшно убедиться на деле в несостоятельности собственных упреков? Конечно, легче поднимать в журналах ложные обвинения, голословные клеветы, легче писать ост­роумные притчи о садовниках да заподозревать чужой дол­говременный и добросовестный труд, особенно перед мало­сведущей и легковерной публикой. Но будьте уверены, г. Па­далица, что из людей, сколько-нибудь понимающих дело, никто вам не поверит до тех пор, пока вы, или кто-нибудь из ваших сотрудников, не укажет, какие именно акты Комиссия умышленно перед вами скрывает. Потрудитесь, г. Падалица, представить хотя бы несколько ссылок: все же возражения ваши будут тогда серьезнее; даже в таком случае, когда ва­ши ссылки окажутся ложными, подобно тем, которые вы представили в полемике с г. Костомаровым, где вы ссыла­лись на небывалые статьи Статута Литовского и Volumina Legum; а то голословные притчи ровно ничего не доказыва­ют: «Воду вари, вода й буде», говорит пословица.

Не знаю, к какому десятку людей угодно вам было при­числить меня при этом случае, но смею вас уверить, что я не принадлежу ни к тому, который потворствует клевете, по­тому только, что она высказана самонадеянно и бесстыдно, ни к тому, который боится вступиться за истину, угождая мнению окружающих его людей. После сказанного, г. Пада­лица, предоставлю вам искать себе судей, хоть бы они были, по вашему желанию, и из цыган.

Вы вступаетесь за г. Горжковского—превосходно. Но что мне за дело до того, был ли он с вами дружен, или HCf? Ходил ли он пешком или ездил верхом? Покупал ли он бума­ги на торжках, или отыскивал их на чердаках — я ему всего этого не ставлю в вину. А вы в моем обвинении г. ГоржкОв- ского слона-то и не приметили — я ведь предал гласности следующие факты: 1) что г. Горжковский похищал книги и рукописи в библиотеках и архивах, в которых ему позволяли заниматься. Вот, например, расспросили бы вы, почему ни­кого йз посторонних лиц не пускают в черниговскую семи­мэрскую библиотеку, с того времени, как в неб побывал г. Гор Ж KOBCK ий? Да впрочем, если вы с ним жили дружно, так он вам вероятно рассказывал свои подвиги, потому что он ими имел обыкновение хвалиться, как делом высокопат­риотическим. 2) Я обвинял г. Горжковского в том, что он не издал сам ничего из собранных им материалов и что упрятал их неизвестно куда, не дозволяя таким образом другим их разрабатывать. И потому вам, г. Падалица, если вы хотите отстоять добросовестность г. Горжковского, следует: 1) до­казать, что он чужих книг не похищал, 2) указать на издан­ные г. Горжковским материалы, 3) объяснить, где находится его собрание и насколько оно доступно публике. Пока вы Этих условий не выполните — клянитесь сколько вам угодно в пользу его честности, умиляйтесь самым аркадским обра­зом над его частными добродетелями и т. п. — все-таки мои обличения останутся в полной силе и вы их не опровергнете.

Вы возражаете далее, что если г. Горжковский поступил в духовное звание, так в том греха нет; — но я ведь упрекал его не духовным званием, а в том, что он поступил в иезуи­ты. Неужели для вас, г. Падалица, слово иезуит требует комментариев? Разве вы не знаете, какие плоды принесла их деятельность всей Европе? Разве вы считаете ее благотвор­ной для Польши? Разве думаете, что мы не знаем, сколько зла этот орден принес нашей родине? Или может быть вы полагаете, что иезуиты в настоящее время сделались из вол­ков овцами? Стыдно вам притворяться, г. Падалица, и дохо­дить до такого юродства, будто бы вы в самом деле и не слыха­ли ничего об ордене Лойолы и думаете, что иезуит и всякий другой священник — это все равно? Или может быть вы, по следам Польской Газеты (Gazeta Polska), захотите дока­зывать, что иезуитов в настоящее время нет, что это миф, темное предание глубокой старины, название направления, и не и іііссгной корпорации и т. п. Но предупреждаю вас — тто путь скользкий; ведь вы должно быть знаете или догады­ваетесь, что я в состоянии рассказать вам кой-какие происки и анекдоты, от которых, если и удерживаюсь в настоящее прумя, так делаю это наверно не из уважения к смиренным с^цам, а только потому, что слишком дорожу собственным человеческим достоинством и желаю избегнуть вмешательст­ва лишнего судии в нашу полемику.

Вы утверждаете, что «Польская Газета* по ошибке на­стойчиво повторяла свои намеки на Унию; я сначала то же сам думал, но объясните, как это так случилось, что она не захотела поправить своей ошибки, когда ее об этом про­сили, а напротив того, отвечала более чем двусмыеденно?.

В заключение вашей статьи, г. Падалица, вам угодно бьї- ло обратиться к моей личности с эпитетом «перевертень».— Я вам за это искренно благодарен — не потому, чтобы я по­лагал, что моя личность особенно интересна для вас или для кого-нибудь из читающих, и не потому, чтобы я сам слишком о ней заботился, а потому, что разъяснение сказанного вами эпитета хоть сколько-нибудь поможет целой группе людей определить себе свое положение в Южнорусском крае. Да, г. Падалица, вы правы! Я действительно «перевертень»,— но вы не взяли во внимание одного обстоятельства, именно то­го, что слово «отступник» не имеет само по себе смысла; что для составления себе понятия о лице, к которому приложен этот эпитет, нужно знать, от какого именно дела человек от­ступился и к какому именно пристал; иначе слово это лише­но смысла — это пустой звук. Действительно, вы правы. По воле судьбы, я родился на Украине шляхтичем; в детстве имел все привычки паничей, и долго разделял все сословные и национальные предубеждения людей, в кругу которых вос­питывался; но когда пришло для меня время самосознания, я хладнокровно оценил свое положение в крае, я взвесил его недостатки, все стремления общества, среди которого судьба меня поставила, и увидел, что его положение нравственно безвыходно, если оно не откажется от своего исключительно­го взгляда, от своих заносчивых посягательств на край и его народность; я увидел, что поляки-шляхтичи, живущие в Южнорусском крае, имеют перед судом собственной совести только две исходные точки: или полюбить народ, среди ко­торого они живут, проникнуться его интересами, возвратить­ся к народности, когда-то покинутой их предками, и неусып­ным трудом и любовью по мере сил вознаградить все зло, причиненное ими народу, вскормившему многие поколения вельможных колонистов, которому эти последние за пот и кровь платили презрением, ругательствами, неуважением его религии, обычаев, нравственности, личности,— или же, если для этого не хватит нравственной силы, переселиться в землю польскую, заселенную польским народом, для того чтобы не прибавлять собою еще одной тунеядной личности, для того чтобы наконец избавиться самому перед собою от грустного упрека в том, что и я тоже колонист, тоже планта­тор, что и я посредственно или непосредственно (что впро­чем все равно) питаюсь чужими трудами, заслоняю дорогу к развитию народа, в хату которого я залез непрошеный, с чуждыми ему стремлениями, что и я принадлежу к лагерю, стремящемуся подавить народное развитие туземцев и что невинно разделяю ответственность за их действия. Конечно, я решился на первое, потому что сколько ни был испорчен шляхетским воспитанием, привычками и мечтами, мне лёгче было с ними расстаться, чем сщародом, среди которого я вы­рос, который я знал, которого горестную судьбу я видел В каждом селе, где только владел им шляхтич,— из уст кото­рого я слышал не одну печальную, раздирающую сердце песню, не одно честное дружеское слово (хоть я был и па­нич), не одну трагическую повесть о истлевшей в скорби и бесплодном труде жизни... который, словом, я полюбил боль­ше своих шляхетских привычек и своих мечтаний. Вам хоро­шо известно, г. Падалица, и то, что прежде чем я решился расстаться с шляхтой и всем ее нравственным достоянием, я испробовал все пути примирения; вы знаете и то, как были с вашей стороны встречены все попытки уговорить вельмож­ных к человечному обращению с крестьянами, к заботе о просвещении народа, основанном на его собственных нацио­нальных началах, к признанию южнорусским, а не польским того, что южнорусское, а не польское; вы были ведь свиде­телем, как подобные мысли возбуждали вначале свист и смех, потом гнев и брань, и, наконец, ложные доносы и на­меки о колиивщине. После этого, конечно, оставалось или отречься от своей совести, или оставить ваше общество: — я выбрал второе, и надеюсь, что трудом и любовью заслужу когда-нибудь, что украинцы признают меня сыном своего на­рода, так как я все готов разделить с ними. Надеюсь тоже,, что, со временем, среди польского шляхетского общества, живущего на Украине, поворот к народу и сознание необхо­димости трудиться на его пользу — раньше или позже ста­нет нравственной потребностью не только отдельных лиц — как теперь, а вообще всех, кто в силах будет обсудить свое положение и свои обязанности, и не предпочтет мечты на­сущному, вызванному собственной совестью, делу. Итак, г. Падалица, вы правы! Я перевертень, и я горжусь этим, так точно, как я гордился бы в Америке, если б стал аболи- IiiiOiiih iOM ні плантатора, или* в Италии, если б, просветив < пой o∏∣ιπ.ι мыслей, я из паписта сделался честным, трудо­любивым слугой общенародного дела.

Вот все, что я хотел вам сказать на ваш отзыв, г. Пада­лица; понимайте или не понимайте сказанное мною, притво­ряйтесь слепым или неразумеющим; это — как вам угодно. Позвольте только прибавить один благой для вас совет: по­мните, г^ Падалица, что тот, кто, подобно вам, столько раз напоминает другим о истине и праве, должен сам строго им следовать; что человек отстаивающий добросовестно какое бы то ни было убеждение, должен просто отвечать на возра­жения, без уверток, без пропусков, без юродства, потому что в противном случае он постоянно будет набиваться на горь­кую, но верную пословицу: брехнею світ перейдеш, та назад не вернешся.