ШВЕЦИЯ

Внезапный подъем шведского абсолютизма в первые годы XVI в., про­изошедший практически без переходного периода от «раннего средневе­кового» сразу к «раннему новому» типу феодального государства, не имел аналогов в Западной Европе.

Его первым и решающим шагом было проведение отчуждения Церк­ви под своевременным знаменем Реформации. Инициированный в 1527 г., этот процесс успешно завершился в 1544 г., когда Швеция офи­циально стала лютеранским государством. Реформация, проведенная Ваза, была, несомненно, наиболее успешной экономической операцией подобного рода из совершенных какой-либо династией в Европе. В от­личие от разрушительных результатов захвата монастырей Тюдорами или секуляризации церковных земель немецкими князьями, в этом слу­чае практически весь доход от церковной собственности достался швед­ской монархии. Помимо присвоения двух третей десятины, ранее по­лучавшейся с населения епископами, и захвата огромных запасов се­ребра у церквей и монастырей, Густав с помощью конфискаций в 5 раз увеличил королевские угодья^[182].

го королевства, Густав ко времени своей смерти накопил огромные из­лишки без заметного повышения налогов. Одновременно он расширил административный аппарат управления страной, утроив число бейли­фов и экспериментируя с централизованной бюрократией, созданной по проекту его немецких советников. Региональные автономии в не­стабильных горнопромышленных районах Даларны были подавлены, и в Стокгольме постоянно находился гарнизон. Знать, экономическое соперничество которой с духовенством было использовано для присо­единения церковных земель, получала все меньше ленов за службу (1ап pa tjanst)и все больше и больше—новых феодов (forlaning),особого вида полуправительственного земельного владения, которое было гораздо сильнее ограничено, представляя собой скорее право на отчисления от королевских доходов за выполнение определенных административ­ных обязанностей. Эта мера централизации не вызвала сопротивления аристократии, которая в основном была солидарна с режимом в период всего правления Густава, особенно после подавления им крестьянских восстаний в Даларне (1527) и Смоланде (1543-1544) и военного покоре­ния Любека. Традиционный совет магнатов Рад (rad)был сохранен для помощи в делах политической важности, но исключен из повседневной администрации. Важным новшеством политической машины Ваза было постоянное использование в ранний период правления Густава сослов­ной ассамблеи, риксдага, который регулярно созывался, чтобы узако­нить действия новой династии, придавая печать народного одобрения королевской политике. Самым важным достижением Густава в этом от­ношении было получение им в 1544 г. согласия сословной ассамблеи в Ве- стеросе на законодательное закрепление, положения, согласно которо­му монархия больше не была избираемой, а впредь передавалась по на­следству дому Ваза^[183].

Сыновья Густава I Эрик XIV и Юхан, таким образом, унаследовали энергичное, хотя в чем-то еще примитивное, государство, которое под­держивало теплые отношения с аристократическим классом, наклады­вая незначительные повинности и не посягая на привилегии.

сическими наследственными феодами. Во внешней политике его прав­ление ознаменовалось шведской экспансией в Северной Прибалтике. После неизбежного краха Ливонского ордена под ударами России и вме­шательства Польши для приобретения его наследства Швеция заняла Ревель на другой стороне Финского залива. Любопытная и запутанная борьба развернулась между Балтийскими державами за контроль над Ливонией. В 1568 г. Эрик XIV стал жертвой сильных подозрений лиди­рующих дворян и был свергнут как неуравновешенный. Его брат Юхан III, наследовавший трон, участвовал в Ливонской войне более успешно, благодаря заключению антирусского союза с Польшей. В конце 1570-х гг. польские силы отбросили армии Ивана IV к Пскову, в то время как швед­ские войска завоевали Эстонию; так были заложены основы Шведской заморской империи. Дома тем временем происходил ускоренный дрейф в направлении новых феодов (forlaning),которые все чаще жаловались монархией безродным функционерам и бейлифам, так что к 1590-м гг. только треть их оставалась в руках дворянства^[184]. Разногласия между мо­нархией и аристократией обострилиь к концу столетия, несмотря на ус­пех Ваза в Ливонской войне. Вступление на престол сына Юхана III, ка­толика Сигизмунда в 1592 г., ускорило наступление периода острых ре­лигиозных и политических конфликтов, которые поставили под угрозу всю стабильность королевского государства. Сигизмунд, благочестивый сторонник Контрреформации, за пять лет до этого был избран королем Польши, частично из-за династических связей Ваза с пресекшейся лини­ей Ягеллонов. Обязавшийся, как условие признания, уважать лютеран­ство в Швеции и воздерживаться от административного объединения двух своих королевств, он проживал как отсутствующий монарх в Поль­ше в течение десяти лет. Швецией в это время управлял его дядя Карл, герцог Сёдерманланда, и магнат Рада (rad);Сигизмунд был фактически выдворен из своего северного королевства вследствие соглашения меж­ду герцогом и дворянством.

Захват власти герцогом, который теперь стал королем Карлом IX, был закреплен судебной расправой над магнатами Рада, которые вста­ли на сторону проигравшего соперника в этом династическом конфлик­

те. Репрессии и нейтрализация Карлом IX совета магнатов характерным образом сопровождались учащением созыва риксдага, который вновь показал себя как послушный и управляемый инструмент шведского аб­солютизма. Аристократия держалась на расстоянии вытянутой руки от центральной администрации, а ее военные обязательства были уве­личены. Чтобы смягчить недовольство знати и ее презрение к узурпа­тору трона, король распределил земли, конфискованные у оппозицион­ных магнатов, которые бежали в эмиграцию с Сигизмундом, и предоста­вил большие доли новых феодов (forlaningar)дворянству^[185]. Однако сразу после его смерти в ібіі г. напряженность и подозрения между династи­ей и аристократией, градус которых повышался на протяжении многих лет, переросли в действия. Знать немедленно воспользовалась малолет­ством короля, чтобы навязать Хартию 1612 г., которая формально осуди­ла противоправности прошедшего царствования; восстановила полно­мочия Совета магнатов в делах налогообложения и внутренней полити­ки, гарантировала первенство знати в назначениях на бюрократические посты; а также обеспечила гарантии сохранения должности и фикси­рованные зарплаты государственным служащим. Царствование Густава Адольфа началось с конституционного соглашения, составленного та­ким образом, чтобы предотвратить повторение тирании его отца. Гу­став Адольф не выказал никакого желания возвратиться к грубому само­державию.

когда-то господствовали в Европе. Тем временем расходы на флот воз­росли в 6 раз в период царствования Густава Адольфа, а местная военная сила увеличилась в 4 раза^[187]. Всеохватывающая рационализация и воз­рожденная энергия шведского абсолютизма обеспечили платформу для заграничной военной экспансии Густава Адольфа.

Избавив себя от неудачной войны с Данией, завещанной ему Кар­лом IX, подписанием дорогостоящего мира в начале своего царство­вания, король сконцентрировал свои начальные цели на Северо-Бал­тийском театре военных действий, где Россию все еще сотрясало Смут­ное время, а его брат Карл Филипп едва не стал царем при поддержке бояр и казаков. Очень скоро последовали территориальные приобре­тения за счет России. Согласно Столбовскому мирному договору 1617 г., Швеция приобрела Ингрию и Карелию, что дало ей полный контроль над Финским заливом.

Что сделало возможным этот головокружительный взлет шведского абсолютизма? Чтобы понять его природу и динамику, необходимо огля­нуться назад на отличительные черты средневековой Скандинавии обо­значенные ранее. Центральной особенностью шведской социальной

формации накануне эпохи Ваза была незавершенная феодализация от­ношений производства в сельской экономике. Мелкое крестьянство до­феодального типа в начале XVI в. продолжало владеть половиной обра­ботанных земель. Это, однако, не значит, будто Швеция «никогда не зна­ла феодализма», как часто утверждается⁸. Другая половина шведского сельского хозяйства представляла собой королевско-клерикально-дво­рянский комплекс с его обычным феодальным отбором излишков у за­висимого крестьянства. Хотя арендаторы в этом секторе юридически не были закрепощены, внеэкономическое принуждение выдавливало из них оброк и барщину в обычных для всей Западной Европы того вре­мени формах. Преобладающим сектором шведской экономики на протя­жении того периода, несомненно, было феодальное сельское хозяйство, поскольку, хотя и существовало приблизительное равенство площадей обработанных земель в двух секторах, можно с уверенностью признать, что продуктивность и производительность была в целом выше в более крупных дворянских и королевских владениях—обычное правило в За­падной Европе. Тем не менее чрезвычайное отставание экономики в це­лом было, на первый взгляд, ее наиболее яркой характеристикой в лю­бой сравнительной перспективе. Менее половины почв была пригодна для земледелия. Основной зерновой культурой был ячмень. Террито­риальная консолидация была очень ограниченной—даже в середине XVII в. только около 8% фермерских хозяйств относились к манорам⁹. Кроме того, уникальное распространение мелкого производства в де­ревнях означало, что показатель коммерциализации в сельском хозяй­стве был, вероятно, самым низким на континенте. Натуральное хозяй­ство преобладало на огромных территориях страны до такой степени, что еще в 1570-е гг. всего 6% королевских доходов — налогов и повинно­стей — собирались деньгами, в то время как большинство государствен­ных чиновников получали вознаграждение в натуральной форме¹⁰. В условиях, когда температура денежно-кредитного обмена была все еще субарктической, не существовало никакой возможности для расцвета го­родской экономики. Шведские города были немногочисленны и слабы, большинство из них основаны и заселены немцами; внешняя торговля оставалась фактически монополией ганзейских торговцев. На первый взгляд, такая конфигурация кажется особенно неблагоприятной для

® См., например: HecksherЕ.An Economic History of Sweden. Cambridge, 1954. P. 36-38; Roberts M. Introduction //Andersson I. A History of Sweden. London, 1956. P 5 (мнение, высказанное в предисловии, противоречит, однако, самой книге; см.: Р 43-44).

9 См. Roberts М.Gustavus Adolphus, Vol. II. P 152.

10 См. Ibid. P44.

внезапного и успешного появления современного Абсолютизма. Како­во же объяснение исторического успеха государства Ваза?

Ответ на этот вопрос приводит нас в центр особенностей шведского абсолютизма. Централизация королевской власти в XVI-XVII вв. не была ответом на кризис крепостничества и распад манориальной систе­мы вследствие товарного обмена и социального расслоения в деревне. Не была она и отражением роста местного торгового капитала и город­ской экономики. Ее первоначальный импульс был получен извне; опас­ность жесткого датского господства мобилизовала шведское дворянство под руководством Густава I, а капитал Любека финансировал его войну против Христиана II. Однако не кризис 1520-х гг. создал фундаменталь­ную матрицу шведского абсолютизма: ее надо искать в треугольнике от­ношений классовых сил внутри страны. Основная и решающая модель социальной структуры может для наших целей быть суммирована в крат­кой формуле. Типичным западным сочетанием в период раннего Ново­го времени был аристократический абсолютизм, поднявшийся на соци­альных основах некрепостного крестьянства и влиятельных городов; типичным восточным сочетанием был аристократический абсолютизм, построенный на основе крепостного крестьянства и порабощенных го­родов. Шведский абсолютизм, наоборот, был построен на уникальной базе, потому что—по историческим причинам, отмеченным ранее,—он объединил свободных крестьян и никчемные города: другими словами, он сочетал две «противоречащие» переменные поперек основного раз­деления континента. В подавляюще сельских обществах того времени первая составляющая особой шведской комбинации - лично свободное крестьянство было «доминантой» и обеспечивало основное сходство шведской истории, несмотря на весьма отличную отправную точку, с За­падной, а не Восточной Европой. Однако второй составляющей—незна­чительности городов, бывшего одним из результатов наличия сильно­го жизнеспособного крестьянского сектора, из которого никогда не вы­качивались излишки обычными феодальными механизмами, оказалось достаточно, чтобы придать новорожденной государственной структуре шведской монархии ее отличительную особенность. Ибо знать, в одном смысле бывшая гораздо менее всесильной в деревне, чем ее партнеры где-либо в Западной Европе, была также значительно меньше объектив­но ограничена присутствием городской буржуазии. Маловероятно, что­бы можно было полностью перевернуть положение крестьянства, ибо баланс социальных сил в сельской экономике имел слишком сильные противовесы против насильственного закрепощения. Глубокие корни и широкое распространение независимой крестьянской собственности делали его невыполнимым, особенно постольку, поскольку сама широта этого сектора уменьшала количество знати за его пределами до исклю­

чительно низкого уровня. Всегда надо помнить, что шведская аристокра­тия в течение первого столетия правления Ваза была очень маленьким классом по любым европейским стандартам. Так, к ібіі г. она насчитыва­ла около 400-500 семей, при численности населения в і миллион 300 ты­сяч человек. Однако по меньшей мере от УТ до ⅜из них были скромны­ми провинциалами (кпараг), с доходами мало отличавшимися от доходов преуспевающих крестьян. Когда Густав Адольф в 1626 г., утвердил «закон Рыцарского дома» (Riddarhusordning),чтобы юридически установить гра­ницы сословия, только 126 семей соответствовали всем его критериям¹¹. Из них примерно 25-30 семей составляли внутренний круг магнатов, ко­торые традиционно поставляли канцлеров Рада (rad).«Критическая мас­са» шведской аристократии в ту эпоху была всегда структурно- недоста­точной для лобовой атаки на крестьянство. В то же время не существова­ло какого-либо бюргерского вызова их монополии политической власти. Шведский общественный порядок был, необычайно стабильным до тех пор, пока внешние причины не начали воздействовать на него.

Именно это давление ускорило первоначальный подъем династии Ваза. С этого момента значение приобрела другая особенность швед­ской ситуации. Там никогда не существовало четкой феодальной иерар­хии внутри аристократии в период Средневековья, с полномасштабным раздроблением суверенитета, не было и пожалованных поместий. Си­стема феодов сама по себе была запоздалой и несовершенной. Поэтому ни территориальные властители, ни феодальный сепаратизм континен­тального типа не развились в этой стране. Только потому, что вассаль­ная система была недавней и относительно поверхностной, она не ста­ла причиной регионального разделения среди маленькой шведской ари­стократии. Никакая раскольническая сила не создавала препятствий для единой монархии, напротив, первым реальным появлением раскола стало, на деле, само ее создание: Густав Ваза в завещании оставил своим младшим сыновьям герцогские уделы Финляндии—Остерготланд и Сон- дерманланд, исчезнувшие в следующем столетии^. В результате внут­ренняя необходимость централизованного абсолютизма не была велика

n Roberts М.Gustavus Adolphus. Vol. II. Р. 57. Общее число населения сверх того включает Финляндию: в самой Швеции в тот период жило около 900 тысяч чел.

і²Раздел страны в последние минуты жизни Густава Ваза путем создания этих опасных уделов, после королевской централизации на протяжении целой жизни, отражает типично феодальную черту многих первопроходцев евро­пейского абсолютизма. Его можно сравнить с еще более резкими инструкция­ми по разделу владений Гогенцоллернов, оставленными в завещании само­го Великого Электора, главного архитектора единого Прусского государства. Династическое наследие, с точки зрения этих правителей, всегда было потен­циально делимым.

в Швеции, поскольку ослабление крестьянства не было реальной зада­чей, а контроль над городами не представлял затруднений, хотя препят­ствия для абсолютизма внутри правящего земельного класса также были не очень большими. Маленькая и компактная аристократия относитель­но легко могла приспособиться к централизованной монархии. Расслаб­ленный характер положения основного класса, который лежал в осно­ве шведского абсолютизма и определял его форму и эволюцию, был очевидным во вспомогательной роли, которую играла в нем сословная система. С одной стороны, риксдаг политически был уникален наличи­ем отдельного крестьянского сословия в рамках четырехкуриальной си­стемы: не существовало никаких параллелей этому в какой-либо другой крупной стране Европы. С другой стороны, риксдаг в целом и крестьян­ские делегаты прежде всего представляли собой удивительно пассивную силу на протяжении всей этой эпохи, лишенную законодательной ини­циативы и непреклонности в отношении королевских запросов. Госуда­ри Ваза действительно столь часто обращались за помощью в риксдаг, что их правление безо всякого парадокса было описано как воплощение «парламентского абсолютизма»; поскольку каждое важное увеличение королевской силы, от конфискации Густавом I церковных земель в 1527 г. до прокламации Карла XI о божественном праве в 1680 г., было торже­ственно принято лояльной ассамблеей. Аристократическое сопротивле­ние монархии почти всегда было сконцентрировано в Раде, прямом по­томке средневекового королевского суда (curiaRegis),а не в риксдаге, где правящий суверен мог обычно манипулировать незнатными членами, если конфликт между ними возобновлялся¹³. Риксдаг, на первый взгляд смелый институт для своего времени, был фактически замечательно без­вредным. Монархия не встречала затруднений, используя его для своих политических целей в тот период. Другое дополнительное отражение той же самой общественной ситуации, подчеркивающее послушание со­словий, можно обнаружить в армии. Именно существование независи­мого крестьянства позволило Шведскому государству иметь призывную армию—единственную в Европе эпохи Ренессанса. Густав Ваза, декретом 1544 г. создавший систему сельской воинской повинности (utskrivning), не рисковал вооружить жакерию, потому что солдаты, призванные та­ким образом, не были крепостными: их юридическое и материальное состояние было совместимо с лояльностью в боевой обстановке.

Остается под вопросом, как шведский абсолютизм приобрел не про­сто политико-идеологические снаряжение, но и экономические и воен­ные ресурсы необходимые для участия в европейских делах, при собст-

венном населении не более чем goo тысяч человек в начале XVII в. Здесь общий закон, в соответствии с которым жизнеспособный абсолютизм нуждается в значительном уровне монетизации, не мог быть обойден. Натуральное хозяйство, казалось, препятствовало этому. В Швеции, од­нако, был один важный анклав товарного производства, чьи непропор­циональные доходы компенсировали недостаточную коммерциализа­цию сельского хозяйства и обеспечивали благосостояние государства Ваза в фазе внешней экспансии. Это было минеральное изобилие же­лезных и медных месторождений Бергслагена. Горная добыча всюду за­нимала особое место в переходных экономиках Европы раннего Нового времени: она не только представляла в течение долго времени крупней­шую концентрацию рабочих на предприятии одной формы, но всегда была точкой опоры денежной экономики путем ее снабжения драгоцен­ными металлами, без ее обязательного вовлечения в сложный произ­водственный процесс или рыночный спрос. Более того, традиция ко­ролевских прав на недра в феодальной Европе означала, что она часто была в той или иной мере собственностью князей. Шведские медные и железные руды могут, сравниться с испанским серебром и золотом в своем воздействии на местный абсолютизм. Оба позволили сущест­вовать комбинации сильного и агрессивного государства с социальной формацией, не имеющей ни большого аграрного богатства, ни коммер­ческого динамизма: Швеция была, конечно, в этом плане, куда более скудной, чем Испания. Расцвет медного бума в Швеции был фактически напрямую связан с обвалом серебряной валюты в Кастилии. Именно вы­пуск нового медного веллона Лермой во время девальвации 1599 г. соз­дал повышенный международный спрос на продукцию «медной горы» — Коппарберга в Фалуне. Густав Адольф наложил большие королевские пошлины на медные шахты, организовал королевскую экспортную ком­панию, чтобы монополизировать поставку и установить уровень цен, и получил огромные голландские кредиты на свои войны под залог сво­их минеральных активов. Несмотря на то что чеканка веллона была пре­кращена в 1626 г., Швеция фактически продолжала обладать медной мо­нополией в Европе. Тем временем железная промышленность посте­пенно прогрессировала, увеличив производительность в 5 раз к концу XVII в., составив половину всего экспорта^[189]. Кроме того, и медь, и желе­зо были не только прямыми источниками денежного дохода для абсолю­тистского государства: но и обязательными материалами для его воен­ной промышленности. Бронзовое орудие оставалось главным оружием артиллерии той эпохи, так как все остальные типы вооружения требо­вали высококачественного железа. С приездом легендарного валлонско­

го предпринимателя Луиса Де-Геера в 1620-е гг. Швеция стала обладате­лем одним из крупнейших военных комплексов в Европе. Шахты удач­но снабжали шведский абсолютизм как финансовой, так и военной со­ставляющими, необходимыми для его броска через Балтику. Прусские пошлины, немецкие трофеи и французские субсидии составляли его во­енный бюджет на протяжении Тридцатилетней войны и сделали воз­можным привлечение огромного числа наемников, которые в конечном счете наводнили собой шведские экспедиционные войска^[190][191].

Созданная Империя оказалась, в отличие от испанских владений в Ев­ропе, достаточно выгодной с рациональной точки зрения. Балтийские провинции, в особенности, приносили существенные налоговые сбо­ры от зерновых поставок в Швецию, с огромным суммарными излиш­ками, остававшимися после вычета местных трат. Их доля в общих коро­левских доходах составляла более Уз бюджета в 1699 г?⁶ Кроме того, швед­ское дворянство получало обширные поместья в завоеванной Ливонии, где сельское хозяйство имело гораздо большее сходство с манориаль­ной моделью, чем на родине. Заморские ветви аристократии, в свою оче­редь, играли важную роль в укомплектовании дорогой военной машины шведской имперской экспансии: в начале XVIII в. каждый третий офицер Карла XII в его польской и русской кампаниях был выходцем из Балтий­ских провинций. Шведский абсолютизм действительно, функциониро­вал наиболее гладко во время фаз внешней агрессивной экспансии: так было в период господства королей-генералиссимусов — Густава Адольфа, Карла X и в начале правления Карла XII, когда гармония между монархи­ей и дворянством была наибольшей. Но внешние успехи шведского абсо­лютизма никогда в полной мере не отменяли его внутренних слабостей. Он страдал от фундаментального недостатка цели из-за сравнительно спо­койной классовой конфигурации в самой Швеции. Таким образом, он всегда оставался «факультативной» формой правления для самого дво­рянского класса. В слабых социальных условиях абсолютизму не хватало давления со стороны жизненной классовой необходимости. Отсюда лю­бопытная маятниковая эволюция шведского абсолютизма, отличающая­ся от любой другой в Европе. Вместо движения через первоначальные серьезные противоречия к окончательной стабилизации и спокойной

интеграции аристократии, что было, как мы видели, обычной эволюци­ей, в Швеции абсолютная монархия испытывала возобновляющиеся от­ступления в периоды королевского несовершеннолетия, и все же, не ме­нее периодически, восстанавливала потерянные позиции: дворянские хартии ібп, 1632 и 1720 гг., ограничивавшие королевскую власть, сменя­лись возрождением абсолютистской власти в 1620-х, 1680-х и 1772-1789 гг.^[192]Что поразительно в этих колебаниях—та относительная легкость, с кото­рой аристократия приспосабливалась к обеим формам государственного устройства—самодержавной или представительной. В течение всех трех столетий своего существования шведский абсолютизм претерпевал ча­стые институциональные рецидивы, но никогда не испытывал настоя­щего политического аристократического переворота, направленного против него, сравнимого с теми, что имели место в Испании, Франции и Англии, - только потому, что внутри страны шведское государство было, в некоторой степени, факультативным с точки зрения правящего клас­са, аристократия могла менять свое государственное устройство вперед и назад без чрезмерных эмоций и неудобств. История Швеции с момента смерти Густава Адольфа в 1632 г. до путча Густава III в 1789 г. является, в зна­чительной степени, историей последовательных приспособлений знати.

Естественно, разделение и конфликты внутри самой знати были од­ними из центральных регуляторов этих последовательных изменений. Так, форма правления, навязанная Оксеншерной после Лютцена, си­стематизировала магнатское правление в Раде (теперь укомплектован­ное его родственниками) в период регентства 1632-1644 гг. Канцлеру ско­ро пришлось столкнуться со стратегическими поражениями в Германии: за победой Империи у Нордлингена в 1634 г. последовало дезертирство большинства протестантских князей в 1635 г., в то время как прибыль­ные прусские пошлины, важные для шведских военных усилий, теперь потеряли силу по договору. Шведских налоговых доходов хватало только на поддержку балтийских военно-морских сил, утроенных (до 90 кораб­лей) Густавом Адольфом, и на внутреннюю оборону. Французские субси­дии стали, впредь, необходимыми для продолжения Стокгольмом борь­бы: в 1641 г. они составляли до трети внутреннего дохода государства^[193]. Кампании в Германии во второй половине Тридцатилетней войны, ко­гда военные действия проводились значительно меньшими армиями, чем

огромные массы, собранные у Брейтенфельда и Лютцена, финансирова­лись иностранными дотациями или займами и безжалостными реквизи­циями полевых командиров. В1643 г. Оксеншерна направил Торстенсона, лучшего шведского генерала, против Дании, во фланговую кампанию. Ис­ход этого удара был удовлетворительным: провинциальные завоевания вдоль норвежской границы и островные базы на Балтике, завершившие эпоху датского контроля обеих сторон пролива Зунд. На другом театре во­енных действий шведские войска достигли Праги, когда в 1648 г. был вос­становлен мир. Вестфальский мирный договор освятил международное положение Швеции как победителя, совместно с Францией, в длитель­ном противостоянии в Германии. Государство Ваза приобрело Западную Померанию и Бремен на территории самой Германии и контроль над устьями Эльбы, Одера и Везера—трех великих рек Северной Германии.

Тем не менее вступление на престол Кристины в 1644 г. формально привело к политическому утверждению королевской власти: но оно было использовано легкомысленной королевой, чтобы осыпать титула­ми и землей верхний слой аристократии и толпу военно-бюрократиче­ских авантюристов, привлекавшихся на шведскую службу во время Три­дцатилетней войны. Кристина в 6 раз увеличила число графов и баро­нов на высших постах в Рыцарском доме и удвоила количество дворян двух низших рангов. Впервые шведское дворянство приобрело значи­тельную численную силу, привлеченную в основном из-за границы: бо­лее половины аристократии к 1700 г. имели иностранное происхожде­ние^[194]. Кроме того, поощряемая Оксеншерной, который добивался пере­вода традиционных государственных натуральных доходов в надежные потоки наличности, монархия отчуждала королевские земли и налоги в огромных масштабах в пользу своих элитных чиновников и слуг: об­щая территория дворянских земель в Швеции удвоилась в 1611-1652 гг., в то время как государственные доходы в период правления Кристины пропорционально падали^[195]. Отчуждение налоговых выплат свободных крестьян в пользу частных землевладельцев угрожало поставить послед­них в полную зависимость от них. Но именно враждебность со стороны низшего дворянства, которое не получало выгод от безвозмездного рас­точительства королевы гарантировала, что этот переворот в имущест­венной модели Швеции будет кратковременным.

В 1654 г. Кристина отреклась от престола, чтобы принять католиче­ство после заранее спланированной передачи власти своему кузену. Но­

вый правитель Карл X немедленно вновь запустил шведский экспансио­низм, начав варварское наступление в Польше в 1655 г. Отрезав русские авангарды на Востоке и рассеивая польские армии, шведские экспеди­ционные силы в быстрой последовательности взяли Познань, Варшаву и Краков; Восточная Пруссия была официально провозглашена швед­ским феодальным владением, была присоединена к Швеции и Литва. Голландские действия на море и польское возрождение ослабили хватку этого завоевания; однако только прямая датская атака на Швецию в тыл короля прекратила оккупацию Польши. Быстро возвратив свои войска назад через Померанию, Карл X двинулся на Копенгаген и вывел Данию из войны. Победа на Зунде принесла аннексию Скании. Возобновив­шиеся военные действия, закреплявшие шведский контроль над ворота­ми в Балтику, были сорваны голландской интервенцией. Смерть Карла X в 1660 г. положила конец и авантюре в Польше, и конфликту в Дании. Другое магнатское регентство последовало в период несовершенноле­тия наследника в 1660-1672 гг., под руководством канцлера Делагарди. Королевские планы возвращения отчужденных доходов, задуманные Карлом X до его безрассудных заморских кампаний, были отложены: пе­реходное правительство высшей аристократии продолжало продавать собственность монархии, ведя в то же время спокойную внешнюю по­литику. Существенно, что именно в течение этого десятилетия впервые в шведской истории были введены в действие манориальные кодексы (gardsratt),давшие землевладельцам частную юрисдикцию над их собст­венным крестьянством^[196][197]. Вспышка большой европейской войны, начав­шаяся с нападения Людовика XIV на Голландию, в конечном счете прину­дила этот режим, как французского союзника и клиента, к вялому отвле­кающему внимание конфликту с Бранденбургом в 1674 г. Военная неудача в Германии дискредитировала камарилью Делагарди и проложила путь для драматического восстановления власти монархии при новом сувере­не, который достиг совершеннолетия в период войн.

В1680 г. Карл XI использовал риксдаг, чтобы отменить традиционные привилегии Рада и вернуть отчужденные земли и доходы династии, опи­раясь на поддержку низшего джентри. Королевские «сокращения» имели очень большой масштаб: Восемьдесят процентов всех отчужденных по­местий были возвращены монархии без компенсаций, и доля обрабаты­ваемых земель, принадлежавших знати в Швеции, уменьшилась вдвое22.

Создание новой свободной от налогов собственности было запрещено. Территориальные графства и баронства были ликвидированы. «Сокра­щения» были претворены с особой тщательностью в заморских владени­ях. Они не влияли на манориальную консолидацию внутри аристократи­ческих держаний; их окончательный результат должен был восстановить status quo anteи привести к такому распределению аграрной собственно­сти, которое преобладало в начале столетия²³. Государственные доходы, перераспределенные в соответствии с этой программой за счет магнат­ской страты, были, в дальнейшем, увеличены путем высокого налогооб­ложения крестьянства. Риксдаг покорно согласился с беспрецедентным увеличением личной власти Карла XI, которая сопутствовала сокраще­ниям, отказываясь фактически от всех прав контроля и сдерживания его правительства. Карл XI использовал свое положение, чтобы рефор­мировать армию, сажая солдат-крестьян на особо выделенные земли, - так называемая индельта (indelningsυerket)или распределительная систе­ма, освобождала казначейство от выплат денежного содержания армии дома. Постоянная военная организация была увеличена до 63 тысяч чело­век в 1680-х гг., из которых треть составляли профессиональные подраз­деления, размещенные за границей. Флот постоянно укреплялся как для стратегических, так и коммерческих целей. Бюрократия, в которую низ­шее дворянство имело теперь равный доступ, была обученной и рацио­нализированной. Скания и Ливония были подвержены усиленной цент­рализации и «шведификации»2⁴. Расширение королевских полномочий

королевской и 31% принадлежало платящим налоги крестьянам. Сокращения увеличили доходы монархии, приблизительно, до г млн далеров в год в конце правления; Уз этого увеличения были получены от возвращенных земель в заморских провинциях.

23 Драматические перипетии отчуждений и возвращений шведского королевского наследия в середине XVII в., которые за короткий промежуток перегруппирова­ли всю имущественную модель страны, в общем, интерпретируются как знак глу­бокой социальной борьбы за землю, в которой шведское крестьянство было, бла­годаря сокращениям, спасено от «ливонского крепостничества». Очень слож­но принять эту точку зрения, несмотря на то что она широко распространена. Корни этой интерлюдии слишком явно связаны с личными прихотями Кристи­ны. Ее опрометчивые дары были сделаны в мирное время и не соответствова­ли объективным нуждам монархии; и при этом они не были результатом како­го-либо неоспоримого коллективного движения или требования со стороны дво­рянства. Полученные без усилий со стороны высшей аристократии, они были ею оставлены без сопротивления. Не было какой-либо классовой конфронта­ции на земле важностью соизмеримой с формально вовлеченными интереса­ми. Можно предположить, что для уничтожения свобод шведского крестьянства потребовалось бы куда больше, чем безответственная королевская щедрость.

24 Rosen J. Scandinavia and the Baltic. P. 5^,35-537∙

завершилось к последнему десятилетию правления: в 1693 г. риксдаг за­кончил свое существование, приняв неискреннюю резолюцию, провоз­глашавшую божественное право короля на абсолютную власть над своим королевством, как божьего помазанника и представителя. Карл XI, как и Фридрих Вильгельм I Прусский, бережливый и осторожный правитель за рубежом, не терпел оппозиции своей воле внутри страны.

Лучшим свидетельством его работы было удивительное правле­ние его сына Карла XII, который превзошел своего отца в самодержав­ной власти, которая идеологически возвещалась со дня его воцарения в 1697 г. Последний из королей-воинов династии Ваза, он мог провести 18 лет за границей, 9 из них в турецком плену, и при этом ни разу в его от­сутствие гражданская администрация его страны не столкнулась с серь­езным вызовом его власти. Сомнительно, чтобы любой другой совре­менный ему правитель мог быть настолько уверенным в своем наследии. В действительности, фактически все правление Карла XII заняла его длительная одиссея в Восточной Европе, в период Великой Северной войны. К 1700 г. шведская имперская система на Балтике достигла часа расплаты. Несмотря на безжалостную административную перестройку империи, проведенную Карлом XI, ее демографическая и экономиче­ская базы были слишком малы, чтобы поддерживать расширение в усло­виях объединенной вражды ее соседей и конкурентов. Население удвои­лось за счет заграничных владений от 1,5 миллиона до примерно 3 мил­лионов человек; при Карле XII ее человеческие ресурсы и финансовые резервы позволили максимальную мобилизацию около по тысяч солдат (включая иностранных наемников), из которых меньше половины мог­ли участвовать в его главных наступательных кампаниях^[198]. Кроме того, централизация Ваза спровоцировала исключительно сильную ответную реакцию среди полугерманского дворянства Балтийских провинций, которые особенно страдали от королевских рекламаций предыдущего правления. Опыт Каталонии и Шотландии теперь должен был быть по­вторен в Ливонии. К 1699 г. Дания, Саксония, Польша и Россия высту­пили против Швеции: сигнал к войне был дан сепаратистским восста­нием в Латвии, которое возглавили местные дворяне, требовавшие объ­единения с Польшей. Карл XII сначала ударил по Дании и быстро нанес ей поражение с помощью англо-голландских военно-морских сил; затем по России, где немногочисленные шведские полки уничтожили армию Петра I под Нарвой, затем по Польше, где Август II был изгнан из стра­ны после тяжелого сражения и на трон посажен выдвинутый Швецией принц; и, наконец, по Саксонии, которая была беспощадно оккупирова­

на и разграблена. После этого кругового военного похода вокруг Балти­ки, шведская армия была брошена вглубь Украины для соединения с за­порожскими казаками и похода на Москву^[199]. Тем не менее, российский абсолютизм Петра I теперь мог более чем на равных тягаться с колон­нами Карла XII: у Полтавы и Переволочны в 1709 г. шведская империя была уничтожена в самой дальней исторической точке своего военного проникновения на восток. Десятилетие спустя Великая Северная война закончилась шведским банкротством и потерей Ингрии, Карелии, Ли­вонии, Западной Померании и Бремена.

Имперская автократия Карла XII исчезла вместе с ним. Несмотря на бедствия Великой Северной войны, закончившиеся смертью коро­ля, среди оспариваемого наследства, знать ловко спроектировала кон­ституционную систему, которая оставила сословиям политическое вер­ховенство, а монархию временно свела к нулю. «Эра Свобод» (1720-1772) установила режим коррумпированного аристократического парламен­таризма, разделенного фракционными конфликтами между партиями «Шляп» и «Колпаков», которые управлялись в свою очередь дворянской бюрократией и стабилизировались английскими, французскими и рус­скими взятками и дотациями. Новый порядок больше не был магнат­ским: масса средней и низшей аристократии, которая господствовала на государственной службе и в армии, все более и более переделыва­ла его под себя. Трехразрядное деление внутри дворянского сословия было отменено. Социальные и экономические привилегии аристокра­тии в целом ревниво оберегались: доступ для простого человека к дво­рянским землям или браки были запрещены. Риксдаг, из ключевого Тай­ного комитета которого были исключены крестьянские представители, стал формальным центром конституциональной политики, в то время как ее реальная арена находилась в Рыцарском доме27 Фактически уве­

личение социальных волнений против дворянских привилегий среди низшего духовенства, небольших городов и крестьянства грозило раз­рушением узкого круга привилегированных лиц внутри этой системы. Программа партии «молодых колпаков» в 1760-х гг., даже связанная с не­популярной дефляцией в экономике, показала поднимавшийся поток плебейского недовольства. Аристократическая тревога по поводу вызо­ва «снизу», таким образом, стала причиной окончательного резкого от­каза от парламентаризма. Вступление на престол Густава III дало сигнал аристократии вновь сплотиться под абсолютистской формулой: коро­левский путч был мягко проведен с помощью гвардии и благодаря по­пустительству бюрократии. Риксдаг должным образом освятил новую конституцию, вновь вернув полномочия монархической власти, хотя, первоначально, и без полного восстановления абсолютизма Карла XI или XII. Новый монарх, тем не менее, энергично продолжал двигаться к просвещенному деспотизму XVIII в., обновляя администрацию и при­сваивая себе все больше и больше произвольной власти. Когда дворян­ство попыталось сопротивляться этой тенденции, Густав III провел че­рез риксдаг чрезвычайный «Акт соединения и безопасности», который восстановил бескомпромиссный абсолютизм в 1789 г. Чтобы достичь ре­зультатов, король вынужден был пообещать низшим сословиям доступ к гражданской службе и судебной власти, право покупать дворянские земли и выполнить другие эгалитарные требования. В итоге послед­ние часы шведского абсолютизма проживались в аномальной атмосфе­ре «карьеры, открытой для талантов» и сокращения привилегий дво­рянства. Политический смысл существования абсолютной монархии, потерял свои основания, что было несомненным знаком приближаю­щегося конца. В последней причудливой смене ролей «радикальный» самодержец стал наиболее жарким европейским сторонником контрре­волюционной интервенции против Французской революции, в то вре­мя как недовольные дворяне приняли республиканские идеалы прав че­ловека. В 1792 г. Густав был убит инакомыслящим офицером-аристокра­том. Исторический недостаток целей шведского абсолютизма никогда не был более очевидным, чем в этот странный кульминационный мо­мент. В конце концов факультативное государство завершило свое суще­ствование в непредвиденных обстоятельствах.