§ 2. Воеводы, наместники, губернаторы, интенданты

Говоря о представителях власти на местах, следует прежде все­го обратить внимание на такие моменты, как круг их полномочий и обязанностей, качество и характер исполнения ими этих полномо­чий и обязанностей, происхождение, социальный статус, отношения с представителями других социальных групп и элит, стиль их со­

циального поведения, а также на то, как на все вышеперечисленное влияли колониальные условия.

В Сибири в интересующий нас временной отрезок существовала система воеводского управления, ключевым звеном которой соот­ветственно были воеводы — высшие гражданские чиновники и од­новременно командиры местных гарнизонов. Принято считать, что само появление института воевод в России было тесно связано с ее территориальной экспансией на юге и на востоке, начавшейся в се­редине XVI в. Действительно, первоначально Москва назначала во­евод именно для управления завоеванными территориями, и лишь несколько позднее (в первые десятилетия XVII в.) система воевод­ского управления постепенно распространилась на всей территории страны. В русской историографии еще с XIX в. существовала точ­ка зрения, согласно которой возникновение и утверждение воевод­ского управления на окраинных землях (и в том числе в Сибири) было обусловлено потребностью государства в сильных представи­телях на местах, в равной мере способных решать военные задачи и обеспечивать в необходимом объеме поступление в казну доходов с присоединенных территорий^[219].

В Европейской России в XVII в. также сложилась и утвер­дилась система воеводского управления. Однако там ситуация со всей местной администрацией в целом и статус и положение во­еводы в частности были несколько иными. Это было связано с рядом факторов. Во-первых, если в Сибири институт воевод вво­дился как бы «на пустом месте», «с чистого листа», то в Евро­пейской России он накладывался на уже существовавшие там фор­мы административно-территориального управления (и местного са­моуправления).

практически не было «конкурентов» среди мирской верхушки / элиты.

В-третьих, чрезвычайно важным было то обстоятельство, что сибирские воеводы объективно обладали более широкими полно­мочиями, чем их «коллеги» в Европейской России. В частности, это касалось исследования и присоединения новых земель, заклю­чения договоров с аборигенами и урегулирования отношений с ни­ми, а иногда и сношений с иностранными государствами. Во всех этих вопросах сибирским воеводам предоставлялась известная са­мостоятельность. Во многих ранних инструкциях вообще говори­лось, что воеводы должны «делать всякие дела по своему усмот­рению», «делати по тамошнему делу и по своему высмотру и как пригоже и как Бог вразумит», «как Бог на душу положит» и т. п. (в дальнейшем круг их обязанностей стал очерчиваться несколько более четко). Правда, при этом Москва требовала от воевод предо­ставления подробнейших отчетов в своих действиях, стремясь дер­жать под контролем каждый их шаг —вплоть до каждого истра­ченного гвоздя или бревна, по образному выражению академика Н. Н. Покровского^[220].

До конца XVII в. функции воевод практически не менялись. Воевода должен был организовывать сбор центральных и местных налогов (и прежде всего пушного ясака с аборигенов), охранять общественный порядок, осуществлять судопроизводство. При этом в судебной практике воеводы были обязаны руководствоваться об­щерусским законодательством (после принятия в 1649 г. Соборного уложения царя Алексея Михайловича его экземпляры были разо­сланы по всем Сибирским уездным городам).

В допетровский период воеводские должности в Сибири занима­ли представители различных групп правящего класса, однако все они относились к так называемому государеву двору. Всего на про­тяжении XVII в. сибирскими воеводами перебывало около 500 че­ловек. Из них 109 имели княжеский титул, в то же время 119 бы­ли стольниками, а 22 — боярами и окольничими (т. е. выходцами из высших кругов правящей элиты Московского государства). Есте­ственно, что самые знатные лица назначались на наиболее важ­ные, ответственные, почетные и доходные должности разрядных — в первую очередь тобольских — воевод. Так, из близких царям лиц на воеводстве в Тобольске в XVII в. побывали родственник Бориса Годунова —С. Ф. Сабуров, родственники Романовых —Салтыковы, а также родственник последних — князь Ю. Я.Сулешев (женатый на М. М. Салтыковой).

Что касается титулов, то в первой половине XVII в. бояре на­значались тобольскими воеводами лишь время от времени. Первым боярином на тобольском воеводстве был известный участник Сму­ты князь И. С. Куракин (это было специально отмечено: «а преж того в Сибири в Тобольску бояр не бывало»^[221]). Однако во второй половине XVII в. уже практически все тобольские воеводы были бо­ярами (см.рис. 4нас. 146). Впрочем, для И. С. Куракина назначе­ние на воеводство в столицу Сибири было своего рода почетной ссылкой. То же самое можно сказать о Ф. И. Шереметеве (при Бо­рисе Годунове), князе Р.

В некоторые города Сибирский приказ назначал по два воево­ды (второй назначался заместителем или помощником первого — «товарищем»). Это делалось, с одной стороны, с целью обеспече­ния лучшего контроля над деятельностью воевод, с другой, для бо­лее эффективного управления теми городами и уездами, которые Москва считала наиболее значимыми по тем или иным причинам. Так, по указу 1627 г. по два воеводы назначалось в Тобольск, Томск, Мангазею и Тару.

Воевода в глазах населения был не только представителем выс­шей власти, но и ее носителем. Это тем более удивительно, так как в России того времени, как считают современные специалисты,

Рис. 4-Бояре на воеводстве в Тобольске: 1600-1700 гг.

1 — воєвода без боярского титула; 2 — воєвода с боярским титулом

«власть строилась не по принципу делегирования ее, а исключи­тельно по принципу поручений, когда государь “указывал” своим служилым людям “государевым холопам” — “быть у его государя, дел”... ». При этом он «ни с кем своей власти не делил, никому ее не делегировал, а лишь поручал выполнить какое-либо государево, временное или постоянное, дело, за которое и давал награду»²'. Од­нако несмотря на это, в Сибири встречались заявления типа: «слу­шаем де мы тобольского указу, а не московского, здоров бы у нас был государь наш Иван Семенович Куракин, а Москва де от нас от- далела... »^[222][223]. Также зафиксированы случаи, когда тобольских вое­вод называли сидящими «на Сибирском царском престоле», держа­щими «скипетр Сибирского царства» и т. п.^[224] Тобольского воеводу князя М. Я. Черкасского (1698-1711) иностранный современник на­звал «вице-королем Сибири»^[225].

На воеводские должности в Сибири часто попадали люди немо­лодые, имеющие длинный послужной список.

И. С. Куракин до своего назначения в Тобольск был воеводой в Вязьме, Новгороде и Казани; И. И. Салтыков —в Ельце, Вологде, Шацке, Астрахани, Уфе и т. д. Это свидетельствует, с одной сторо­ны, о том, что в Сибирь, особенно на ключевые посты, назначались люди с административным опытом; с другой, что Сибирское вое­водство порой рассматривалось и правительством, и самими воево­дами как поощрение за успешную службу, дававшее ее получателю ко всему прочему возможность улучшить свое материальное поло­жение.

Последнее в особенности относится к воеводству в небольших уездных городах. Назначение туда часто действительно было на­градой для служилых людей за прошлую службу (прежде всего военную) и многие добивались такого назначения. Если в крупные разрядные города воеводы назначались «по государеву указу» (т. е. назначение рассматривалось, скорее, все-таки как поручение), то в небольшие — «по поданной челобитной» (т. е. назначение, по сути, рассматривалось именно как милость и награда). При этом те, кто добивался назначения на воеводство, в своих челобитных часто ссы­лались не только на свои прошлые заслуги перед троном, но и на бедственное материальное положение.

Первоначально срок воеводской службы определен не был. В 1621 г. его ограничили двумя годами, но уже в 1635 г. увеличили до 4 лет, а в 1695 г. - до 6. В первой половине XVII в. предпринима­лись попытки периодически проводить «полную перемену» воевод, однако в дальнейшем эта практика не получила распространения. Тем не менее в целом случаи долгой службы воевод на одном месте были редки. Так, от основания Томска (1604 г.) и до конца XVII в. все томские воеводы служили от 1 до 5 лет (см. рис. 5 на с. 148).

С середины XVII в. воеводы стали пытаться прочнее закрепить­ся на своих местах.

Число воевод

Рис. 5.Соотношение численности и сроков службы томских воевод (1604-1699)

1 — служили 1 год; 2 — служили 2 года; 3 — служили 3 года;

4 — служили 4 года; 5 — служили 5 лет

родственников. Так, в 1690-1692 гг. в Тобольске воеводой служил боярин С. И. Салтыков, а его помощником (товарищем) бы его сын стольник Ф. С. Салтыков. Такая же ситуация имела место в На- рыме при воеводах А. Д. Губине и В. Ф. Шишкине, Якутске —при М. О. Кровкове и М. А. Арсеньеве и т. д.^[227]

Тогда же стала складываться практика, когда члены одной семьи переходили на воеводство из одного города в другой. Как прави­ло, у такого клана имелись сильные покровители в Москве (есте­ственно, небескорыстные). Так, в конце XVII в. в Восточной Сиби­ри прочно утвердился клан князей Гагариных. В первой половине 1690-х годов в Якутске воеводой был И. М. Гагарин, в Иркутске — И. П. Гагарин, в Нерчинске — М. П. Гагарин (будущий судья Сибир­ского приказа и первый губернатор Сибири). В целом в конце XVI- XVII вв. на воеводстве в Сибири наиболее часто находились пред­ставители семей Гагариных (12 раз), Барятинских и Волынских (по 11 раз), Волконских (10 раз), Годуновых (8 раз), Щербатых (7 раз).

За свою службу воеводы получали вознаграждение, состоящее из нескольких частей. Одна часть —это собственно жалование во­еводы (оно выдавалось перед отправлением к месту назначения,

обычно сразу за несколько лет вперед). Жалование было относи­тельно небольшим (в зависимости от знатности воеводы, его по­служного списка, значения новой должности оно колебалось в пре­делах от 25 до 90 руб. в год). Существенно большее значение име­ли «подъемные» — это уже могли быть суммы порядка 500-700 руб. Кроме того, воеводы получали значительное количество продоволь­ствия (прежде всего, муку и водку), им предоставлялся казенный транспорт (подводы), а также давалось право беспошлинно провез­ти с собой определенное количество собственного продовольствия, одежды, денег и т.п. Все воеводы стремились взять с собой как можно больше вещей, так как рассчитывали в Сибири поменять их на пушнину.

На воеводство московские служилые люди отправлялись в со­провождении большого количества людей — «со всем своим домом». Воеводы, как правило, везли с собой жен, незамужних дочерей и неслужащих сыновей, а также многочисленный штат прислуги («дворовых людей»). Обычно с воеводой ехало по нескольку десят­ков человек. Так, в 1649 г. в отдаленный Кетский острог воевода С. Е. Лутовинов (из небогатой и незнатной семьи) вез с собой 25 че­ловек. В это же время более состоятельный М. О. Аничков ехал в Красноярск в сопровождении 64 человек^[228].

Приезжая в Сибирь, воеводы старались, однако, не терять свя­зей с «центром». Они внимательно следили за тем, что происходит в Москве —при этом больше всего их интересовали подробности придворной жизни. Воеводы привозили с собой в Сибирь клановую вражду и местнические счеты. Личностный подход (основанный на местничестве) доминировал в их отношениях к начальникам, под­чиненным и сослуживцам. Из-за этого возникали многочисленные конфликты, в которых участвовали не только сами воеводы, но и их родственники, остававшиеся в Европейской России.

Так, в 1627 г. в Москве решался вопрос о назначении воеводы в Тобольск, где товарищем воеводы был И. В. Волынский. Когда его родственникам стало известно, что первым воеводой хотят назна­чить стольника И. И. Салтыкова, они подали жалобу, где говорили, что их брату «не подобает» находиться у того в подчинении. В кон­фликт ввязались также Тюменский и Верхотурский воеводы (эти города входили в то время в Тобольский разряд), которых задел и оскорбил протест Волынских, так как своим отказом они ста­

вили себя выше их. Дело кончилось тем, что в Тобольск в конце концов был отправлен не И. И. Салтыков, а более знатный князь А. Н. Трубецкой. Это дало повод Волынским считать себя победи­телями и похваляться, что Салтыков не получил воеводской долж­ности из-за их челобитных. Последнее, в свою очередь, вызвало жалобу Салтыкова, который добился официального объявления о том, что он не был послан на службу в Тобольск не из-за жалобы Волынских, а по другой причине^[229][230].

А вот пример местничества в Сибири: в 1686 г. красноярский воевода стольник Г. И. Шишков отказывался подчиняться Енисей­скому разрядному воеводе С. А. Собакину, мотивируя это не только отсутствием инструкций, но и тем, что разрядный воевода не был выше по чину и знатности. Шишков заявил, что «если де ему, Гри­горию у него [Собакина] в разряде быть, за то де родственники его, Григорьевы на Москве будут его бранить и в домы к себе не пущать... » .

Весьма распространенной была практика, когда уездные воево­ды соглашались подчиняться только тому разрядному воеводе, ко­торый был назван в их инструкциях, полученных при назначении (а если разрядный воевода менялся, требовались новые инструк­ции— иначе уездные воеводы утверждали, что у них «указу нету» выполнять распоряжения разрядного воеводы).

Следует учитывать, что в допетровской России еще не сложи­лось какой-либо корпоративной дворянской этики или кодекса че­сти. Воеводы часто открыто сводили друг с другом счеты и «лаяли друг друга» перед своими подчиненным и населением. В 1643 г. Нарымский воевода И. Л. Скобельцын публично заявил по поводу распоряжений Томского воеводы князя С. М. Клубкова-Мосальско- го (Нарым входил в Томский разряд): «... пишет де мне из Томска князишко с указом и я де на те отписки плюю и гузно ими тру...»^[231]. В 1634 г. томский воевода князь Н.Егупов-Черкасский велел прилюдно «вытолкать в шею» кузнецкого воеводу Федора Нащокина (у которого он до этого безуспешно вымогал взятку)^[232]. Бывали и более вопиющие случаи, когда воеводы применяли силу

друг против друга или против других чиновников. Так, порой вое­воды силой пытались воспрепятствовать деятельности чиновников, присланных из Москвы с контрольными целями («сыщиков»). Осо­бенно отличился якутский воевода князь И. М. Гагарин, который со своими людьми, вооруженными пищалями и пушками (!) осадил дом, где остановился прибывший в уезд «сыщик» Ф. Р. Качанов и охранявшие его московские стрельцы. Воевода не выпускал «сы­щика» из Якутска, велел «изрубить» снаряженное тем судно и т. п. Только после приезда нового воеводы М. А. Арсеньева Качанову удалось «вырваться» из осады и отправиться в Москву^[233].

В 1631 г. в Мангазее возник ожесточенный конфликт между во­еводой Г. Кокоревым и его «товарищем» А. Ф. Палицыным. Этот конфликт перерос в открытое вооруженное столкновение (также с применением артиллерии), в котором приняли активное участие жители города. В течение нескольких месяцев Палицын, поддер­жанный мангазейским «миром», осаждал острог, где затворился Кокорев с верными ему служилыми людьми. Однако цитадель Палицын взять не смог и с группой своих сторонников ушел из города. Некоторое время они собирали ясак и пошлины, а за­тем отправились в Москву. Любопытно, что хотя вслед за этими событиями последовало длительное и тщательное расследование, ни для Палицына, ни для его врага Кокорева этот инцидент ни­каких негативных последствий не имел (оба продолжили служ­бу)^[234].

В 1655 г. в Енисейске произошли вооруженные столкнове­ния между воеводой А. Ф. Пашковым и прибывшим ему на сме­ну И. П. Акинфовым. Последний уличил своего предшественника во многих злоупотреблениях и потребовал возместить нанесенный ущерб. Однако вместо этого Пашков сначала советовал Акинфову следовать его примеру и предлагал взятку, а когда тот отказался, стал его «матерно бранить», потом перешел к угрозам и, наконец, попытался осадить в городе, используя находившихся под его ко­мандованием солдат^[235].

Впрочем, хорошие отношения между воеводами также могли иметь неоднозначные последствия. Так, тот же Егупов-Черкасский был в большой дружбе с Нарымским воеводой Иваном Загоски­

ным. По пути в Томск он задержался у того на две недели; «дела государева никакого не было», князь «только пил днем и ночью у воеводы Ивана Загоскина, а Иван у него». В результате Загос­кин получил большие привилегии в Томске, что наносило ущерб и создавало проблемы другим воеводам (Кузнецкому, Красноярско­му)⁴¹.

Что касается деловых качеств сибирских воевод, то наиболее выдающимися деятелями допетровской эпохи традиционно счи­таются тобольские воеводы князь Юрий Яншеевич Сулешев и стольник Петр Иванович Годунов. Опытными и в целом добросо­вестными администраторами были И. С. Куракин, Д. Т. Трубецкой, И. Б. Репнин.

В распоряжении воеводы находился уездный или соответствен­но разрядный административный аппарат — съезжая (она же при­казная) изба (в разрядных городах она иногда еще именовалась приказной палатой). Внутри этих учреждений (в первую очередь в крупных разрядных городах) могли создаваться «отделы» —- столы (ясачный, хлебный, денежный). Штат съезжей избы / приказной палаты состоял из чиновников — дьяков, подьячих, письменных го­лов и технических сотрудников (писцов). В Тобольске и Томске он был наиболее многочисленным — два-три дьяка и два-три письмен­ных головы. В другие разрядные города, как правило, назначалось по одному дьяку и одному письменному голове. В подчинении у воеводы также находились все остальные должностные лица уезда: сборщики ясака, командиры воинских подразделений, приказчики отдельных острогов и пашенных слобод и т. п.

Следует подчеркнуть, что вплоть до начала XVIII в. все мест­ное управление в Сибири в целом замыкалось на воеводу и зависе­ло, в конечном счете, только от него. При этом сами воеводы так­же стремились к абсолютизации своей власти. Отдельные попытки центрального правительства внести в систему воеводского управ­ления элемент коллегиальности (в частности, за счет назначения товарищей воевод) не меняли сути дела, поскольку никакой «юри­дической определенности» эта самая коллегиальность не имела и как принцип организации системы не осознавалась⁴². Безусловно, вокруг воеводы зачастую складывался неофициальный круг при­ближенных к нему людей, с которыми тот мог обсуждать различ­

аем.: Вершинин Е. В. Воеводское управление в Сибири. С. 62-63.

⁴²Подробнее см.: Ананьев Д. А. Система воеводского управления...

ные дела. Однако все это не носило формально-институционализи­рованного характера.

Отдельно следует остановиться на злоупотреблениях сибирских воевод и подчиненных им чиновников. Исследователи разных школ и эпох вынуждены признавать, что они и количественно, и каче­ственно превосходили «лихоимства» воевод того же времени в Ев­ропейской России. Так, в начале XX в. Н. Н. Фирсов утверждал: «Злоупотребления воевод и других служилых людей в Сибири — это не какая-нибудь историческая деталь, случайность; напротив, это важное общее явление, с которым серьезно приходилось счи­таться московскому правительству»^[236]. Современные авторы также признают, что это — «органическая часть всей системы местного управления»^[237].

Эти злоупотребления можно разделить на две группы. К первой относятся преступления, продиктованные экономическими мотива­ми, т. е. незаконные действия воевод с целью получения наживы: взятки, вымогательство, спекуляции, контрабанда, хищение госу­дарственных средств и имущества, незаконная предприниматель­ская деятельность и т.п. Ко второй —все остальные злоупотребле­ния: пьянство, всевозможные насильственные действия, рукопри­кладство, жестокое обращение с подчиненными и т. д.

Что касается экономических преступлений, то они, безусловно, в значительной степени были связаны с тем, что в российском мас­совом сознании того времени (и элиты, и масс) еще сохранялась па­мять о системе «кормлений», существовавшей до конца XVI в. Со­ответственно многие воеводы (особенно имевшие прошлые заслуги и отличия на государевой службе) совершенно искренне рассматри­вали свое назначение как своего рода награду («место у корыстных дел»), смысл которой и состоит в возможности обогащения. Все, что воеводы получали от населения, они рассматривали как подно­шения «в почесть» (так называемое въездное, праздничное и т. п.) и утверждали, что они их «нажили правдой» (т. е., по их мнению, получили справедливо).

Однако на практике «почести», «поминки» и прочие подноше­ния очень часто становились объектом неприкрытого вымогатель­ства. Так, воеводы брали взятки за назначение на те или иные должности. Особенно высоко ценились места и разного рода по­

ручения, связанные со сбором ясака. В Якутском уезде в середине XVII в. на них даже существовала определенная «такса»: за назна­чение на ясачный сбор приказчик платил воеводе 300 руб., подья­чий—40 руб., толмач —40 руб., рядовые сборщики из служилых людей —по 6 руб. К концу века ставки явно возросли — упоминав­шийся выше «сыщик» Ф. Р. Качанов установил, что якутские воево­ды только «окупу» от ясачных сборщиков получали в год 6209 руб., «опричь того, что из волостей приезжают и приносят собольми и мягкой рухлядью»^[238].

Другим распространенным злоупотреблением были спекуляции, а также разного рода хищения и махинации с казенным имуще­ством (при выдаче денежного и хлебного жалования казакам и служилым людям, при выдаче казенных «подмог»). Так, про сына мангазейского воеводы Г. Кокорева его недоброжелатели сообщали, что к нему «промышленные люди ходят ежедневно продажное ви­но пить: кто принесет гривну, тому даст чарку, кто принесет две гривны, тому две чарки, и так дальше по расчету, и как эти люди, напившись, пойдут от него со двора, то люди его кресты, перстни и пояса с них оберут, а с иных и все платье поснимают в заклад»^[239]. Енисейский воевода А. Ф. Пашков не передавал в казну деньги за квасной откуп; за пять лет он таким образом присвоил 1000 руб. казенных денег^[240].

Многим воеводам за годы службы удавалось сколотить целые состояния. Впрочем, не всем удавалось сохранить нажитое —дея­тельность воевод часто заканчивалась «сыском». В качестве при­мера можно привести добрую половину якутских воевод, извест­ных своим взяточничеством —В. Пушкина, Д. Францбекова, М. Ло- дыженского, И. Голенищева-Кутузова, А. Барнешлева, И. Гагари­на. По ходу сысков по их делам, в частности, было установлено, что Д. Францбеков всего за несколько лет сколотил состояние в 12 742 руб., Голенищев-Кутузов получил в качестве взяток 596 «со­болей добрых» и т. п.^[241]

В целом само центральное правительство занимало по отноше­нию к экономическим преступлениям воевод двойственную пози­цию. Москва активно боролась (или, хотя бы старалась бороться)

лишь с теми злоупотреблениями, которые непосредственно угро­жали ее интересам. В первую очередь это, конечно, контрабанда мехов (и контрабандная торговля вообще). Воеводы приобретали меха различными способами: вымогали в качестве подарков и взя­ток, покупали через подставных лиц или просто отбирали силой у аборигенов. Нажитые / добытые меха они, естественно, стремились провезти в Россию. Чтобы не допустить этого, Сибирский приказ приказывал воеводам фиксировать все свои покупки, сделанные во время пребывания в должности. Также власти не разрешали воево­дам ввозить в Россию товары и деньги свыше определенных сумм. Въезжать обратно в Россию все воеводы должны были через Вер­хотурье, где их самих, их багаж и всех сопровождающих их лиц полагалось подвергать настоящему обыску — «бояр и воевод на Верхотурье самих осматривать»^[242]. Информация об этом рас­пространялась по всей Сибири и, видимо, не вызывала у воевод и других чиновников особой радости. Так, в середине 1660-х годов Якутский воевода получил от своего доверенного лица известие о том, что «на Верхотурье сидит воеводством Иван Яковлевич Кол- товский, он же и обыщиком. И воеводам провесть к Руси платья и денег не дадут, обыскивают накрепко»^[243]. Сам Колтовский, исходя из собственного опыта, говорил, что «у верхотурских воевод со всей Сибирью ссора в привозных животах и запасах»^[244].

Резкое противодействие Москвы встречали любые попытки во­евод завести в Сибири собственные хозяйства, стать землевладель­цами (вотчинниками). Заметим, что это объективно способствовало «текучести» воевод, которые в подавляющем большинстве надолго не оседали в Сибири (по крайней мере, на одном месте). Свою роль играло и то, что в качестве поощрения за хорошее исполнение во­еводских обязанностей царь мог наградить того или иного воеводу землями / поместьями в Европейской части России.

Что же касалось «обычных» взяток и спекуляций, то на них часто закрывали глаза (хотя немногочисленных честных воевод, прославившихся своим нестяжательством, в Москве ценили и на­граждали). В целом же правительство отдавало себе отчет в том, что назначение на воеводские должности было средством поддер­жания материального благополучия служилого сословия, являвше­гося опорой государства.

Однако сибирские воеводы и их подчиненные «прославились» и неэкономическими преступлениями, далеко выходившими за при­нятые рамки и оставшимися в памяти современников и потомков. Так, имеется множество отчетов о тех безобразиях, которые сибир­ские воеводы творили по пути к месту назначения. От проезжав­шего воеводы и его спутников жестоко страдало местное население (как мы говорили выше, с ним ехала семья и прислуга, а, кроме того, сюда надо добавить семьи и прислугу его помощников — та­кой воеводский «поезд» мог насчитывать до 100 человек). На оста­новках воеводы насильно забирали сверх положенных норм подво­ды, продовольствие и деньги. В 1635 г. в городе Великом Устюге проезжавшие воеводы устроили настоящий погром. Князь Михаил Ростовский (назначенный воеводой в Тобольск) со своими людь­ми ночью ломал ворота в домах, грабил жителей. По выражению П. Н. Буцинского перемещение служилых людей, стрельцов, каза­ков было стихийным бедствием и «напоминало русским людям та­тарское баскачество»^[245][246].

Нельзя не сказать о пьянстве и пьяных выходках воевод, ча­сто переходивших все возможные границы. Так, вышеупомянутый товарищ мангазейского воеводы Андрей Палицын (кстати, грамот­ный и весьма образованный для своего времени человек) «отличил­ся» тем, что однажды со своими собутыльниками упился до такой степени, что стал заставлять одного из своих людей есть сырые грибы, а когда тот отказался, бросил его в воду и протащил под килем судна. В царских грамотах воеводам постоянно ставилось на вид: «в пьянстве у вас многие люди бьются и режутся до смерти, а вы про то не сыскиваете» .

Еще один пример злоупотреблений — поведение одного из Иа- рымских воевод. Этот воевода прославился тем, что «брал на по­стелю» жен своих подчиненных служилых людей. А когда те обра­тились к попу, чтобы тот написал от их имени жалобу вышестоя­

щим властям, воевода «бил кнутом и попа, и служилых людей»^[247]. Аналогичным образом вел себя илимский воевода Лаврентий Обу­хов. Впрочем, последнему пришлось ответить за свое поведение. Жители Усть-Киренской волости взбунтовались против Обухова, схватили и убили его за то, что он «жен их насильничал, а животы их вымучивал». Это был, пожалуй, единственный случай убийства воеводы в Сибири местным населением.

Можно ли найти какое-то объяснение или обоснование этого по­ведения сибирских воевод, а также их подчиненных? Ведь то, что оно часто выходило за принятые в то время рамки, понимали и современники. Не случайно еще в середине XVII в. сибирский ар­хиепископ Герасим в одной из своих жалоб царю констатировал: «А таких, государь, воров и крамольников и ложных составщиков [то есть клеветников), как в твоей дальней вотчине в Сибири, нет нигде в твоей государевой державе»^[248].

По-видимому, мы имеем здесь дело с комплексом различных факторов, которые накладывались друг на друга. Во-первых, это фактор физического расстояния, который существенно затруднял (хотя и не ликвидировал совсем) для местного населения возмож­ность жаловаться на воевод центральным властям и снижал эф­фективность жалоб. Этот же фактор способствовал злоупотребле­ниям всех остальных чиновников, должностных лиц и т. п. в Сиби­ри. Во-вторых, отмеченная выше специфика социальной структу­ры сибирского общества того времени. Воевода там находился на вершине социальной пирамиды, и никто за исключением предста­вителей высшего духовенства не мог составить ему какой-либо кон­куренции. В-третьих, уже также отмечавшаяся специфика отноше­ния к самой воеводской власти как источнику обогащения, причем со стороны как носителей этой самой власти, так и подвластных. В-четвертых, мировоззренческий фактор, когда Сибирь, особенно на начальном этапе освоения, воспринималась русскими людьми как страна, отличная от России, причем отличная прежде всего потому, что она еще в должной мере не освящена божественной бла­годатью, и представляет собой своего рода «неправильную» страну. Соответственно по отношению к ней срабатывал присущий средне­вековому человеку стереотип «антиповедения» (подразумевалось, что, находясь в «неправильной» стране, следует вести себя «непра­

вильно»; нарушение норм здесь как раз и есть норма)^[249]. В-пятых, особенности персонального состава сибирской администрации, кон­тингентов служилых людей и т.п., куда часто попадали далеко не самые лучшие представители русского общества того време­ни, а, наоборот, люди, не нашедшие себе по какой-то причине ме­ста в Европейской России, стремящиеся к быстрой и легкой на­живе, часто — просто грубые и невежественные. Даже разрядные воеводы порой бывали неграмотными (например, томский воевода И. В. Бутурлин честно признавался, что «грамоте не много умеет» и просил прислать ему в помощь дьяка^[250]), а в целом еще Н. А. Фирсов отмечал «невысокий уровень умственного развития» русских слу­жилых людей в допетровской Сибири^[251][252].

Власть воевод и их администраций на местах была практически неограниченной. Противостоять воеводскому произволу население могло только двумя способами: либо жалуясь в Москву (что про­исходило довольно часто), либо организуя коллективный массовый протест. Последнее случалось существенно реже, однако несколько «воровских бунтов», в результате которых воеводы отстранялись от должности восставшим населением, имело место.

Впрочем, иногда воевод отзывали и в результате мирных об­ращений населения в «центр»: так, в 1653 г. по челобитной все­го «мира» Тюмени (т. е. и посадского, и служилого населения) был отстранен от воеводства в этом городе и уезде Иван Вери­гин. Спустя несколько лет тюменцы объединенными усилиями не допустили к себе на воеводство его сына Федора Ивановича Вери­гина. В 1648-1649 гг. произошло восстание в Томске, в результате которого власть в городе на 16 месяцев перешла в руки мирско­го самоуправления⁰⁹. Порой из Москвы присылали специальные следственные комиссии (вроде комиссии уже не раз упоминавше­гося Ф. Р. Качанова) для разбора жалоб, работа которых заверша­лась отстранением воевод от должности, взысканием с них денеж­ных сумм в пользу потерпевших и казны и т. п. Бывали случаи,

когда к проштрафившимся воеводам применяли и более суровые меры.

Поскольку было хорошо известно, что правительственные орга­ны в Москве обращают внимание прежде всего на те случаи, когда ущемляются их интересы, в жалобах на воевод речь часто шла не об их реальных злоупотреблениях, а об «измене». Под этим подра­зумевалась узурпация царской власти (в частности, выражавшейся в том, что воевода «государится» — это было самое сильное обвине­ние), а также пренебрежение государственными интересами, недо­статочное радение о государевой пользе и т. п.

Безусловно, воеводы были заинтересованы в том, чтобы их служба производила благоприятное впечатление на центральные власти, и в известной мере опасались жалоб со стороны населения. В то же время они прекрасно знали, как много времени пройдет, прежде чем той или иной жатобе будет дан ход (если, конечно, это вообще случится) и что они вполне успеют предпринять соответ­ствующие контрмеры и повернуть дело в свою пользу. Не случайно первый якутский воевода П. Головин как-то заявил: «Правда моя в Сибири, что солнце на небесах сияет»^[253].

В первые десятилетия XVIII в. в системе управления Сибирью стали происходить определенные изменения. Грандиозные петров­ские преобразования затронули и осваиваемые русскими террито­рии Северной Азии. Однако эффект этих преобразований был там не столь сильным и быстрым, как в Европейской России. Это было связано не только с чисто географической отдаленностью рассмат­риваемого нами региона, но и с определенной социальной инерци­ей, усиленной тем немаловажным обстоятельством, что собственно сибирские дела не входили в число приоритетных направлений по­литики Петра I.

Что касается организации местного управления, то здесь наи­более важным моментом было появление общесибирского губер­натора с чрезвычайно обширными полномочиями, которые к то­му же в последующие десятилетия постоянно расширялись. Сам Петр I, вводя институт губернаторов, предполагал, что их власть будет несколько ограничиваться другими губернскими чиновни­ками (вице-губернатором, ландрихтером, обер-комендантом, обер- комиссаром и обер-провиантмейстером). Однако в Сибири этого

не произошло ~ власть губернатора была практически неограни­ченной.

В ходе второй областной реформы была также предпринята по­пытка ввести элементы ведомственного принципа управления и от­делить на местах административную власть от судебной. Для этого в губерниях создавались органы управления, подчиненные непо­средственно центру и независимые от губернатора: рентерея, кон­тора рекрутских дел, провиантмейстерская контора, вельдмейстер- ская контора и др. На практике реализовать это также не удалось: сибирские губернаторы (а на местах — уездные воеводы) вмешива­лись во все сферы управления. Вскоре после смерти Петра I прави­тельство официально отказалось от попыток ограничения власти губернаторов другими административными институтами и струк­турами (хотя отдельные элементы контроля коллегий за деятель­ностью губернаторов сохранялись до начала 1760-х годов). В то же время губернаторам был передан ряд дополнительных функ­ций (полицейские функции — надзор за ссыльными и каторжными; с 1740-х годов — строительство крепостных линий на южных гра­ницах Сибири; с 1760-х годов — командование всеми войсками, на­ходящимися на подведомственной им территории).

Губернаторы назначались на свой пост по распоряжению мо­нарха и высшего органа власти (Верховного тайного совета, Каби­нета, с 1741 г. — Сената). Соответственно им же они и подчинялись (в начале 1760-х годов это было окончательно установлено). Срок пребывания на губернаторском посту не ограничивался и мог ко­лебаться от 2-3 до 10 и более лет.

На первых порах сибирскими губернаторами становились пред­ставители верхушки правящей элиты. Особенно выделялись (в том числе на фоне остальных российских губернаторов того времени) три первых сибирских губернатора — князь М. П. Гагарин, князь А. М. Черкасский, князь М. В. Долгоруков. Их отличали и знат­ность, и богатство, и высокие чины, и личная близость к царю. Затем постепенно «планка» критериев опустилась — некоторые гу­бернаторы происходили из мелкопоместных дворян, выслуживших­ся военных и т.п., что в целом соответствовало «среднему» уров­ню российских губернаторов того времени. Среди сибирских губер­наторов 1710-60-х годов любопытно отметить двух бывших мор­ских офицеров — В. А. Мятлева и Ф. И. Соймонова. Как мы увидим в дальнейшем, в это же время морские офицеры неоднократно на­значались генерал-губернаторами Новой Франции.

В провинциях и уездах, на которые теперь делилась Сибирь (уезды, в основном, остались старыми, новыми были только про­винции) , сохранялось воеводское правление. Круг полномочий вое­вод по-прежнему был чрезвычайно широк и во многом аналогичен полномочиям их коллег предшествующей эпохи. Различие состояло в том, что по ряду вопросов уездные воеводы теперь жестко под­чинялись губернатору (что, впрочем, не исключало их известной самостоятельности в других сферах).

По сравнению с предшествующим периодом власть сибирских администраторов в первой половине XVIII в. стала носить несколь­ко более организованный и упорядоченный характер. Воеводы Мос­ковской Руси постепенно превращались в чиновников — представи­телей бюрократии абсолютистской империи. Назначение на воевод­ство и другие посты рассматривалось исключительно как поруче­ние, а не как награда. Предполагалось, что администраторы будут денно и нощно «блюсти казенный интерес».

Говоря о социальном составе сибирской администрации, следует учитывать два момента. Первый — общероссийский: сословная кон­солидация дворянства при Петре I и закрепление именно за пред­ставителями дворянства практически всех административных (и не только) должностей в государстве; второй —сибирский: отсутствие в Сибири поместного землевладения и, как следствие, отсутствие там «своих» дворян-помещиков — основного источника петровско­го шляхетства. В условиях Сибири эти два момента создавали для центральных властей проблему с подбором кадров на администра­тивные должности.

Наиболее жесткую позицию государство занимало в вопросах назначения воевод (и, само собой разумеется, губернаторов). В 1727 г. было официально подтверждено, что должности провин­циальных и уездных воевод могут занимать только чиновники в штаб- и обер-офицерских чинах. На практике это означало, что воеводами могли становиться только дворяне. Однако людей с ад­министративным опытом в Сибири не хватало, а должность вое­воды перестала рассматриваться среди привилегированного класса («природного шляхетства» — дворянства) как престижная.

В указе императрицы Анны Иоановны 1739 г. говорилось:

«Известно нам учинилось, что во многих городах Сибирской губер­нии определены воеводами из тамошних обывателей, а именно: из купечества и казаков и прочих тому подобных, которые браны в ре­

круты и дослужились офицерских рангов, в том числе и неумеющие грамоте, а иные не служа, вернее написаны из казаков в дворяне и воеводы, також и бывшие у некоторых персон в холопстве, да и также, которые бывали в розысках и наказаниях, а потом через их происки воеводами ж определены... »^[254]

В этой ситуации воеводами в Сибирь стали назначать отстав­ных военных. Они, как правило, были уже достаточно пожилыми и не имели какого-либо административного опыта. Назначение на воеводство в Сибирь часто воспринималось ими как обременитель­ная повинность. Первоначально их назначали на 2 года, затем на 3, а с 1745 г. стали назначать бессрочно — «пока не умрет или не впадет в какие прегрешения». В 1760 г. срок службы воевод был ограничен пятью годами (но с правом продления), так что факти­чески он оставался бессрочным. На остальные чиновничьи долж­ности назначались и дворяне, и недворяне. Так, в середине XVIII в. в Верхотурье природные / потомственные дворяне составляли 71% от общего числа чиновников, а в Якутске около 50%^[255]. В большин­стве это были представители безземельного дворянства, полностью зависевшие от государства в материальном отношении. Остальные чиновники происходили из сословий, ставших в XVIII в. непривиле­гированными (например, верхушки «служилого прибора» — детей боярских и так называемых сибирских дворян, а мелкие чиновни­ки— и из податных сословий)^[256]. Сибирским чиновникам-дворянам приходилось постоянно общаться с мещанами и купцами (а уезд­ным чиновникам — с казаками и крестьянами). Их образователь­ный уровень был весьма низким; какого-либо дворянского общества с корпоративной этикой в рассматриваемый нами период среди них не сложилось, да и не могло сложиться.

Реализовать петровский идеал регулярного государства в Си­бири было еще сложнее, чем в Европейской России. Злоупотребле­ния губернаторов, воевод и других представителей местных вла­стей отнюдь не прекратились. «Богомерзкие и проклятые ко­рысти» «отъявленного грабителя» якутского воеводы камергера Ф. И. Жадовского (1730-1733), взяточничество и преступления ир-

кутских вице-губернаторов А. Жолобова (1731-1733) и А. Плещеева (1734-1737) и многих других чиновников не сильно отличались от воеводского произвола XVII в. Появление в Сибири фискалатуры (деятельность этого контрольного института распространялась на всю территорию империи) мало способствовало улучшению ситуа­ции.

В историю вошел грандиозный сыск по делу первого сибирского губернатора князя М. П. Гагарина, обвиненного в получении огром­ных взяток от подчиненных и населения, казнокрадстве, контра­бандной торговле с Китаем и т. п. Можно сказать, что губернато­ром была организована своего рода коррупционная пирамида. Так, действовало негласное правило, по которому любой служилый че­ловек при зачислении (поверстании) на службу или повышении в чине должен был дать взятку в размере годового оклада чиновни­ку, оформлявшему это продвижение. О масштабах преступной дея­тельности М. П. Гагарина свидетельствует тот факт, что благодаря ей государственный бюджет страны за 5 лет недополучил около полумиллиона рублей налогов и пошлин. Дело закончилось пуб­личной казнью губернатора в 1721 г.^[257], однако злоупотребления сибирских чиновников отнюдь не прекратились.

Официально губернаторам, воеводам и другим чиновникам за­прещалось заниматься коммерческой деятельностью, однако мно­гие активно занимались ею через подставных лиц. Особенно при­влекательной была контрабандная торговля с Китаем. На этой тор­говле (вкупе с «обычными» взятками и поборами) иркутский вице- губернатор А. И. Жолобов за короткий срок нажил 35000 руб.

Любопытно, что отличившийся при раскрытии злоупотребле­ний сибирских чиновников (в частности вышеупомянутого Жоло­бова) офицер А. М. Сухарев, став в 1742 г. губернатором, сам ока­зался замешан в различных махинациях и незаконных действиях (вплоть до тайной торговли с враждебной России Джунгарией). В течение 10 лет он фактически бесконтрольно управлял Сибирью,

держа в страхе все местное население и отвергая все выдвигавши­еся против него обвинения. Лишь после его отставки против него удалось начать следствие.

Д. И. Чичерин, пользовавшийся личным доверием и расположе­нием Екатерины II и находившийся на губернаторском посту почти 20 лет, не только стремился укрепить в Сибири власть и порядок, но и не забывал о своих личных интересах. По свидетельству со­временника, «редкий год подвод пятьдесят, а иногда до ста» гу­бернатор отправлял из Тобольска в свою московскую резиденцию. При этом губернатор открыто признавался, что он не дает хода поступающим к нему жалобам на его подчиненных и не наказыва­ет их за разного рода нарушения, так как «людей к порядочному отправлению должностей он не имеет и ежели кому что ко исправлению от него поручается, то редкой обойдется без шалости и на него без жалобы, так что по строгости законов за то бы их и на­казывать надлежало, но к погублению людей будучи он несроден, приказывает по просьбам их следовать и возвращать обидимым все по их показаниям, а осуждение их оставляет впредь рассмотре­ния»^[258].

Н. М. Ядринцев, приводя длинный список неблаговидных дея­ний сибирских чиновников XVIII в., отмечал: «Развитие злоупо­треблений являлось следствием настолько же громадной власти, сосредоточенной в одних руках, насколько и полной бесконтроль­ности. Правители пока жили в Сибири, не боялись никого и ничего. Часто они не обращали внимания на царские указы и действова­ли наперекор им Власть над личностью и имуществом бы­ла полная». Отсюда следовал горький вывод сибирского патриота: «Нигде самовластие не достигало таких размеров, нигде правители не являлись такими всемогущими, как в Сибири в прошлом (восем­надцатом] столетии»^[259].

Управление заморскими владениями Парижа (особенно после введения в Новой Франции королевского управления) было орга­низовано в целом аналогично управлению французскими провин­

циями при Старом порядке. При этом жители колонии считались точно такими же подданными короля, как и жители метрополии. В одной из инструкций Людовика XIV подчеркивалось, что «ко­роль рассматривает всех своих канадских подданных — от первых и до последних — почти как своих собственных детей и желает вы­полнить [свои] обязательства, дав им вкусить сладость и радость его царствования, так же как и тем, которые находятся в сердце Франции»^[260].

По сравнению с метрополией административная система Новой Франции была несколько упрощена, однако для нее были харак­терны те же черты, что и для всей французской системы управ­ления эпохи абсолютизма. Во-первых, это отсутствие какого-либо разделения властей (исполнительной, законодательной и судебной); во-вторых, известная путаница и чересполосица в компетенции раз­личных чиновников; в-третьих, относительно слабый контроль за их деятельностью и большие возможности для разного рода злоупо­треблений (особенно в условиях колонии). Как мы только что ви­дели, и то, и другое, и, особенно, третье было характерно и для си­стемы управления Сибирью. Сходство усиливало и то обстоятель­ство, что в Канаде, как и в Сибири, не было крупных привилегиро­ванных земельных собственников (сеньоры Новой Франции были немногочисленны, неродовиты и не пользовались большим влия­нием в обществе, что объективно способствовало усилению власти чиновников).

Во главе Новой Франции стоял генерал-губернатор — королев­ский наместник. Он был личным представителем короля и соответ­ственно подчинялся непосредственно королю. Несколько раз фран­цузские власти назначали так называемых Верховных Наместни­ков или Вице-королей, которые теоретически должны были быть верховными управителями всех владений Парижа в Западном по­лушарии; однако этот институт не прижился и на систему управ­ления североамериканскими колониями Франции практически не влиял. Исключением были два кратких периода: 1632-1635 гг., когда в Акадии находился Верховный наместник командор Изаг Разийи (кстати, приходившийся родственником кардиналу Рише­лье) и 1665-1666 гг. — время пребывания в Канаде вице-короля мар­киза де Траси.

При генерал-губернаторе находился аппарат, состоявший из королевского лейтенанта, майора и его помощника. Кроме того, генерал-губернатору подчинялись все коменданты фортов. Он был обязан поддерживать порядок в колонии, следить за отправлением правосудия. Также он отвечал за отношения с индейцами, заклю­чал с ними договоры, контролировал и координировал продвиже­ние французов в глубь континента.

Генерал-губернатор был высшим военным руководителем Но­вой Франции, отвечал за оборону ее границ, осуществлял общее руководство войсками и милицией, рекомендовал кандидатов на все офицерские должности. Многие губернаторы и даже генерал- губернаторы лично принимали участие в боевых действиях. Так, в годы войны Аугсбургской лиги генерал-губернатор граф Фрон­тенак не только успешно оборонял Квебек от англичан (в 1690 г.), но и лично возглавил военную экспедицию против союзных Англии племен Лиги ирокезов (в 1696 г.), несмотря на свой весьма преклон­ный возраст и тяжелые условия похода.

Отчитываться генерал-губернатор должен был только перед властями метрополии, что он делал ежегодно, отправляя в Париж пространные многостраничные отчеты, которые, как установлено историками, в столице далеко не всегда внимательно читали. Од­нако последнее обстоятельство не мешало правительству регулярно отправлять генерал-губернатору и губернаторам подробнейшие ин­струкции, детально регламентировавшие практически все стороны жизни колонии. В своем стремлении к мелочному контролю и опеке парижская бюрократия не уступала московской.

Внешне генерал-губернаторы Новой Франции, как и сибирские воеводы, были окружены «ореолом власти». Прибытие нового гене­рал-губернатора в Квебек представляло собой пышную церемонию, в которой были задействованы все высшие светские и духовные лидеры колонии. Корабль, на борту которого находился вновь на­значенный глава Новой Франции, швартовался у причала под зву­ки орудийного салюта. Группа чиновников поднималась на борт, чтобы приветствовать генерал-губернатора. Затем он торжествен­но сходил на берег, где были выстроены войска, которые отдава­ли ему такие же почести, какие полагались маршалам Франции. После этого в сопровождении интенданта генерал-губернатор на­правлялся в городской собор — там его встречал епископ и другие представители духовенства, которые приветствовали его от имени колонии, после чего они служили торжественную мессу.

На первый взгляд, полномочия канадских генерал-губернаторов и губернаторов во многом напоминали полномочия сибирских вое­вод допетровской эпохи. Однако между первыми и вторым имелось очень важное отличие, связанное с характером и структурой рус­ской и французской систем управления того времени. Сибирский воевода был действительно единоличным правителем, действовав­шим по поручению и от имени царя, и все остальные чиновники, офицеры, да и все население в целом (опять-таки за исключением некоторых высших церковных иерархов) должны были ему беспре­кословно подчиняться. В Канаде помимо института генерал-губер­наторов и губернаторов во французских владениях существовал ин­ститут интендантов (для всей Новой Франции) и исполнительных комиссаров (для отдельных колоний), в ведении которых находи­лись вопросы юстиции, общего управления (police) и финансов. Ин­тендант, резиденция которого, так же как и генерал-губернатора, находилась в Квебеке, был «оком и рукой короля». Он возглавлял высшую судебную инстанцию Новой Франции — Высший совет, сле­дил за исполнением законов, ведал всеми казенными средствами, включая расходы на военные нужды. Интенданты в колониальной столице и подчинявшиеся им исполнительные комиссары на ме­стах также занимались вопросами текущего управления, включая промышленность, торговлю, сельское хозяйство, снабжение войск, строительство и т. п. При интендантах также состоял особый штат подчиненных им чиновников (секретарей, писцов и др.).

При этом, хотя губернатор и был высшим должностным ли­цом в колонии и занимал более высокое положение, чем интендант, последний, что очень важно, не был непосредственно подчинен гу­бернатору. Система управления Новой Франции, по выражению со­временных специалистов, была «двухголовой»^[261], хотя положение и статус этих «голов» были различны. Это придавало ей известную гибкость, хотя порой и создавало трудности. Между губернаторами и интендантами часто возникали конфликты из-за того, что они не могли разделить между собой сферы управления. В официальных документах и инструкциях это было никак не прописано. Наобо­рот, имело место известное противоречие между властью губерна­тора — высшего руководителя колонии и интенданта, который мог вмешиваться во все сферы управления, используя находившиеся в его руках финансовые рычаги. Сюда же добавлялись многочис­

ленные межличностные конфликты губернаторов и интендантов, в которых и тот, и другой часто опирались на складывавшиеся вокруг них партии / клиентелы. Кроме того, на это накладыва­лось имевшее место определенное соперничество между военными и гражданскими чиновниками, уроженцами колонии и выходцами из метрополии и т. п.

Так, в 1670-е годы генерал-губернатор граф Фронтенак кон­фликтовал с интендантом Ж.Дюшено из-за председательства в Высшем Совете; в 1690-е годы тот же Фронтенак неоднократно сталкивался с интендантом Ж. Шампиньи. В середине 1720-х го­дов губернатор Шарль де Боарне оказался в ситуации, когда ин­тендант К.-Т. Дюпюи фактически узурпировал его полномочия, и потребовалось вмешательство Парижа, чтобы урегулировать ситу­ацию (надо сказать, что власти метрополии однозначно встали на сторону губернатора). В Луисбуре (администрация островов Иль- Руайяль и Сен-Жан) дважды, в 1720 и 1732 гг., имели место слу­чаи, когда отношения местного губернатора и исполнительного ко­миссара были столь напряженными, что они не могли согласовать текст ежегодного отчета, предназначенного для отправки в Париж (в итоге посылалось два отдельных отчета). В Луизиане в 1710-е годы открыто враждовали губернатор Ля Мотт Кадийяк и испол­нительный комиссар Ж.-Б. Дюкло.

Говоря о конфликтах представителей власти во Французской Америке, нельзя обойти вниманием междоусобицу в Акадии в конце 1630-х — первой половине 1640-х годов, когда борьбу за власть в этой небольшой периферийной колонии вели Шарль д’Онэ и Шарль де Ля Тур. Их конфликт во многом напоминал вы­шеупомянутое столкновение мангазейских воевод Г. Кокорева и А. Ф. Палицына. Между д’Онэ и Ля Туром произошло несколько настоящих сражений на суше и на море, в которых порой принима­ли участие сотни человек. При этом обе стороны постоянно апелли­ровали к властям метрополии, а Ля Тур даже попытался заручить­ся поддержкой соседних английских колоний. В конце концов, в апреле 1645 г. после ожесточенной трехдневной схватки д’Онэ уда­лось захватить оплот своего противника форт Сен-Жан и утвер­дить свою власть в колонии. Однако, как и в случае с мангазей- скими воеводами, конфликт почти никак не сказался на карьере «побежденного» Ля Тура, который благополучно перебрался в Ка­наду, а затем, после смерти д’Онэ, смог реабилитировать себя в глазах властей и получить заветный пост губернатора Акадии.

Рассматривая персональный состав генерал-губернаторов и гу­бернаторов, мы видим картину, во многом аналогичную сибирской. За единственным исключением (Пьер Риго де Водрёй — канадец во втором поколении) все генерал-губернаторы были уроженцами Франции. В своем подавляющем большинстве они были представи­телями «дворянства шпаги» и выходцами из старинных дворянских родов (правда, часто не слишком богатых). Из дворянства мантии происходили только Жан де Лозон (1651-1656 гг.) и соответственно его сын Шарль де Лозон-Шарни (временно исполнявший обязанно­сти губернатора в 1656-1657 гг.). Среди генерал-губернаторов (осо­бенно после 1663 г.) было немало морских офицеров (Л.-А. Лефевр де Ля Барр, Л.-Э. де Кальер, Водрёй-старший, Ш. де Боарне, Ла Галиссоньер, Ля Жонкьер, Дюкен).

Официально генерал-губернатор назначался, естественно, коро­лем, однако на практике до 1663 г. подбор кандидатуры, как пра­вило, осуществлялся руководством управлявшей Новой Францией торговой компании, а затем морским министром / государственным секретарем второй должности. Впрочем, бывали случаи, когда в борьбу за то или иное назначение включались другие лица из коро­левского окружения, и тогда решающее слово, конечно, оставалось за монархом. Так, в 1699 г., когда надо было назначить преемни­ка графа Фронтенака, скончавшегося на своем посту годом рань­ше, морской министр Поншартрен предложил назначить генерал- губернатором Новой Франции близкого ему Филиппа Риго де Вод- рёя (Водрёя-старшего). Однако в дело вмешался первый секретарь короля — «держатель пера» Его Величества Филипп де Кальер, который «пролоббировал» назначение на генерал-губернаторский пост своего брата — губернатора Монреаля Луи-Эктора де Калье- ра (правда, после смерти последнего Водрёю-старшему в 1703 г. все же удалось занять кресло генерал-губернатора). Однако чаще министрам удавалось добиваться назначения на высшие посты в Новой Франции своих людей. Особенно это стало заметно как раз при Фелипо-Поншартренах. С этим могущественным и разветвлен­ным «кланом» был тесно связан Фронтенак (по линии своей мате­ри, урожденной Анн Фелипо де Поншартрен), семья Боарне, семья Водрёй.

Что касается интенданта, то на этот пост также всегда назна­чались только французы. Как правило, это были представители дворянства мантии («судейского сословия»), рекрутировавшиеся опять-таки из клиентелы морского министра. Так, Ф. де Боарне,

Ж. и А. Родо и М. Бегон, последовательно занимавшие пост ин­тенданта Новой Франции в период с 1702 по 1726 г., приходились родственниками Жерому де Поншартрену.

Как и воеводство в разрядных сибирских городах, в Новой Франции пост генерал-губернатора довольно часто либо «венчал» карьеру военного, либо был одним из ее промежуточных (но нико­гда не начальных) этапов. В то же время имели место случаи после­довательного «восхождения» по колониальной служебной лестнице вплоть до генерал-губернаторства.

«Обычные» губернаторские посты, как и должности уезд­ных воевод, также часто рассматривались как награда за служ­бу для небогатого офицера. На эти посты могли назначать­ся не только выходцы из метрополии, но и уроженцы колонии (четверо из одиннадцати губернаторов Луизианы были канадца­ми). Жалование генерал-губернатора в конце XVII в. составляло 24000 ливров в год. Рядовые губернаторы получали существен­но меньше (Э. де Гранфонтен, губернатор Акадии в 1670-1673 гг. получал всего 2400 ливров в год). Кроме того, перед отправкой к новому месту службы губернаторы могли получать разного ро­да вспомоществования (например, в виде выкупа государством их должностей на льготных условиях, уплаты их долгов и т.п.).

В отличие от губернаторских постов, на должности интендан­тов часто назначались относительно молодые чиновники морского ведомства. Для них служба в Канаде была, с одной стороны, сту­пенью к дальнейшему продвижению по служебной лестнице в мет­рополии, а с другой, возможностью поправить свое материальное положение.

Как и в русской Сибири, во Французской Америке централь­ные власти не были заинтересованы в том, чтобы назначаемые ими администраторы прочно «оседали» на месте своей службы, обза­водились собственностью, включались в хозяйственную деятель­ность и в итоге «креолизировались». Однако в отличие от Сибири сроки службы губернаторов и интендантов в Новой Франции ва­рьировались сильнее. Правда Компания ста участников в 1630-е — начале 1660-х годов давала назначаемым ей губернаторам полно­мочия сроком на три года, однако по их истечении губернатор мог быть переназначен на новый срок (что неоднократно происхо­дило).

Некоторые администраторы находились на своих постах до­статочно долго. Так, вышеупомянутый Филипп де Водрёй зани­

мал пост генерал-губернатора Новой Франции 22 года (с 1703 по 1725 г.), а граф Фронтенак —19 лет, правда с перерывом (в 1672- 1682 и 1689-1698 гг.). Жиль Окар был интендантом 17 лет (в 1731— 1748 гг.). В то же время на всем протяжении рассматриваемого на­ми периода было немало губернаторов и интендантов, срок службы которых ограничивался всего несколькими годами (см. рис. 6 и 7).

Рис. 6.Продолжительность пребывания на посту генерал-губернаторов Новой Франции

* Лозон-Шарни временно исполнял обязанности губернатора после отъезда своего отца во Францию

** Фронтенак занимал пост губернатора дважды

В 1719 г. французские власти издали специальный ордонанс, запрещавший чиновникам владеть плантациями в колониях. Этот ордонанс был в первую очередь адресован тем, кто служил на Антильских островах, но косвенно он имел отношение и к Север­ной Америке. Однако полностью предотвратить «креолизацию» ко­лониальной администрации Новой Франции Парижу не удалось. Часть чиновников оседала в Канаде, завязывала прочные связи с формирующейся местной элитой. В свою очередь, с конца XVII в. уроженцы долины р. Св. Лаврентия уже сами начали играть опре­деленную роль в управлении североамериканскими владениями Па-

Рис.7. Продолжительность пребывания на посту интендантов Новой Франции

* Ж. Талон занимал пост интенданта дважды

рижа. Как уже говорилось, четырем из них удалось дослужиться до губернаторских постов в Луизиане, а в 1754 г. сын Филиппа де Водрёя Пьер де Водрёй — канадец во втором поколении — стал генерал-губернатором Новой Франции.

Система управления Новой Францией отличалась от системы управления Сибирью еще и тем, что там существовал распоряди­тельный коллегиальный орган управления — уже упоминавшийся нами Высший (или Верховный) Совет (Conseil Souverain). Указ о его создании был издан в апреле 1663 г. по инициативе Кольбера. Первоначально этот совет состоял из 8 человек: губернатора, епи­скопа, королевского прокурора и еще пяти членов, которых губер­натор и епископ должны были назначать «в добром согласии»^[262]. В дальнейшем число членов совета было увеличено до 12; в частно­сти, в его состав стал входить интендант колонии.

Высший Совет выполнял приблизительно те же функции, что и французские парламенты того времени. Он обладал правом реги­стрировать королевские законы и ордонансы, а также играл роль суда последней инстанции по всем уголовным и гражданским де­лам, за исключением небольшой группы особо тяжких преступ­лений, «требующих вмешательства короля» («recours au гоі»). С

1675 г. в ведение Высшего Совета перешли также вопросы, связан­ные с землевладением.

Компетенция Высшего Совета никак не пересекалась с компе­тенцией губернатора и интенданта и не ограничивала их власть и полномочия. Однако сам факт наличия такого коллегиального ор­гана объективно служил сдерживающим фактором для обоих выс­ших должностных лиц колонии. Параллельно Высший совет слу­жил своего рода площадкой, где представители правящей колони­альной элиты могли встречаться и находить необходимые компро­миссы.

Несмотря на все вышеотмеченные особенности системы управ­ления (по сравнению с жестко централизованной системой управ­ления Сибирью), Новая Франция была не свободна от чиновничьих злоупотреблений. Конечно, до воеводского произвола им было да­леко, однако они также были весьма многочисленны и колоритны особенно на фоне существенно более благополучной (в этом плане) ситуации в соседних английских колониях. Злоупотреблениям спо­собствовали фактор расстояния, отсутствие эффективных механиз­мов какого-либо контроля за действиями администрации сверху или снизу, специфика социальной структуры колонии, объективно усиливавшая власть чиновников (еще А. де Токвиль отметил, что «отсутствие высших классов ставит жителя Канады в еще большую зависимость от правительства, чем француза того же времени»)^[263].

Как уже говорилось, многие губернаторы и интенданты стре­мились использовать свое положение для личного обогащения. Это делалось, в основном, двумя путями: либо участие в торговле пуш­ниной (в том числе и в нелегальных сделках), либо разного рода финансовые махинации.

Одним из первых губернаторов, пошедших по первому пути был Жан де Лозон. Будучи тесно связан с Компанией ста участни­ков (он сам стоял у истоков ее создания), Лозон попытался поста­вить всю торговлю пушниной в Новой Франции под свой контроль (как мы помним, само французское государство в мехоторговле не участвовало). В 1654 г. он издал распоряжение, запрещающее всем жителям колонии торговать с индейцами без специального пись­менного разрешения от губернатора (conge), получить которое бы­ло весьма непросто. В то же время активную коммерческую дея­тельность развернули его собственные агенты.

Впоследствии в различных торговых сделках участвовали да­же такие выдающиеся фигуры, как Фронтенак и Водрёй-старший. Еще более активно разного рода коммерческой деятельностью за­нимались «рядовые» губернаторы. Так, Николя Перро в бытность губернатором Монреаля успешно конкурировал в пушном бизнесе с самим генерал-губернатором Фронтенаком. Последнему удалось сместить чересчур зарвавшегося конкурента с должности, аресто­вать и отправить во Францию, где тот должен был предстать перед судом. Однако благодаря поддержке влиятельных родственников в метрополии Перро удалось не только избежать суда, но и по­лучить новое назначение — на сей раз губернатором Акадии. Там Перро проявил себя с самой худшей стороны. Его управление этой колонией (к счастью, не слишком продолжительное) вошло в ис­торию Акадии как время анархии, беспорядка и злоупотреблений. По словам французского путешественника того времени барона Ля Онтана, «Перро сделал своим главным занятием пополнение своего собственного кошелька»^[264]. Действительно, губернатор неле­гально занимался торговлей с соседними английскими колониями, сбывая туда дефицитные французские товары (официально тор­говля с Английской Америкой была запрещена), продавал тем же англичанам лицензии на право торговать и ловить рыбу во фран­цузских владениях. Он также активно скупал пушнину у индейцев и при этом использовал свое служебное положение для устране­ния конкурентов (одного из них он просто арестовал и несколько месяцев продержал в тюрьме под надуманным предлогом^[265]). Од­нако больше всего современников поразило то, что, «вообразив се­бя единственным торговцем в Акадии», Перро занялся розничной торговлей спиртным в своем собственном доме, «лично отмеряя на глазах у иностранцев пинты и полупинты бренди»^[266]. В последнем случае напрашивается прямая параллель с вышеупомянутым «про­дажным вином» Кокорева мл. в Мангазее.

От начальников не отставали их подчиненные. В 1702 г. мисси­онер Этьен де Карей писал интенданту Шампиньи, что в западных фортах незаконно продается спиртное, процветает спекуляция, про­

ституция, азартные игры, а их коменданты не только закрывают на это глаза, но и сами участвуют в этом и потворствуют этому, так как извлекают из этого выгоду^[267].

По второму «финансовому» пути чаще шли интенданты (им это было проще уже в силу специфики сферы их компетенции). Так, крупные финансовые аферы проводили интендант М.Бегон и ис­полнительный комиссар Луисбура Л. Вергор. Однако всех превзо­шел последний интендант Новой Франции Франсуа Виго, сколо­тивший за время своей службы в колонии совершенно фантастиче­ское по тем временам состояние — 29 миллионов ливров!^[268] Это ему удалось в результате махинаций с поставками различных товаров для казенных нужд (прежде всего продовольствия войскам в годы Семилетней войны). Вместе с группой сообщников (многие из кото­рых также стали миллионерами) Виго умудрялся продавать казне по многократно завышенным ценам одни и те же партии товаров по многу раз. Генерал-губернатор колонии Пьер де Водрёй закры­вал глаза на подобную деятельность своего «коллеги» и всячески выгораживал его перед властями метрополии. Делал он это, есте­ственно, небескорыстно — он также нажил колоссальную сумму — около 23 миллионов ливров. В итоге все дело закончилось гранди­озным скандалом, следствием и судебным процессом, вошедшим в историю как «канадское дело».

* * *

Административная система Английской Америки не была одно­родна, так же как не была однородна сама Английская Америка, состоящая из полутора десятков отдельных колоний. Безусловно, говоря об организации управления колониями на Атлантическом побережье США, можно выделить ряд общих черт, которые от­личали эти колонии и от Сибири, и Новой Франции, и от других владений Лондона на Североамериканском континенте. В свою оче­редь, последние (т. е. все английские колонии на территории Кана­ды) по своему административному устройству были по некоторым показателям сходны с территориями, находившимися под управле­нием Москвы / Петербурга и Парижа.

В большинстве колоний-провинций (т. е. королевских и соб­ственнических), как правило, имелись три основных органа управ­ления: губернатор (назначаемый короной или лордами-собственни­ками), совет (также практически везде назначаемый) и ассамблея или палата представителей (избираемая населением). Внешне это был как бы слепок с британской системы управления, основные эле­менты которой составляли соответственно король, палата лордов и палата общин. Однако соотношение полномочий этих трех колони­альных властных институтов заметно отличалось от британского оригинала^[269].

Губернатор как представитель высшей власти обладал весьма широкими полномочиями. Он руководил всеми текущими делами и отвечал за проведение в жизнь инструкций властей метрополии. Губернатор командовап колониальной милицией, назначал чинов­ников, шерифов графств и т. п. Часто, особенно на первых порах, губернаторы выполняли различные обязанности, связанные с хо­зяйственной и коммерческой деятельностью (а иногда и затраги­вавшие духовную сферу). В колонии Дэлавер губернатору принад­лежало даже архаичное право наследования выморочных состоя­ний. Губернаторы обладали также широкими полномочиями в за­конодательной и судебной сферах. Они созывали и распускали ко­лониальные ассамблеи, а также имели право приостановить их де­ятельность и наложить вето на их решение. Губернаторы также создавали суды, назначали судей, имели право амнистии и помило­вания.

Однако в Английской Америке губернаторы не контролирова­ли финансы, которые находились в ведении представительных ор­ганов. Это отчасти сближало их с генерал-губернаторами Новой Франции (которые тоже не заведовали финансами колонии) и в то же время отличало от сибирских губернаторов и воевод.

Колониальные советы чаще всего состояли из 12 членов, как правило, уроженцев колонии — представителей формирующейся местной элиты. Однако эта элита, конечно, заметно отличалась от наследственной земельной аристократии, которая была широко представлена в английской палате лордов. Функции советов были троякого рода: во-первых, советы были консультативными органа­ми при губернаторах; во-вторых, они являлись «верхними палата­

ми» местных легислатур (во всех колониях кроме Джорджии, а также Пенсильвании, где совета не было вообще); в-третьих, в ря­де колоний советы представляли собой высшую судебную инстан­цию. Последнее, безусловно, роднило их с Высшим советом Новой Франции. Как уже отмечалось, в большинстве колоний-провинций советы назначались, и только в Массачусетсе, когда он стал коро­левской колонией, совет выбирался ассамблеей.

Колониальные ассамблеи (нижние палаты легислатур) были представительными и законодательными органами. Их выбирало население колоний. Конечно, избирательно право в то время нигде не было всеобщим —оно принадлежало только мужчинам и было ограничено имущественным и вероисповедальным цензами. В раз­ных колониях цензы были различные: в одних ценз устанавливали губернаторы, в других он был прописан в хартиях, в третьих гос­подствовало фактически всеобщее избирательное право для всех, кто попадал в категорию «freeman» или «freeholder»^[270]. Специали­сты высказывают различные мнения по поводу того, какой про­цент населения в Английской Америке пользовался избирательны­ми правами — оценки колеблются в пределах 50-75% (взрослых бе­лых мужчин). При этом надо иметь в виду, что на кандидатов в депутаты накладывались более жесткие ограничения, и соответ­ственно быть избранным в Ассамблею мог еще меньший процент населения.

Официально законодательная власть принадлежала ассамбле­ям не в полном объеме — на их решения мог наложить вето губерна­тор, а, кроме того, их вступление в силу могло быть задержано ко­роной. Однако у ассамблей был чрезвычайно важный «козырь» — исключительное право облагать местное Население налогами и во­тировать бюджет колоний. С его помощью они могли достаточно эффективно влиять на политику губернаторов (которым они, кроме всего прочего, устанавливали жалование) и в целом воздействовать на различные сферы управления (в том числе и те, которые офици­ально находились в исключительной компетенции исполнительной власти). На этой почве во многих колониях между губернаторами и ассамблеями регулярно возникали конфликты, однако, как пра­вило, они заканчивались компромиссами (губернатору выделялись требуемые им средства, а за это он не препятствовал принятию

тех законов, на которых настаивала ассамблея, осуществлял на­значения с ее согласия и т. п.). Бывали и более вопиющие случаи, когда под давлением ассамблей губернаторам приходилось идти на прямое нарушение королевских инструкций. В то же время есть множество примеров того, как губернаторы различными способа­ми оказывали давление на ассамблеи. Кстати, последним на всем протяжении колониального периода так и не удалось добиться при­нятия закона о проведении регулярных выборов, что было чрезвы­чайно важно для обеспечения их стабильного положения.

В ряде периферийных английских колоний-провинций предста­вительных органов либо вообще не было, либо они появились с за­метным опозданием. Так, в основанной в 1732 г. Джорджии пред­ставительный орган был создан двадцать лет спустя —в 1752 г. В Новой Шотландии, которая в 1713 г. окончательно перешла под власть англичан, ассамблея вообще появилась только в 1758 г. Лю­бопытно, что в последнем случае ассамблея (кстати, старейший представительный орган Канады) была создана не на основании парламентского акта, а согласно королевской инструкции. Соот­ветственно до этого времени управление Новой Шотландией было сосредоточено в руках губернатора и назначаемого им совета. В целом до начала 1750-х годов порядки в этой колонии более всего напоминали вышеописанную систему колониального управления, существовавшую во французских (а отчасти и в русских) владени­ях. Что касается «далекой периферии» — малонаселенных Ньюфа­ундленда и владений Компании Гудзонова залива, то там на всем протяжении рассматриваемого нами периода никаких представи­тельных органов не было вообще.

На самом Атлантическом побережье в небольших колониях по­литическая власть часто оказывалась под контролем очень узкой группы представителей местной элиты, державшей в своих руках и губернаторский пост, и совет, и ассамблею. Так, в Нью-Гемпшире в XVIII в. господствующее положение занимал клан Уэнтуортов. Еще в 1717-1730 гг. администрацию этой колонии (в ранге лейте- нант-губернатора) возглавлял Джон Уэнтуорт; в 1741-1766 г. пер­вым королевским губернатором Нью-Гемпшира был его сын Бен­нинг Уэнтуорт, а затем в 1767-1675 гг. — Джон Уэнтуорт-младший (внук Джона и племянник Беннинга). В 1740-е — первой половине 1770-х годов Уэнтуорты через своих людей практически полностью контролировали и ассамблею, и администрацию этой колонии.

В крупных южных колониях (в обеих Каролинах и особенно

в Вирджинии) местная плантаторская верхушка прочно закрепи­лась в колониальных советах и превратила их в инструмент своего влияния как на законодательную, так и на исполнительную власть (поскольку советы одновременно были одной из ветвей легислатур и имели административные полномочия). С наибольшей силой это проявилось на рубеже XVII-XVIII вв. В такой ситуации губерна­торам для того, чтобы проводить свою линию, приходилось искать поддержки у колониальных ассамблей. Так, наиболее деятельные губернаторы этого периода Ф. Никольсон и А. Спотсвуд достаточно успешно изображали себя «защитниками народа» от «олигархиче­ского правления»^[271].

В корпоративных колониях система управления была гораз­до более демократичной. Там в наиболее чистом виде соблюдался принцип разделения властей. В Род-Айленде, Коннектикуте и до 1686 г. в Массачусетсе, а также в Новом Плимуте и Нью-Хейвене (до их объединения с Массачусетсом) губернаторов и других ру­ководителей избирало население (сначала напрямую, а потом че­рез своих представителей). В целом полномочия представительных органов в этих колониях были весьма широки. Так, согласно пер­вой хартии Массачусетса (1629 г.) «Общее собрание» фрименов, созывавшееся четыре раза в год, могло вводить налоги, принимать законы, расширять состав фрименов и т. п. Уже в первые десятиле­тия существования колонии наметилось известное противостояние губернатора и «Общего собрания», отстаивавшего свои права. В 1641 г. «Общим собранием» был одобрен «Свод законов» Масса­чусетса, не только вводивший четкие общеобязательные юридиче­ские нормы, но и существенно ограничивавший сферу компетенции губернатора и всей исполнительной ветви власти. Позднее, когда Массачусетс получил новую хартию и стал королевской колонией (1691 г.), он сохранил многие прежние демократические завоева­ния.

В другой корпоративной колонии — Коннектикуте — в начале 1639 г. были приняты так называемые Основные законы (Funda­mental Orders), представлявшие собой фактически полноценную писаную конституцию, вводившую режим, более всего напомина­ющий парламентскую республику. Представительный орган —Об­щее собрание — избирал губернатора и членов магистрата, прини­

мал законы и постановления. В свою очередь, губернатор и другие должностные лица были подотчетны и подконтрольны общему со­бранию. О королевской власти в Основных законах нигде не упоми­налось. В целом аналогичная ситуация сложилась в Род-Айленде, где также был установлен весьма либеральный режим. В частно­сти, там впервые была узаконена достаточно широкая (для того времени) веротерпимость.

Правда, положение Коннектикута и Род-Айленда поначалу бы­ло довольно уязвимым, так как они, по сути, были самопровозгла­шенными образованиями, не имевшими какой-либо правовой связи с Англией. Однако в начале 1660-х годов обе эти колонии смогли получить соответствующие королевские хартии и при этом сохра­нить все свои основные демократические завоевания.

Важным элементом, связывающим колониальные администра­ции английских колоний и органы власти метрополии, был инсти­тут так называемых колониальных агентов, который начал вводит­ся на постоянной основе в последние десятилетия XVII в. (эпизо­дически представители колоний направлялись в Лондон и рань­ше). Эти агенты представляли колонии и отстаивали их интересы в различных правительственных учреждениях (прежде всего в со­ответствующих комитетах Тайного совета). Агентами, как правило, назначались наиболее авторитетные и влиятельные представители колониальной верхушки (например, в 1688-1692 гг. интересы Мас­сачусетса в Лондоне представлял выдающийся проповедник, один из религиозных лидеров колонии Инкриз Мэзер). Аналогов этому институт ни в русской, ни во французской системе колониального управления не было.

Безусловно, системы управления, существовавшие в корпора­тивных колониях, не были свободны от недостатков (достаточно вспомнить о весьма жестком теократическом режиме, господство­вавшем в Массачусетсе с момента создания колонии до начала 1690-х годов). В то же время нельзя не признать, что для своей эпохи они были весьма передовыми и, конечно, имели мало обще­го с порядками, существовавшими в других рассматриваемых нами регионах.

Однако некоторые институты управления в Английской Амери­ке вполне могут быть сопоставлены с аналогичными институтами, имевшимися в русских и французских владениях рассматриваемо­го нами периода. Так, представляет интерес сравнение происхожде­ния, статуса, характера поведения и т. п. английских колониальных

губернаторов (прежде всего колоний-провинций) и их «коллег» из Сибири и Новой Франции.

В частности, если говорить о происхождении губернаторов се­вероамериканских владений Лондона, то нужно отметить, что сре­ди них встречались как представители высшей аристократии, так и выходцы из «среднего звена» правящего класса, а иногда да­же люди из «низов». Титулованные особы чаще возглавляли ад­министрации крупнейших колоний-провинций (Нью-Йорка, Вир­джинии). В списке губернаторов Нью-Йорка фигурируют звучные имена Ричарда Кута, второго графа Белломонта; Эдварда Хайда, виконта Корнбери и впоследствии третьего графа Кларендона; То­маса Донгана, второго графа Лимерик и т. д. В Вирджинии одним из первых губернаторов был Томас Уэст, барон Де Ла Варр; позднее колонию возглавляли Томас Коулпепер, второй барон Коулпепер- оф-Торсуэй; Фрэнсис Хауард, пятый барон Хауард-оф-Эффингем и т.д.

Правда, бывали случаи, когда аристократы голубых кровей предпочитали, получив назначение, оставаться в Лондоне, а не плыть в далекий Новый Свет. В частности, так поступили назна­ченные губернаторами Вирджинии фельдмаршал Джордж Дуглас- Гамильтон, первый граф Оркнейский, и Виллем Ван Кеппел, вто­рой граф Албемарл. В результате эта колония 46 лет —с 1710 по 1756 г. — управлялась лейтенант-губернаторами. Многие другие гу­бернаторы (не только Вирджинии) появлялись в управляемых ими колониях лишь эпизодически. Так, Ричард Филипс официально на­ходился в должности губернатора Новой Шотландии 32 года —с 1717 по 1749 г., однако за все это время он нанес туда лишь два кратких визита: в 1720-1722 и 1729-1731 гг.

В собственнических колониях губернаторами порой становились сами собственники или их родственники (прежде всего это отно­сится к Мэриленду, за который цепко держалась семья Кэлвертов, отчасти —к Пенсильвании и Джорджии). В большинстве средних и мелких колоний-провинций состав губернаторов был более пест­рым. То же самое можно сказать и о корпоративных колониях.

Уже в конце XVII в. исполняющими обязанности губернаторов (acting-governors), а иногда и губернаторами стали становиться уро­женцы колоний. Наиболее ярким примером восхождения выходца из низов колониального общества к вершинам власти может слу­жить история Уильяма Фипса, который родился в семье мелкого торговца в Мэне, в юности (по некоторым данным) был пастухом,

потом 4 года служил в подмастерьях у плотника и только в зрелом возрасте научился читать и писать. Однако благодаря своему упор­ству и не в последнюю очередь редкой удаче (ему посчастливилось найти на Багамах затонувший корабль с грузом золота), он смог сделать блестящую карьеру и в 1692 г. стал первым королевским губернатором Массачусетса.

В дальнейшем назначение уроженцев колонии на губерна­торские посты стало достаточно распространенной практикой. В XVIII в. из десяти губернаторов Массачусетса четверо бы­ли его уроженцами. Сходной была ситуация в Нью-Гемпшире и Нью-Джерси после того, как в эти колонии стали назначаться отдельные губернаторы (до начала XVIII в. эти две колонии, как правило, управлялись губернаторами Массачусетса и Нью- Йорка соответственно, которые были представлены там лейтенант- губернаторами). Так, первым губернатором Нью-Гемпшира стал член господствующего местного клана, уже упоминавшийся на­ми Беннинг Уэнтуорт, а первым губернатором Нью-Джерси — его уроженец Льюис Моррис. Даже в Нью-Йорке в первой половине XVIII в. исполняющими обязанности губернатора несколько раз становились представители местной весьма разнородной по своему происхождению элиты: Рип Ван Дам, Джеймс ДеЛансей и др.

Назначение губернаторов королевских колоний было прерогати­вой короны. В собственнических колониях губернаторы, назначае­мые лордами-собственниками, также должны были быть утвержде­ны монархом. С конца XVII в. губернаторы королевских колоний обычно назначались по рекомендации Совета по торговле и коло­ниям. При этом, как и в других рассматриваемых нами случаях, подбор кандидатур в значительной степени зависел от различных субъективных факторов. Так, пост губернатора Нью-Йорка при Якове II занимали близкие ему роялисты (Ричард Николс, Френсис Лавлейс). Джону Монтгомери этот пост достался по прихоти Геор­га II. Джордж Клинтон возглавил Нью-Йоркскую администрацию благодаря поддержке влиятельнейшего министра герцога Ньюкас­ла (с которым состоял в родстве его старший брат) и т. п. Подобная практика не осталась незамеченной для современников, которые обратили внимание на то, что «губернаторские посты обычно по­лучаются по благоволению влиятельных людей по отношению к зависимым от них приближенным или родственникам, и они порой даются лицам, которые вынуждены делить доходы от них с теми [лицами], посредством которых эти посты были получены. Способ-

ность этих людей к губернаторству редко принимается во внима-

79

НИЄ» .

Продолжительность пребывания того или иного лица на посту губернатора могла варьироваться в зависимости от ситуации. Офи­циальное ограничение сроков пребывания на губернаторском посту вводилось редко (в первые годы своего существования Вирджин­ская компания установила трехгодичный срок пребывания на гу­бернаторском посту; он мог быть продлен по решению компании, но не более чем еще на три года). Более распространенными были случаи, когда инструкции четко определяли конкретный срок того или иного губернаторства, однако еще чаще встречалась традици­онная английская формулировка «пока угодно Королю» («during the King’s pleasure»). Бывали (хотя и редко) случаи официально пожизненного назначения на губернаторский пост. В частности, в 1675 г. пожизненные полномочия губернатора Вирджинии получил Томас Коулпепер (правда, несмотря на это, в 1683 г. король был вы­нужден сместить его с этого поста). Пожизненными полномочиями обладал еще один губернатор Вирджинии лорд Де Ла Варр (хотя на самом деле он руководил колонией очень не долго), а также один из губернаторов Нью-Джерси — Роберт Барклэй.

На практике продолжительность пребывания на губернатор­ском посту зависела от многих факторов — ситуации при дворе (ча­сто после воцарения нового монарха происходила более или менее массовая смена губернаторов), деятельности самого губернатора и его покровителей, смены партий в метрополии и т. п. Все это приво­дило к известной нестабильности положения губернаторов, которые могли потерять место в любой момент (например, Уильям Бёрнет, весьма успешно руководивший администрацией Нью-Йорка, был смещен со своего поста, как только король пожелал назначить ту­да своего протеже Монтгомери).

Также бывали случаи, когда один и тот же человек после­довательно занимал губернаторские посты в разных колониях. Так, в период с 1687 по 1719 г. Фрэнсис Никольсон последо­вательно побывал на посту лейтенант-губернатора Нью-Йорка, губернатора Нью-Йорка, лейтенант-губернатора Вирджинии, гу­бернатора Мэриленда, губернатора Вирджинии, губернатора Но­вой Шотландии! Вышеупомянутый Уильям Бёрнет сначала был

⁷⁹U,nτ. по: Greene Е. В.The Provincial Governor in the English Colonies of North America. Cambridge (Mass.), 1898. P. 46-47.

губернатором Нью-Йорка и Нью-Джерси, а затем Массачусетса и т. п.

Как уже говорилось, жалование губернатора в большинстве ко­лоний определялось местной ассамблеей и выплачивалось из мест­ных налогов (иногда выплаты были ежегодными, иногда — едино­временными). Только в Вирджинии и Мэриленде по условиям их хартий ассамблеи были обязаны выделять средства на содержа­ние колониальных администраций (в первом случае королю, во втором — лорду-собственнику) и таким образом не могли серьезно влиять на финансовое положение губернаторов. Суммы губерна­торского жалования были различными. Так, в Вирджинии и Нью- Йорке губернаторы ежегодно получали по 2000 фунтов. В осталь­ных колониях жалование было вполовину меньше — обычно около 1000 фунтов. Правда, что немаловажно, жалование губернаторам всегда выплачивалось в звонкой монете. Кроме того, колониальные ассамблеи могли выделять губернаторам дополнительные средства за особые заслуги, за дополнительную службу, в качестве подарка и т. п. Иногда губернаторам выделяли товары (прежде всего табак) или земли (хотя королевские инструкции запрещали это). Кроме того, губернаторы во многих колониях получали дополнительные доходы от многочисленных сборов. Губернаторам платили за со­ставление официальных писем, выдачу корабельных сертификатов, городских патентов, судейских лицензий, разрешений на покупку индейских земель, разрешений на совершение дальних заморских плаваний и даже за исправление ошибок на официальных докумен­тах. Причем вначале эти сборы не были фиксированы — они собира­лись «по английскому обычаю», что часто становилось источником злоупотреблений. В дальнейшем были установлены твердые ставки (от 3 до 20 шиллингов).

Что касается злоупотреблений английских колониальных губер­наторов и других колониальных чиновников, то в рассматриваемый нами период они имели место, хотя в целом были менее масштабны­ми, чем лихоимства и произвол сибирских воевод или миллионные махинации интенданта Биго и его приспешников.

Губернаторов Английской Америки периодически обвиняли во взяточничестве, казнокрадстве, а также «тираническом правле­нии». Наиболее одиозной фигурой традиционно считается виконт Корнбери, в 1701-1708 гг. занимавший пост губернатора Нью- Йорка и Нью-Джерси. Это был представитель аристократической верхушки: его дедом по отцовской линии был граф Кларендон —

известный государственный деятель и историк, занимавший при Карле II пост лорда-канцлера и написавший одну из первых ра­бот по истории английской революции; по другой линии Корнбери приходился двоюродным братом самой королеве Анне. Его карьера развивалась весьма успешно, чего, однако, нельзя было сказать о его финансовых делах. Именно желание поправить свое состояние и заставило Корнбери стремиться к получению губернаторского по­ста в Америке. Прибыв в Нью-Йорк, он сразу же стал добиваться от Ассамблеи выделения ему дополнительного вознаграждения. Бла­годаря поддержке нью-йоркских аристократов, ему удалось полу­чить в качестве подарка 2000 фунтов. Этого Корнбери было явно мало, и он активно занялся разного рода махинациями. В это вре­мя шла война с Францией, и Ассамблея выделяла губернатору зна­чительные суммы на военные расходы. Немалую часть этих денег Корнбери удалось прикарманить. Губернатор активно участвовал в земельных спекуляциях, брал взятки, притеснял неугодные ему религиозные общины. Особую скандальную известность Корнбери принесло его шокирующее поведение — на нескольких официаль­ных церемониях губернатор появился в женском платье, объясняя свое поведение тем, что, будучи представителем королевы Анны, он должен как можно больше походить на нее. В итоге под давлением колониальных ассамблей и Нью-Йорка, и Нью-Джерси, заявивших протест (ремонстрацию) по поводу деятельности Корнбери, он был снят со своего поста и с большим трудом избежал долговой тюрьмы, куда его хотели посадить кредиторы. Позднее сами жители Нью- Йорка отмечали, что у них «никогда не было губернатора, которо­го бы столь единодушно ненавидели»^[272]. Историки также оценили его весьма строго: «тщательное рассмотрение курса администрации Корнбери в Нью-Йорке превращает в реальность легенду, которая представляет его как расточителя, взяточника, нетерпимого угне­тателя, пьяницу и самодовольного глупца»^[273].

Другого губернатора Нью-Йорка, Уильяма Косби, обвиня­ли в незаконном захвате земель, назначении его приближенным

«неоправданно высокого» жалования, присвоении налогов, а так­же преследовании его противников (в том числе аресте редактора и издателя критиковавшей его газеты). Впрочем, против Косби в Нью-Йорке быстро сформировалась достаточно мощная оппозиция во главе с видными представителями местной элиты, и в итоге гу­бернатору пришлось несколько умерить свой пыл.

Объективно для злоупотреблений больше возможностей было у губернаторов небольших периферийных колоний. Так, в Нью- Гемпшире уже известный нам Беннинг Уэнтуорт получал от своей «карманной» ассамблеи крупные денежные суммы (только в 1742 г. ему было выделено 6500 фунтов). В Новой Шотландии в 1710-40-е годы расквартированным там войскам и местным чиновникам регу­лярно недоплачивали жалование, — скорее всего, «сэкономленные» таким образом средства уходили в карман губернатора Филипса.

* * *

Сравнивая деятельность чиновников и всю систему управления в Сибири, Новой Франции и Английской Америке, безусловно, сле­дует помнить о том, что мы имеем дело с разными типами ор­ганизации власти, соответствующими разному уровню социально- экономического и политического развития метрополий. В то же время во всех трех случаях мы в той или иной мере сталкиваем­ся с элементами бюрократической системы управления, характер­ной для абсолютистского дворянско-чиновнического государства. Из трех рассматриваемых нами случаев в наиболее чистом виде эта система существовала в североамериканских владениях Пари­жа (особенно после 1663 г.). К ней были близки и некоторые пери­ферийные английские колонии. Впрочем, в большинстве приатлан- тических колоний система управления приобретала черты, харак­терные для парламентского конституционного строя, утверждав­шегося в это время на берегах Туманного Альбиона, а в некоторых из них (прежде всего в корпоративных колониях) установились и более передовые по сравнению с метрополией порядки. Иначе го­воря, порядок управления в основной части Английской Америки соответствовал в том числе и более высокой ступени общественного развития, на которой в то время находилась Англия и ее «продол­жение» по другую сторону Атлантического океана. Понятно, что уровень гражданских прав и свобод в Английской Америке просто не с чем сравнивать ни в Новой Франции, ни тем более в Сибири. В

то же время отдельные элементы вышеупомянутой бюрократиче­ской системы (например, наличие губернаторов, назначаемых ко­роной по своему усмотрению) присутствовали практически во всей Английской Америке.

В русской Сибири до начала XVIII в. мы имеем дело с систе­мой воеводского управления, в которой бюрократические черты со­четались с более архаическими, которые можно условно назвать дорационалъно-бюрократическими. К последним можно отнести и «бескрайний» характер воеводских полномочий, и специфику ор­ганизации и функционирования всей административной системы (а также ее некоторую хаотичность), и присутствие многих эле­ментов кормленческой практики, и засилье местнических подхо­дов, и специфику правительственного контроля и т. д. Не случай­но отечественные исследователи отмечают, что «воеводский аппа­рат XVII в. не представлял обезличенной структуры, основанной на четком разделении функций и иерархии должностей»^[274]. Пет­ровские преобразования способствовали ускорению перехода к ра­ционально-бюрократической модели управления Сибирью (как и всей Россией). Однако вплоть до конца рассматриваемого нами пе­риода отдельные элементы и / или черты прежней системы про­должали существовать. Таким образом, можно сказать, что систе­ма управления русскими владениями в Северной Азии до начала XVIII в. находилась в процессе подъема на ту ступень, на которой к тому времени была система управления Новой Францией, а за­тем окончательно утвердилась там (сохраняя при этом ряд особен­ностей).

В свое время А. де Токвиль обратил внимание на то, что «в Канаде не существовало препятствий, явно или скрыто противопо­ставляемых свободному развитию правительственного духа пред­шествующим историческим или социальным развитием Ни­что не препятствовало здесь центральной власти развивать свои естественные наклонности и придавать всем законам вид, сообраз­ный ее собственному духу»^[275]. В этом же ключе современный ка­надский историк П.Моог констатировал: «Французские колонии в Америке были идеальным объектом для централизаторского рве­ния королевской администрации. Колонии были практически чи­стым листом, на котором король мог изобразить все свои идеалы.

Здесь не было старинных традиций, которые пришлось бы ломать, здесь среди европейских поселенцев (за исключением духовенства) было мало тесно спаянных групп интересов вроде старой феодаль­ной знати или муниципальных корпораций, чтобы сопротивляться централизованному королевскому управлению»^[276]. По всей видимо­сти, эти утверждения можно также отнести к Сибири, а отчасти и к Английской Америке.

Действительно, центральные власти могли организовывать управление новоприобретенными / осваиваемыми / колонизуемы­ми землями по собственному усмотрению. Однако очевидно, что на практике они, конечно, исходили из имеющихся образцов и устояв­шихся представлений. Видимо, это дало основание Е. В. Вершинину заметить: «При всей специфике сибирских условий воеводская ад­министрация за Уралом не являлась каким-то особым колониаль­ным аппаратом власти; она формировалась на тех же принципах и имела те же основные функции, что и в Европейской России»^[277]. Это утверждение одновременно и справедливое, и ошибочное. С одной стороны, официально воеводы в Сибири по своему статусу, полномочиям и многим другим характеристикам мало отличались от своих «коллег» в Европейской России. Однако, с другой сто­роны, за Уралом воеводы находились в иных условиях (примени­тельно к рассматриваемому нами периоду можно назвать эти усло­вия колониальными) и должны были решать задачи, отличные от тех, которые стояли перед воеводами Европейской России. Имен­но эти обстоятельства и превращали воевод в колониальных адми­нистраторов. Собственно, на это обратил внимание еще Н. М. Яд- ринцев, говоря в свое время об «особенности управления» Си­бирью^[278].

В то же время про французское (а отчасти и английское) пра­вительство того времени также нельзя сказать, что оно создавало в Северной Америке какой-то специальный «колониальный аппарат власти». Во всех случаях, когда колонизация была государствен­ным предприятием, ее административное оформление происходило по образцу метрополии: за основу бранись — пусть и в несколько модифицированном виде - уже имеющиеся административные ин­ституты и формы организации управления на местах (губернато­

ры, интенданты и т. п.), сформированные и действующие на основе тех же принципов, что и в метрополии. Однако затем под влиянием «среды» многие из этих институтов наполнялись новым содержани­ем, начинали выполнять новые функции, опять-таки превращаясь именно в колониальные властные структуры.