ИТАЛИЯ

Абсолютистское государство возникло в эпоху Ренессанса. Значительная часть используемых им методов—как административных, так и диплома­тических—впервые появились в Италии. Поэтому неизбежно возникает вопрос: почему сама Италии так и не стала национальным абсолютист­ским государством? Понятно, конечно, что универсалистские средне­вековые институты папства и Империи сдерживали развитие обычной территориальной монархии в Италии и Германии.

Император располагал возможностями для реализации своих проек­тов. Южная Италия была той частью Западной Европы, в которой пира­мидальная феодальная иерархия, внедренная норманнами, соединилась с наследием византийского имперского самодержавия. Королевство Си­цилия попало в тяжелое положение в последние годы норманнского правления, когда местные бароны взяли власть и королевские полно­мочия в провинциях.

у знати, наследование феодальных владений было передано под монар­хический надзор, раздача земель королевского домена была отменена, а феодальный оброк на содержание морского флота был восстановлен^[146]. Законы Капуи были установлены с помощью меча; они были дополне­ны десятилетие спустя в Мельфийских конституциях 1231 г, которые ко­дифицировали правовую и административную систему королевства, по­давив последние остатки городской автономии и крепко прижав цер­ковных магнатов. Знать, прелаты и города были подчинены монарху с помощью сложной бюрократической системы, включавшей корпус ко­ролевских юстициариев, которые исполняли роль специальных уполно­моченных и судей в провинциях, работавших с письменными документа­ми,—официальные должностные лица, подвергавшиеся периодической ротации, чтобы предотвратить их сращивание с местными сеньори­альными интересами^[147]. Число замков было увеличено, чтобы наводить страх на мятежные города и лордов. Мусульманское население западной Сицилии, которое до тех пор держалось в горах, являясь постоянной «занозой в боку» Норманнского государства, было покорено и переселе­но в Апулию: так появилась арабская колония в Лучере, впредь снабжав­шая Фридриха уникальными профессиональными исламскими отряда­ми для его кампаний в Италии. В экономическом плане Королевство было не менее рационально организованным. Были отменены внутрен­ние пошлины и введена жесткая таможенная служба. Государственный контроль над внешней торговлей зерном позволял получать огромные прибыли от земель короны, бывшей крупнейшим на Сицилии произво­дителем пшеницы. Важные торговые монополии и более регулярные земельные налоги приносили существенные финансовые доходы; был даже отчеканен запас золотых монет^[148].

Требуя всю Италию в качестве своего наследия и призвав большин­ство разрозненных феодалов севера на свою сторону, император захва­тил Марке и вторгся в Ломбардию. На короткий период его амбиции, ка­залось, были на грани реализации: в 1239-1240 гг. Фридрих создал проект будущего административного устройства Италии как единого королев­ского государства, разделенного на провинции, управляемые генераль­ными викариями (vicars-generals)и генерал-капитанами (captains-generals), аналогичными сицилийским юстициариям, назначаемым императором

из его апулийского окружения⁴. Превратности войны не допустили ста­билизации этой структуры, но ее логика была безошибочной. Даже по­следние неудачи и смерть императора не уничтожили дело Гибеллина. Его сын Манфред, незаконнорожденный и не имевший императорско­го титула, вскоре смог возобновить стратегическое доминирование Го- генштауфенов на полуострове, разбив флорентийских гвельфов при Монтаперти; несколько лет спустя его армии угрожали захватом самому Папе Римскому у Орвьето, предвосхищая будущее нападение французов на Ананьи. И все же временные успехи династии оказались иллюзорны­ми; в длительных войнах гвельфов и гибеллинов линия Гогенштауфенов в конечном счете была побеждена.

Папство формально стало победителем в этом споре, оркестрируя борьбу против имперского «антихриста» и его потомков. Но идеологи­ческая и дипломатическая роль следующих Пап — Александра III, Ин­нокентия IV, Урбана IV—в атаках на власть Гогенштауфенов в Италии никогда не соответствовала реальной политической и военной силе папства. На протяжении долгого времени папский престол испытывал недостаток даже в скромных административных ресурсах, которые были у средневековых княжеств: только в XII в., после борьбы за инвеституру с Империей в Германии, папство приобрело нормальную судебную ма­шину, сопоставимую с существовавшей в светских государствах той эпо­хи, во главе с конституционной Римской курией⁵.

* Kantorowicz Е.Frederick the Second. Р. 487-491.

5 Barraclough G. The Mediaeval Papacy. London, 1958. P. 93-100. ^β Ibid. P 120-126.

и Марке энергично сопротивлялись папскому вмешательству в их управ­ление, в то время как сам город Рим часто становился источником про­блем и нелояльности^[149]. Не было создано жизнеспособной бюрократии для управления Папским государством, внутреннее состояние которо­го на протяжении длительного периода отличалось нестабильностью и анархией. Налоговые поступления от Патримония Св. Петра состав­ляли всего лишь ю% от общего дохода папства; стоимость его поддержа­ния и защиты была на протяжении большей части времени значитель­но больше, чем доходы, которые он приносил. Военная служба, кото­рой были обязаны вассальные Папе города и территории, была также недостаточна для обеспечения оборонных нужд^[150]. С финансовой и во­енной точек зрения Папское государство, в качестве итальянского кня­жества, не могло поддерживать свое существование.

Основная причина неудачи движения Гогенштауфенов по объедине­нию полуострова лежала в другой плоскости — в решающем экономиче­ском и социальном превосходстве Северной Италии, численность на­селения которой вдвое превышала население Юга и где находилось по­давляющее большинство городских центров торговли. В Королевстве Сицилия было всего три города с населением более 20 тысяч жителей, а на Севере таких городов было более го^[151]. Экспорт зерна, составляв­ший основу благосостояния Юга, на самом деле, был косвенным призна­ком коммерческого господства Севера. Именно процветающие комму­ны Ломбардии, Лигурии и Тосканы импортировали зерно в результате развитого там разделения труда и концентрации населения, в то вре­мя как излишки в Меццоджорно были, наоборот, признаком слабозасе­ленной сельской местности. Таким образом, ресурсы коммун, хотя они часто были разделены, всегда были значительно больше тех, которые император был в состоянии мобилизовать в Италии, и в то же время самому их существованию как автономных городов-республик угрожа­ла перспектива создания единой островной монархии. Первая попыт­ка Гогенштауфенов установить имперский суверенитет в Италии, напа­дение Фридриха I, перешедшего Альпы со стороны Германии в XII в, была блестяще отражена Ломбардской лигой. Эта великая победа была одержана ее городским народным ополчением над армией Барбарос­сы у Леньяно в ибо г. С перемещением династической основы власти

Гогенштауфенов из Германии на Сицилию и насаждением централизо­ванной монархии Фридриха II в землях Южной Италии соответственно возросла опасность королевского и сеньориального поглощения ком­мун. И вновь города Ломбардии, ведомые Миланом, остановили про­движение императора на севере, несмотря на поддержку с флангов его феодальных союзников Савойи и Венеции. После его смерти восстанов­ленные Манфредом позиции гибеллинов наиболее эффективно были оспорены в Тоскане.

Города Севера и Центра были предоставлены самостоятельному по­литическому и культурному развитию. Одновременное ослабление Им­перии и папства сделали Италию слабым звеном западного феодализма;

с середины XIV до середины XVI в. города между Альпами и Тибром об­общили революционный исторический опыт, который получил назва­ние Ренессанса — возрождения классической цивилизации античности, после промежуточного периода темного «Средневековья». Радикаль­ный разворот во времени, содержавшийся в этом определении, проти­воречивший любой эволюционной и религиозной хронологии, обеспе­чил основу категориальных структур европейской историографии: эпо­ха, которую потомки рассматривали как основную линию, отделяющую от прошлого, сама провела границы, которые отделили ее от предшест­вовавшей ей, и разграничила отдаленное прошлое и непосредственное, что было ее уникальным культурным достижением. До тех пор не суще­ствовало никакого ощущения дистанции между Средневековьем и ан­тичностью; оно всегда рассматривало классическую эпоху, как свое соб­ственное продление в прошлое, в еще не спасенный, дохристианский мир. Ренессанс открыл себя вместе с новым, интенсивным осознанием разрыва и утраты^[153]. Античность была в далеком прошлом, отрезанной от современности мраком Средних веков, и все же была значительно развитее, чем грубое варварство, которое преобладало все последующие столетия. На пороге новой эпохи Петрарка воззвал к будущему: «Лег­кий сон забвения не будет длиться вечно: после того как темнота рас­сеется, наши внуки вернутся в чистое сияние прошлого». Острое осо­

знание длительного слома и отступления, случившегося после паде­ния Рима, смешалось с твердым намерением вновь достичь образцовых стандартов древних. Восстановление античного мира было обновлен­ным идеалом нового времени. Итальянский Ренессанс, таким образом, явился временем сознательного возрождения и имитации одной циви­лизацией другой, в широком спектре проявлений общественной и куль­турной жизни, у которого не было примера и продолжения в истории. Римское право и римские магистраты уже всплыли из забвения в позд­них средневековых коммунах: римская собственность оставила свою пе­чать на всех экономических связях городов Италии, в то же время лати­низированные консулы сменили епископальную администрацию в ка­честве правителей. Плебейские трибуны вскоре стали образцом для «народных капитанов» в итальянских городах. Появление Ренессанса принесло с собой новые науки—археологию, эпиграфику и критику тек­стов для освещения классического прошлого; однако внезапно эти под­ходы расширились до подражания античности в невероятных, взрыво­опасных масштабах. Архитектура, живопись, скульптура, поэзия, исто­рия, философия, политическая и военная теория соперничали в том, чтобы возвратить свободу или красоту работе, однажды отправленной в забвение. Церкви, построенные Альберти, стали результатом изуче­ния им Витрувия; Мантена рисовал, подражая Апеллесу; Пьеро ди Кози­мо писал триптихи, вдохновленный Овидием, оды Петрарки опирались на Горация; Гвиччардини учился иронии у Тацита; спиритуализм Фичи- но происходил от Плотина; беседы Макиавелли были комментариями к Ливию, а его диалоги о войне—обращением к Вегетию.

Цивилизация Возрождения в Италии была настолько яркой и жиз­ненной, что до сих пор кажется истинным повторением античности. Их общие исторические установки, опирающиеся на систему городов- государств, обеспечивали объективную основу для иллюзий о перево­площении. Параллели между расцветом городов в период классической античности и в эпоху итальянского Ренессанса впечатляли. Оба перио­да изначально были результатом деятельности автономных городов- республик, созданных общественно сознательными гражданами. В тех и других на начальном этапе доминировала знать, там и там большая часть первых граждан владела земельной собственностью в сельской местности, окружавшей город^[154]. Те и другие были интенсивными цент-

рами товарного обмена. То же самое море обеспечивало основные тор­говые пути¹³. Оба требовали военной службы от своих граждан, в ка­валерии или пехоте согласно имущественному цензу. Даже некоторые политические особенности греческих полисов имели схожие элементы в итальянских коммунах: очень высокий процент граждан, занимавших временные посты в государстве, или использование жеребьевки для из­брания судей™. Все эти общие характеристики способствовали своего рода наложению одной исторической формы на другую. На самом деле, конечно, социально-экономическая природа античных и ренессансных городов-государств была глубоко различна. Средневековые города, как мы видели, были динамичными анклавами внутри феодального спосо­ба производства, структура раздробленного суверенитета которого по­зволяли им существовать; они находились в постоянных трениях с сель­ской местностью, тогда как античные города были, по большей части, ее символическим продолжением. Итальянские города начинали как тор­говые центры, возглавляемые мелкими дворянами и заселенные полу­крестьянами, часто совмещавшими сельские и городские профессии, обработку почвы с ремеслами. Но они быстро сформировали модель, совершенно отличную от принятой их античными предшественниками. Торговцы, банкиры, фабриканты и юристы формировали патрициан­скую элиту городов-республик, в то время как основную массу граждан составляли ремесленники; напротив, в античных городах доминирую­щим классом всегда была землевладельческая аристократия, а большая часть граждан были фермерами-йоменами или лишенными имущества плебеями, и были также рабы, составлявшие многочисленный нижний класс непосредственных производителей, не имевших гражданства™.

дрии и в Рейнской области не было реальных эквивалентов contado,контро­лируемых городами Ломбардии и Тосканы. Города Северной Европы всегда имели более урбанистический характер. Острую дискуссию о причинах неуда­чи фламандских городов в попытках присоединить свои сельские террито­рии см.: Nicholas D. Towns and Countryside: Social and Economic Tension in Four­teenth-Century Flanders //Comparative studies in Society and History. Vol. X. № 4. 1968. P.458-485.

13 Сравнительная стоимость перевозок соответствовала тоннажу морского транс­порта. В XV в. грузы могли транспортироваться от Генуи до Саутгемптона за немногим более чем Vsцены его перевозки по суше на короткую дистанцию от Женевы до Асти: Bernard J. Trade and Finance in the Middle Ages 900-1500. London, 1971. P46.

14 Уэйли (Waley D. The Italian City-Republics. P.83-86, 63-64, 107-юд) предполага­ет, что, возможно, Уз граждан в типичной итальянской коммуне занимали какую-нибудь должность в любом данном году.

Для средневековых городов было просто неестественным использова­ние рабского труда в домашнем и сельском хозяйстве¹⁶; они обычно за­прещали даже крепостничество внутри своих территорий. Вся экономи­ческая ориентация двух городских цивилизаций была, таким образом, в ключевых отношениях диаметрально противоположной. В то время как обе представляли собой пункты товарного обмена, итальянские го­рода были также в основе своей центрами производства, внутренняя организация которых базировалась на ремесленных гильдиях, тогда как античные города всегда в первую очередь были центрами потребле­ния, сосредоточенного в клановых или территориальных ассоциациях^. Разделение труда и технический уровень мануфактурного производства в ренессансных городах—текстильного и металлургического—были зна­чительно более развиты, чем в античности, так же как и морской транс­порт. Коммерческий и банковский капитал всегда хромал в классиче­ском мире вследствие отсутствия необходимых финансовых институтов, которые гарантировали бы его безопасное накопление; теперь, с появ­лением акционерных компаний, векселей и двойных бухгалтерских сче­тов, изобретением государственного займа, неизвестного античным го­родам, увеличивал и государственные доходы, и инвестиционные рын­ки сбыта для городских рантье.

Наконец, полностью отличные друг от друга базы рабского и фео­дального способов производства были, очевидно, диаметрально про­тивоположны в отношениях между городом и деревней. Города антич­ного мира формировали интегрированное гражданское и экономиче­ское единство со своей сельской округой. Муниципии включали как городской центр, так и его аграрную периферию, а юридическое граж­данство было общим для обоих. Рабский труд связывал производствен­ную систему каждого, и не существовало особой городской экономиче-

ра в оценке взаимоотношений между городом и деревней в итальянских рес­публиках, весь раздел, озаглавленный «Античная и средневековая демокра­тия», который завершает работу, остается лучшей и наиболее оригинальной дискуссией по этому вопросу на сегодняшний день. Последующие исследова­ния, в целом, не отличались сопоставимыми успехами в синтезе.

16 Заморские колонии Генуи и Венеции в Восточном Средиземноморье использо­вали рабский труд на сахарных плантациях на Крите, или на квасцовых шах­тах Фокеи; и часто в этих городах домашними слугами были рабы — по боль­шей части женщины, в противоположность тому, что было в античную эпоху. В этом смысле, там даже было некоторое возобновление рабства, но оно нико­гда не приобрело экономического значения на территории Италии. Для изуче­ния природы и границ феномена смотри: Verlinden С.The Beginning of Modern Colonization. Ithaca, 1970. P. 26-32.

17 Weber. Economy and Society. III. P. 1343-1547.

ской политики как таковой: город, по существу, функционировал просто как агломерация потребителей аграрной продукции и земельной рен­ты. Итальянские города, напротив, были четко отделены от своей сель­ской местности: сельский округ (contado)был типичной подданной тер­риторией, чьи жители не имели гражданских прав в государстве. Его на­звание стало основой для высокомерного прозвища крестьян—contadini (деревенщина). Коммуны противодействовали некоторым фундамен­тальным институтам аграрного феодализма: вассалитет был часто спе­циально запрещен в черте городов; крепостничество, в деревнях кон­тролируемых ими, было отменено. В то же время итальянские города систематически эксплуатировали свои сельские округа для получения собственной прибыли и поставок, облагая налогом зерно и пополняя за счет этого свои запасы, фиксируя цены и навязывая массу излишних правил и директив подчиненному сельскохозяйственному населению¹⁸.

Подобная антиаграрная политика были неотъемлемой частью дея­тельности городов-республик периода Ренессанса, чей экономический дирижизм был бы чуждым для их античных предшественников. Основ­ным способом расширения классического города была война. Добыча сокровищ, земли и рабочей силы были теми экономическими целями, которые могли ставиться в рамках рабовладельческого способа произ­водства, и внутренняя структура греческих и римских городов, в сво­ем большинстве, вытекала из этого: военная профессия гоплитов или assiduiбыла центральной для всей их муниципальной конституции. Во­енная агрессия в отношении друг друга была постоянным явлением и для итальянских коммун, но она никогда не достигала сравнимого значения. Государство не нуждалось в военном определении гражданства, потому что конкуренция в торговле и производстве, сопровождавшаяся и про­водившаяся в жизнь внеэкономическим принуждением, «издержки на за­щиту» в ту эпоху19 стали формулироваться как самостоятельная экономи­ческая цель сообщества: рынки и займы были важнее пленников, грабеж был второстепенным по отношению к монополизации. Города итальян­ского Ренессанса, как показала их судьба, были сложными торговыми и промышленными организмами, чьи возможности в сухопутных или даже военно-морских сражениях были относительно ограниченными.

^,8 Waley D. The Italian City-Republics. P. 93-95.

¹⁹ Понятие «протекционистская арендная плата» было введено Фредериком Леном в: Lane F. С.Venice and History. Baltimore, 1966. P 373-428, для того чтобы понять экономические последствия типичного сплава войны и бизнеса, харак­терного для ранних торговых и колониальных предприятий итальянских городов-государств — где, с одной стороны, агрессивные набеги и пиратство и, с другой стороны, охрана и сопровождение были неотделимы от торговой практики этого периода.

Эта огромная социально-экономическая разница, конечно, нашла свое отражение и в особенностях культурного и политического процве­тания, где города-государства античности и Ренессанса казались наибо­лее схожими. Свободный ремесленнический фундамент городов Воз­рождения, где ручной труд в гильдиях не был испорчен социальной деградацией рабов, создал цивилизацию, в которой пластические и ви­зуальные искусства (живопись, скульптура и архитектура) занимали аб­солютно доминировавшее положение. Скульпторы и художники сами были организованы в гильдии и сначала довольствовались срединной социальной позицией, аналогичной той, которую занимали ремеслен­ники; однако постепенно они достигли неизмеримо большей славы и престижа, чем их греческие и римские предшественники. Девять муз античного мира вообще не включали визуальных искусств^[155][156]. Чувствен­ная фантазия была высшей сферой Ренессанса, принесшая такие худо­жественное богатство и роскошь, что они превзошли саму античность, к гордости современников. В то же время интеллектуальные и теорети­ческие достижения ренессансной культуры в Италии были значитель­но более ограниченными. Литература, философия и наука, расположен­ные в порядке убывания их вклада в достижения эпохи, не создали про­изведений, сравнимых с творениями античной цивилизации. Рабская основа классического мира, разделившая ручной и умственный труд зна­чительно радикальнее, чем это когда-либо делала средневековая циви­лизация, создала праздный землевладельческий класс, весьма отличав­шийся от делового патрициата городов-государств Италии. Слова и чис­ла, в их абстракции, были более близкими античной Вселенной; образы взяли верх при ее возрождении. Литературный и философский «гума­низм», в его светских и академических запросах, был прикован к хрупко­му и узкому кругу интеллектуальной элиты в эпоху итальянского Ренес- санса2!; дебют науки был еще впереди. Эстетическая жизненность горо­

дов имела значительно более глубокие гражданские корни и пережила и то и другое: Галилео умер в одиночестве и тишине, в то время как Бер­нини прославил столицу и двор, который изгнал его.

Политическая эволюция городов эпохи Ренессанса еще сильнее от­клонилась от их античных прототипов, чем их культурная конфигурация. До определенного момента можно было заметить формальное сходство между ними. После уничтожения епископального управления—предысто­рия, которую можно сравнить со свержением королевской власти в эпоху античности,—итальянские города находились во власти землевладельче­ской аристократии. Возникшие там консульские режимы вскоре уступили место олигархическому правительству и власти подеста (podesta),которую тогда атаковали преуспевающие плебейские гильдии, создавшие свои собственные гражданские контринституты. В конце концов, высший слой гильдейских мастеров, нотариусов и купцов, которые возглавляли борьбу пополанов (ророіо),объединялся со стоявшей над ними городской знатью, чтобы сформировать единый муниципальный блок привилеги­рованных и сильных для подавления или манипуляции подчиненными им массами ремесленников. Точная форма и состав участников этой борь­бы различались от одного города к другому, и политическая эволюция разных коммун могла сократить или удлинить эту последовательность. В Венеции с самого начала торговый патрициат присвоил плоды восста­ния ремесленников против старой аристократии и блокировал дальней­шее политическое развитие жестким сокращением ее рядов: ограниче­ние Большого совета (Серрато)1297 г. предотвратило появление в городе пополанов. С другой стороны, во Флоренции голодающие наемные рабо­чие, несчастный пролетариат, стоящий ниже класса ремесленников, вос­стал против консервативного гильдейского управления в 1378 г., но был сокрушен. Однако в большинстве городов появлялись городские респуб­лики с широким избирательным правом, которые, фактически, управля­лись ограниченными группами банкиров, предпринимателей и землевла­дельцев, чьим общим знаменателем было уже, в значительной степени, не происхождение, а богатство, наличие оборотного и основного капи­тала. Итальянская последовательность от епископов к консулам и от по­деста к пополанам, а также «смешанная» конституционная система, быв­шая итогом этого развития, очевидно, напоминали до некоторой степени переход от монархии к аристократии и от олигархии к демократии, или трибунату, и их «смешанные» результаты в античном мире. Но существо­вала одна очевидная и критическая разница между этими двумя последо­вательностями. В античности тирании обычно располагались между ари­стократическим и народным государственным устройствами, как пере­ходные системы для разрастания общественной основы государства: они были прелюдией для расширения права на участие в голосовании и сво­

боды народных собраний. В эпоху Ренессанса, наоборот, тирании завер­шали весь парад гражданских форм управления: синьории были послед­ним этапом эволюции городов-республик и символизировали их оконча­тельное сползание к аристократическому авторитаризму.

Конечный результат развития античных и ренессансных городов- государств больше, чем что-либо еще в их истории, показывает глуби­ну пропасти между ними. Городские республики античной эпохи смог­ли породить универсальные империи, без серьезных разрывов в соци­альной преемственности, потому что территориальный экспансионизм был естественным продолжением их аграрных и военных стремлений. Сельская местность всегда была бесспорной осью их существования, по­этому они, в принципе, были совершенно готовы к еще большему ее присоединению, их экономический рост опирался на успешное ведение войны, которое всегда было центральной гражданской целью. Военное завоевание, таким образом, предоставляло сравнительно прямой пере­ход от республиканского к имперскому государству, и последнее могло показаться чем-то похожим на предопределенный финал. Города эпо­хи Ренессанса, напротив, всегда были отделены от сельской местности: их движущие силы были сконцентрированы в самой городской эконо­мике, чье отношение к своей сельской среде было структурно-антаго­нистическим. Появление синьорий — княжеских диктатур с аграрными корнями, —таким образом, не привело к дальнейшему политическому и экономическому росту. Скорее они завершали эпоху успеха итальян­ских городов. У республик эпохи Ренессанса не было шанса на удачное имперское завоевание и объединение. Именно потому, что они были на­столько, по своей сути, городскими, что не могли управлять целой фео­дальной социальной формацией, в которой все еще доминировала сель­ская местность. Для них не могло быть никакого экономического стиму­ла к политическому расширению в масштабе всего полуострова. Более того, их вооруженные силы были совершенно непригодными для ре­шения подобной задачи. Появление синьорий, как институциональной формы, было предвестием их будущего тупика.

Северная и Центральная Италия сформировали исключительную зону внутри европейской экономики позднего Средневековья — наибо­лее развитый и процветающий регион на Западе, как мы видели. Апо­геем коммун, в XIII в., был период мощного городского бума и демогра­фического роста. Это раннее лидерство дало Италии особую позицию в последующем экономическом развитии континента. Как любая другая западноевропейская страна, она была разорена вследствие сокращения численности населения и депрессии XIV в.: торговый упадок и крах мно­гих банков снизил уровень промышленного производства и, вероятно, стимулировал инвестиции в строительство, перевод капитала в расход­

ные статьи и недвижимость. Путь итальянской экономики в XV в. менее ясен^[157][158]. Резкое падение выпуска шерстяных тканей теперь было возмеще­но за счет переключения на производство шелка, хотя оценка компен­сационных эффектов остается трудной. Возобновившийся рост населе­ния, производства и экономической активности все равно не достигал максимального уровня XIII в. Однако кажется вероятным, что города-го­сударства пережили общий кризис европейского феодализма лучше, чем любая другая область на Западе. Жизнеспособность городского и отно­сительная современность аграрного секторов, по крайней мере в Лом­бардии, вероятно, позволили Северной Италии вновь сообщить импульс экономике приблизительно на полстолетия раньше, чем всей остальной Западной Европе, - к 1400 г. Сейчас, тем не менее, представляется, что са­мый быстрый демографический рост наблюдался в сельской местности, а не в городах, ведь финансовые инвестиции все более ориентировались на землю23. Производство становилось более изощренным, со смещени­ем к нему элитных товаров; шелковая и стеклодувная промышленность были среди наиболее динамичных секторов городского производства в эту эпоху. Кроме того, в течение последующих ста лет возрождавшийся европейский спрос поддерживал экспорт итальянских предметов роско­ши на высоком уровне. И все же существовали неизбежные ограничения для торгового и промышленного процветания городов.

Гильдейская организация, наличием которой города эпохи Ренессан­са отличались от городов античности, сама являлась препятствием для

развития капиталистической промышленности в Италии. Ремесленные корпорации блокировали полное отделение прямых производителей от средств производства, что было предварительным условием капита­листического способа производства как такового в рамках городской экономики: они были определены постоянным единством ремесленни­ков и их инструментов, которое не могло быть разрушено внутри этой структуры. Шерстяная текстильная промышленность в таких развитых центрах, как Флоренция, достигла в некоторой степени протофабрич­ной организации, базирующейся на оплачиваемом труде; но нормой в суконном производстве всегда оставалась надомная система, находив­шаяся под контролем торгового капитала. Сектор за сектором ремес­ленники плотно группировались в гильдии, регулировавшие их мето­ды и темп работы согласно корпоративным традициям и обычаям, ко­торые представляли большие препятствия для прогресса в технологиях и эксплуатации. Венецианская суконная промышленность развилась по­следней и была наиболее конкурентоспособной в Италии в XVI в., когда она отняла рынки у Флоренции и Милана, — возможно, это был наибо­лее выдающийся коммерческий успех того времени. И все же даже в Ве­неции ремесленные корпорации также, в конечном счете, представляли непреодолимый барьер для технического прогресса: там тоже основная часть гильдейского законодательства была нацелена на воспрепятство­вание любым инновациям^[159][160]. Собственно промышленный капитал функ­ционировал, таким образом, в рамках ограниченного пространства, с небольшой возможностью расширения производства: конкуренция с более свободными, расположенными за границами города (в сельской местности и за рубежом) предприятиями с более низкой стоимостью производства, в конечном счете, разрушила его. Торговый капитал про­цветал дольше, потому что торговля не была скована такими ограниче­ниями; но и он также расплатился за свою техническую инерцию, когда морское доминирование перешло от средиземноморского к атлантиче­скому судоходству с появлением более быстрых и дешевых видов морско­го транспорта, созданных голландцами и англичанам^⁵. Банковский ка­питал поддерживал уровень дохода дольше всех, потому что он был наи­более отделенным от материальных процессов производства. Все же его

паразитическая зависимость от международных дворов и армий делала его особенно уязвимым перед их превратностями. Судьбы Флоренции, Венеции и Генуи-жертв английского и французского суконного произ­водства, португальского и англо-голландского судоходства и испанского банкротства—хорошая иллюстрация этого тезиса.

Экономическое лидерство ренессансных городов Италии было оче­видным. В то же самое время политическая стабилизация республикан­ских олигархий, которые обычно являлись результатом борьбы между патрициатом и гильдиями, оказывалась трудной задачей: социальное недовольство ремесленных масс и городской бедноты всегда оставалось ниже поверхности городской жизни, готовое взорваться снова в случае кризиса, всякий раз, когда установившийся круг властей раскалывался на фракции^{[161][162][163]}. В конечном счете значительный рост масштаба и интен­сивности военных действий с появлением полевой артиллерии и про­фессиональной пехоты, вооруженной пиками, привел к тому, что скром­ные оборонительные способности маленьких городов-государств все бо­лее устаревали. Итальянские республики стали еще уязвимее в военном плане, когда в начале Нового времени начала расти численность и огне­вая мощь европейских армий. Эти угрозы и проблемы, заметные в той или иной степени в разные периоды в северных и центральных городах, создали условия для дальнейшего подъема синьорий.

Социальное происхождение выскочек-лордов, обнаружившихся в разных городах, связано с сельской феодальной глубинкой. Сеть ком­мун никогда не покрывала север и центр полуострова полностью; меж­ду ними всегда оставались огромные сельские пустоши, над которыми господствовала сеньориальная знать. Она обеспечивала аристократи­ческую поддержку кампаний Гогенштауфенов против городов гвель­фов, и происхождение синьорий может быть прослежено от союзов знати или лейтенантов Фридриха II в менее урбанизированных регио­нах Салюццо или Венето2⁷. В Романье значительное расширение ком­мун в сельской местности, путем создания подчиненных contado,при­вело к завоеванию городов сельскими лордами, чьи земли были вклю­чены в них2⁸. Большая часть первых тиранов, появившихся на севере,

были вассалами или кондотьерами, которые захватили власть в пери­од пребывания в должностях подеста или капитана городов; во многих случаях, они завоевывали временную популярность вследствие подавле­ния ненавидимых городских олигархов или восстановления гражданско­го порядка после вспышек фракционного насилия между предыдущими правящими семьями. Почти всегда они создавали увеличенный военный аппарат, лучше приспособленный к современным потребностям войны. Их провинциальные завоевания сами по себе приводили к увеличению веса аграрной составляющей в городах-государствах, которыми они те­перь управляли²⁹.

Связь синьорий с землями, откуда они получали войска и доходы, оставалась тесной, о чем свидетельствовало распространение этой мо­дели. Возникнув в более отсталых районах Северной Италии, проходя­щих вдоль Альп на западе и доходивших до дельты реки По на востоке, княжеская власть двигалась к центру политической сцены с Висконти, захватившими Милан — некогда душу коммун Ломбардской лиги, — в кон­це XIII в. Милан, после того, всегда оставался самым стабильным и мощ­ным княжеством среди крупных итальянских городов из-за своего спе­цифического государственного устройства. С одной стороны, он не был ни морским портом, ни крупным промышленным центром, его отрас­ли промышленности были многочисленными и преуспевающими, но в то же время небольшими и раздробленными. С другой стороны, он обладал наиболее обширной сельскохозяйственной территорией в Ита­лии, с орошаемыми лугами в Ломбардской долине, которая могла про­тивостоять аграрной депрессии XIV в., возможно, лучше, чем любой другой регион в Европе. Милан, имевший крупнейшую долю сельско­го хозяйства в богатстве среди больших итальянских городов, был ес­тественным плацдармом для первой имевшей международное значение синьории на Севере. К концу XIII в. большая часть Италии, расположен-

2® Контраст между итальянскими и немецкими городами в этом отношении осо­бенно заметен в XV в. Рейнские и швабские города никогда не обладали, как мы увидим, аграрной периферией, которая отличала их партнеров в Ломбар­дии и Тоскане. Их экономический внутренний район, с другой стороны, вклю­чал горнодобывающий комплекс (серебро, медь, олово, цинк и железо) тако­го типа, которого не было в Италии, и развивал металлургическую промыш­ленность значительно более быстрыми темпами, чем что-либо к югу от Альп. Таким образом, в то время как в итальянских городах были распростране­ны профессиональные объединения, немецкие города этого периода были местом наибольшего скопления технических изобретений в Европе: печата­ние, переработка руды, выплавка металлов, артиллерия, часовое ремесло — фактически все ключевые технологические усовершенствования этого перио­да были впервые изобретены или усовершенствованы в немецких городах.

ная выше Апеннин, попала в руки мелких лордов или военных авантю­ристов. Тоскана сопротивлялась последующие сто лет, но в течение XV в. она тоже уступила позолоченным тираниям. Флоренция, крупнейший промышленный и банковский центр полуострова, в конечном счете упа­ла в спокойные наследственные руки Медичи, хотя не без эпизодов рес­публиканского рецидива: дипломатическая и военная защита со сторо­ны династии Сфорца — правителей Милана^[164], и давление на Римских Пап из семьи Медичи были необходимы, чтобы обеспечить оконча­тельную победу княжеского режима во Флоренции. Сам Рим в правле­ние Папы Юлия II делла Ровере в начале XVI в. впервые поменял поли­тическую и военную структуру Папского государства в форме близкой к той, что применялась к враждующим силам за Тибром. Очевидно, две морские республики, Венеция и Генуя, в одиночку противостояли при­ходу нового типа двора и правителя — в силу относительной нехватки сельских территорий, окружавших их. Венецианская Serrata,тем не ме­нее, создала крошечную наследственную клику правителей, которая за­морозила политическое развитие города и доказала невозможность ин­теграции владений Республики с любым современным унитарным госу­дарством^[165]. Генуэзский патрициат, наемники и асоциальные элементы выжили в машине испанского империализма. Повсюду в других местах города-государства исчезли.

В культурном плане Ренессанс достиг своего апогея в финальном акте итальянской городской цивилизации прежде, чем начались новые «вар­варские» вторжения из-за Альп и со стороны Средиземного моря.

Княжеский и клерикальный патронаж новых великолепных дворов полуострова щедро инвестировал в искусство и литературу: благопо- лучателями были архитектура, скульптура, живопись, филология и ис­тория в теплоте аристократической атмосферы эрудиции и этикета. В экономическом плане медленная стагнация техники и предприятий была скрыта за резким подъемом в остальной Западной Европе, кото­рый продолжал расширять спрос на итальянские предметы роскоши, после того как внутреннее производство прекратило вводить новшест­ва и обеспечило показное богатство синьорий. Но в политическом пла­не потенциал этих субкоролевских государств оказался очень ограни­

ченным. Мозаика коммун на севере и в центре открыла путь меньшему числу объединенных городских тираний, которые в дальнейшем участ­вовали в постоянных войнах и интригах друг против друга, чтобы полу­чить господство над Италией. Но ни одно из пяти крупных государств на полуострове—Милан, Флоренция, Венеция, Рим и Неаполь—не уси­лилось настолько, чтобы победить других или даже поглотить множест­во мелких княжеств и городов. Возвращение Джана Галеаццо Висконти в Ломбардию, под объединенным давлением со стороны его противни­ков на рубеже XV в., обозначило конец наиболее перспективной претен­зии на господство. Непрерывная политическая и военная конкуренция между государствами средней силы, в конечном счете, достигла сомни­тельного равновесия после заключения в Лоди договора в 1451 г. К этому времени города эпохи Ренессанса уже развили основные инструменты светского искусства управления государством и агрессии, которые они завещали европейскому абсолютизму—наследие, огромное значение ко­торого уже было понятно. Фискальные сборы, финансовые долги, про­дажа должностей, иностранные посольства, шпионские агентства—все это впервые появилось в итальянских городах-государствах в качестве репетиции в уменьшенном масштабе будущей большой международной государственной системы и ее конфликтов^[166][167].

Тем не менее режим синьории не мог изменить основных параметров тупика в итальянском политическом развитии, который наступил после провала проекта унитарной имперской монархии в эпоху Гогенштауфе- нов. Коммуны были структурно неспособны достичь объединения полу­острова из-за их очень раннего городского и торгового развития. Синь­ории вернули политическое влияние сельскому и сеньориальному окру­жению, в которое они были включены. Но настоящая социальная победа деревни над городом была невозможна в Северной и Центральной Ита­лии: привлекательность городов была значительно большей, в то время как местный землевладельческий класс не сумел создать наследственную феодальную аристократию с чувством кастовой солидарности (esprit de corps').Одни лорды, которые захватили власть в республиках, часто были наемниками, выскочками или авантюристами, другие влиятельными банкирами и купцами. Суверенитет синьорий, следовательно, был все­гда, в глубоком смысле, нелегитимным³⁸: он опирался на силу и мошен­ничество, без какой-либо коллективной социальной санкции, аристо­кратической иерархии или долга, стоявшего за ним. Новые княжества

уничтожили гражданскую жизненную силу республиканских городов; но они не могли полагаться на лояльность и дисциплину подчиненной феодалу сельской местности. Таким образом, несмотря на использова­ние ими преувеличенно новых средств и методов, а также их знаменитое введение в обиход чистой «силовой политики», синьории были, по суще­ству, неспособны воспроизвести типичную государственную форму ран­него Нового времени, унитарный королевский абсолютизм.

Именно запутанный исторический опыт этих владений произвел на свет политическую теорию Макиавелли. Традиционно рассматри­ваемая как отправная точка современного политического реализма (Realpolitik),предсказавшая практику светских монархий абсолютист­ской Европы, она была на самом деле программой идеализированной общеитальянской или, возможно, только центральноитальянской синь­ории незадолго до исторического краха этой общественной формы^{[168][169][170]}. Живой интеллект Макиавелли осознавал дистанцию между династиче­скими государствами Испании и Франции и провинциальными тира­ниями Италии. Он заметил, что французская монархия была окружена могущественной аристократией и основывалась на прикладной закон­ности: чрезвычайное влияние знати и законов было ее отличительной чертой. «Король Франции, напротив, окружен многочисленной родо­вой знатью, привязанной и любимой своими подданными и, сверх того, наделенной привилегиями, на которые король не может безнаказанно посягнуть. Монархическая власть сдерживается во Франции зако­нами более, чем в каком-либо из известных нам нынешних царств»3⁵. Но он не смог понять, что сила новых территориальных монархий ле­жала именно в этом сочетании феодальной знати и конституционной легитимности; он считал, что французские парламенты были просто королевским фасадом для запугивания аристократии и умиротворения масс36. Отвращение Макиавелли к аристократии было столь глубоким

и обобщенным, что он мог объявить дворян-землевладельцев несовме­стимыми с любым стабильным или жизнеспособным политическим по­рядком: «республики, сохранившие у себя свободную и неиспорченную политическую жизнь, не допускают, чтобы кто-либо из их граждан был дворянином или же жил на дворянский лад. Дабы стало совершен­но ясно, кого обозначает слово „дворянин", скажу, что дворянами имену­ются те, кто праздно живут на доходы со своих огромных поместий, ни­мало не заботясь ни об обработке земли, ни о том, чтобы необходимым трудом заработать себе на жизнь. Подобные люди вредны во всякой рес­публике и в каждой стране. Однако самыми вредными из них являются те, которые помимо указанных поместий владеют замками и имеют по­винующихся им подданных. подобная порода людей—решительный враг всякой гражданственности»³⁷. С завистью оглядываясь на немецкие города, в которых не было вообще сеньориальной периферий⁸, он со­хранял некоторый ностальгический республиканизм, состоявший из ис­чезающих остатков памяти о республике, управлявшейся Содерини, ко­торой он служил, и почтения антиквара перед древней героической эпо­хой Рима, описанной Ливием.

Но макиавеллевский республиканизм в «Размышлениях» был преиму­щественно сентиментальным и случайным. Во всех политических ре­жимах господство принадлежало небольшой правящей группе: «Во всех республиках, как бы они ни были организованы, командных постов до­стигает не больше сорока-пятидесяти граждан»39. Огромная масса насе­ления, находящаяся ниже этой элиты, заботилась только о своей соб­ственной безопасности: «подавляющее большинство стремится к сво­боде ради своей безопасности». Успешное правительство всегда могло подавлять традиционные свободы до тех пор, пока оно не трогало соб­ственность и семьи своих подданных; оно должно стараться поддержи­вать их экономические предприятия, поскольку они вносили бы вклад в его собственные запасы: «Государь должен внушать страх таким об­разом, чтобы если не приобрести любви, то хотя бы избежать ненави­сти, ибо вполне возможно внушить страх без ненависти. Чтобы избе­жать ненависти, Государю необходимо воздерживаться от посягательств на имущество граждан и подданных и на их женщин»⁴⁰. Эти принципы были верны для любой политической системы — княжества или респуб-

воречит его позднейшим замечаниям, процитированным выше. См. Arte della Guerra e Scritti Politici Minori. Milan, 1961. P. 164.

37 II Principe e Discorsi. P. 256.

33 Ibid.P 255-256.

39 Ibid. P 176.

40 Ibid. P 70.

лики. Республиканские конституции, те не менее, были приспособлены только для собственной долговечности: они могли сохранить существую­щее государство, но не создать новое⁴¹. Чтобы основать итальянское го­сударство, способное противостоять варварским захватчикам из Фран­ции, Швейцарии и Испании, была необходима сосредоточенная воля и безжалостная мощь единого правителя. Реальная страсть Макиавел­ли лежит здесь. Его предписания, по существу, адресованы архитекто­ру — очевидно, выскочке-парвеню — будущего полуостровного государ­ства. В начале «Государя» он заявляет, что в трактате будут рассмотрены два типа устройства княжества, «наследственное» и «новое», и не упу­стит из виду разницу между ними. Но первостепенной целью работы, доминирующей во всем его тексте, по сути, является создание нового княжества, задачи, решение которой Макиавелли считал величайшим достижением любого правителя: «Если новый Государь разумно следует названным правилам, он скоро утвердится в государстве и почувствует себя в нем прочнее и увереннее, чем если бы получил власть по наслед­ству. Ибо новый Государь вызывает большее любопытство, чем наслед­ный правитель, и если действия его исполнены доблести, они куда боль­ше захватывают и привлекают людей, чем древность рода. И двой­ную славу стяжает тот, кто создаст государство и укрепит его»4².

Скрытый сдвиг фокуса очевиден в книге. Так, Макиавелли определя­ет две главные основы правительства — «хорошие законы» и «хорошая армия»; но он сразу же добавляет, что до тех пор, пока принуждение создает законность, и не наоборот, он будет рассматривать только при­нуждение. «Основой же власти во всех государствах—как унаследован­ных, так смешанных и новых—служат хорошие законы и хорошее вой­ско. Но хороших законов не бывает там, где нет хорошего войска, и на­оборот, где есть хорошее войско, там хороши и законы, поэтому минуя законы, я перехожу прямо к войску»43. Возможно, в наиболее известном пассаже «Государя» он повторяет тот же самый концептуальный сдвиг. Он утверждает, что закон и сила—способы поведения соответственно людей и животных, и правителю следует быть «кентавром», сочетаю­щим то и другое. Но на деле, королевская «комбинация», обсуждаемая им, совсем не кентавр — получеловек-полуживотное, а — вот он, немед­ленный сдвиг, — сочетание двух животных, «льва» и «лисы» — силы и об-

« Ibid. Р 265.

42 Il Principe e Discorsi. Р 97. Сравните этот тон с Боденом: «Тот, кто, опираясь только на свою собственную власть, становится суверенным правителем, без выборов, наследственного права, жеребьевки, а только в результате войны и специальных божественных воззваний, является тираном». Такой правитель «топчет естественные законы». Les Six Livres de la Republique. P 218, 211.

43 II Principe e Discorsi. P. 53.

мана. «Надо знать, что с врагом можно бороться двумя способами: с по­мощью законов и с помощью силы. Первый способ присущ человеку, второй — зверю; но так как первое часто недостаточно, то приходится прибегать и ко второму. Отсюда следует, что Государь должен усвоить то, что заключено в природе и человека, и зверя. Не это ли иносказатель­но внушают нам античные авторы, повествуя о том, как Ахилла и про­чих героев древности отдавали на воспитание кентавру Хирону, дабы они приобщились к его мудрости? Какой иной смысл имеет выбор в на­ставники получеловека-полузверя, как не тот, что Государь должен со­вместить в себе обе эти природы, ибо одна без другой не имеет доста­точной силы? Итак, из всех зверей пусть Государь уподобится двум: льву и лисе»^{[171][172][173]}. Страх подданных всегда предпочтительнее, чем привязан­ность; насилие и обман лучше законности позволяет их контролировать. «О людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечет нажива любовь поддерживается благодарностью, которой люди, бу­дучи дурны, могут пренебречь ради своей выгоды, тогда как страх под­держивается угрозой наказания, которой пренебречь невозможно»^.

Эти общие предписания были фактически внутренними правилами мелких тиранов Италии: они были далеки от реалий значительно более сложной идеологической и политической структуры классовой власти в новых монархиях Западной Европы. Макиавелли плохо понимал ог­ромную историческую силу династической легитимности, на которой был основан развивающийся абсолютизм. Его мир был миром прехо­дящих авантюристов и самонадеянных тиранов итальянской синьории; его путеводной звездой был Чезаре Борджиа. Результатом ученого анти­легитимизма Макиавелли был его знаменитый «техницизм», защита со­мнительных с моральной точки зрения средств для достижения обыч­ных политических целей, лишенная этических ограничителей и импе­ративов. Поведение государя могло быть только каталогом вероломства и преступлений, как только все устойчивые юридические и обществен­ные основы господства были разрушены, а аристократические соли­дарность и верность аннулированы. Для более поздних эпох это отделе­ние феодальной и религиозной идеологии от практического осуществ­ления власти казалось секретом и величием Макиавеллевской мысли⁴6. Но фактически в его политической теории, очевидно нововременной

в ее приверженности рациональности, существенно недоставало не­противоречивой объективной концепции государства как такового. Его словарь постоянно тасует термины citta, govemo, republicaили stato, но все они подчинены понятию, которое дало название его главной ра­боте— Государю (Principe),который мог быть главой как «республики», так и «княжества»^{[174][175][176]}. Макиавелли никогда полностью не отделял правителя как личность, который мог, в принципе, высадиться там, где он пожела­ет (Чезаре Борджиа или его партнеры) и территориально закреплен­ную безличную структуру политического порядка48. Функциональных связей между ними двумя в эпоху абсолютизма было вполне достаточ­но, но Макиавелли, не умея объяснить необходимую социальную взаи­мозависимость монархии и аристократии, сводил свое определение го­сударства к обычной собственности правителя, дополнительному укра­шению его воли. Последствием этого волюнтаризма был любопытный центральный парадокс работы Макиавелли—его постоянное осуждение наемников и напряженная защита городского ополчения как единствен­ной военной организации, способной выполнять проекты сильного го­сударя, который мог бы стать создателем новой Италии. Это является темой яркого завершающего призыва из его наиболее знаменитой рабо­ты, адресованной Медичи: «Наемные и союзнические войска бесполез­ны и опасны они довели Италию до позора и рабства. Если ваш славный дом пожелает следовать по стопам величайших мужей, ставших избавителями отечества, то первым делом он должен создать собствен­ное войско»4®. Макиавелли позднее посвятил «Искусство войны» разви­тию своих соображений о войне, полностью посвященных армии граж­дан, подкрепив все примерами из античности.

Макиавелли верил, что наемники являются причиной итальянской политической слабости; и как секретарь Республики он сам пытался соз­дать армию из местных крестьян для защиты Флоренции. Конечно, фак­

тически наемники были предпосылкой новых королевских армий по ту сторону Альп, в то время как коммунальное ополчение было с легкостью разбито регулярными войсками^[177][178]. Причина его военной ошибки, одна­ко, была следствием его политических убеждений. Макиавелли спутал европейское наемничество с итальянской кондотьерской системой: раз­ница была в том, что кондотьеры в Италии владели своими войсками, продавая их и перекидывая их с одной стороны на другую в локальных войнах, в то время как королевские правители, по ту сторону Альп, фор­мировали и заключали контракты с наемными войсками под своим не­посредственным контролем, создавая предшественника постоянных, профессиональных армий. Именно сочетание макиавеллевской концеп­ции государства как собственности Государя и его согласие на авантюри­стов-правителей ввело его в заблуждение в размышлениях о непостоян­ных кондотьерах, которые были типичны для наемнических войн в Ев­ропе. Он не сумел увидеть силу династической власти, происходившей из феодальной аристократии, которая делала домашние наемные войска достаточными не только для защиты, но и для превосходства любой дру­гой существовавшей в то время военной системы. Логическая несовме­стимость гражданской милиции под властью узурпаторов-тиранов, как формулы освобождения Италии, была безнадежным признаком исто­рической невозможности полуостровной синьории. Помимо этого, там оставались только банальные рецепты обмана и свирепости, которые по­лучили наименование макиавеллизма5,. Эти советы флорентийского сек­ретаря были просто теорией политической слабости; их техницизм был слепым эмпиризмом, неспособным обнаружить глубокие социальные причины событий, которые он сам отмечал, ограничиваясь тщетной по­верхностной манипуляцией ими, мефистофельской и утопической.

Работа Макиавелли, таким образом, существенно отражала в своей внутренней структуре окончательный тупик итальянских городов-госу­дарств накануне их поглощения. Она оставалась лучшим проводником к их неотвратимому концу. В Пруссии и России, как мы увидим даль­ше, сверхабсолютизм возник над пустотой городов. В Италии и в Гер­

мании, к западу от Эльбы, концентрация городов породила особый вид «микроабсолютизма» — значительное увеличение мелких княжеств, ко­торые кристаллизовали разделение страны. Эти миниатюрные госу­дарства были не в том положении, чтобы противостоять соседним фео­дальным монархиям, и вскоре полуостров был насильственно приведен к европейским нормам иностранными завоевателями. Франция и Испа­ния взяли проблему под свой контроль в первые десятилетия их поли­тической интеграции в конце XV столетия. Неспособная создать нацио­нальный абсолютизм изнутри, Италия была вынуждена получить навя­занный ей извне иностранный вариант. За полстолетия между походом Карла VIII в Неаполь в 1494 г. и поражением Генриха II при Сент-Квен­тине в 1557 г, Валуа были остановлены Габсбургами, и приз достался Ис­пании. Впредь Испания, закрепившаяся в Сицилии, Неаполе и Милане, управляла полуостровом и приручила папство под знаменем Контрре­формации. Как ни парадоксально, именно экономический успех Север­ной Италии впоследствии обрек ее на длинный цикл политической от­сталости. Конечным результатом, как только Габсбургская Империя была объединена, был значительный экономический регресс: переме­щение в село городских патрициев, которые в процессе упадка бросали финансовую и производственную деятельность и инвестировали в зе­мельные владения. Отсюда та «сотня городов тишины», к которой сно­ва и снова обращался Грамши^[179]. В удивительном сближении историче­

ских эпох, в конечном счете, именно Пьемонтская монархия достигла национального единства в период буржуазных революций на Западе. Фактически Пьемонт обеспечил логическую основу для объединения: единственное место в Италии, где возник строгий местный абсолютизм, опиравшийся на феодальную земельную собственность, с доминирую­щей ролью крепостничества. Государство, созданное Эммануилом Фи- либерто и Карло Эммануилом в Савойе, было экономически неразви­тым по сравнению с Венецией или Миланом; именно по этой причине оно оказалось единственным территориальным зародышем, способным к дальнейшему политическому совершенствованию.

Его географическое положение у подножия Альп было важным для этой исключительной судьбы. Это значило, что в течение трех столетий Савойя могла поддерживать свою автономию и расширять свои грани­цы, стравливая две главные силы на континенте друг с другом,—сначала Францию с Испанией, затем Австрию с Францией. В1460 г., накануне ино­странных вторжений, которые положили конец эпохе Ренессанса, Пье­монт был единственным независимым государством в Италии с влиятель­ной сословной системой⁵³ — конечно, именно потому, что он был наибо­лее феодальным социальным образованием на полуострове. Сословия были созданы по обычной трехкуриальной системе с господством аристо­кратии. Доходы правящих герцогов были небольшими, а их власть огра­ниченной, хотя духовенство, которое владело третью земель, в общем, оставалось их союзником. Сословия отказались обеспечивать средства­ми постоянную армию. Тогда, в 1530-е гг., французские и испанские вой­ска оккупировали восточную и западную части Пьемонта соответствен­но. Во французской зоне сословное представительство было сохранено в качестве провинциальных органов королевства Валуа, в то время как в испанской оно было подавлено до 1555 г. Французская администрация реорганизовала и модернизировала местное архаичное государствен­ное устройство; и больше всего от этой деятельности выиграл герцог Эм­мануил Филиберто. Получивший образование в Испании и воевавший во Фландрии, этот союзник Габсбургов и победитель у Сент-Квентина

временный якобизм» (особенно см. Note sui Machavelli. Р 6-7,14-16). Макиавел­ли, в его собственную эпоху, спутал две разные исторических эпохи —представ­ление, что итальянский правитель мог создать сильное аристократическое го­сударство, создавая гражданскую милицию типичную для коммун XII в., давно уже не существовавших к тому времени.

53 Вместе с Сицилией — которая, очевидно, была еще одним регионом с сильной сословной системой, но на тот момент являлась частью Арагонского коро­левства: KoenigsbergerН. G. The Parliament of Piedmont during the Renaissance, 1640-1560 //Studies Presented to the International Commission for the History of Representatives and Parliamentary Institutions. Vol. IX. Louvain, 1952. P70.

восстановил все свое наследство в 1559 г. по договору в Като-Камбрези. Энергичный и властный герцог, «Железная голова» для своих современни­ков, созвал сословия в последний раз в 1560 г., собрал огромную сумму для создания 24-тысячной армии и затем распустил их навсегда. После этого, институциональные инновации, появившиеся за период тридцатилетне­го правления Валуа, были сохранены и развиты—государственный совет, судебные парламенты, королевские указы (lettere di giussione,аналог фран­цузских lits de justice),общий юридический кодекс, единая денежная систе­ма и реорганизованное казначейство, законодательство, регулирующее расходы. Увеличив свои доходы в 5 раз, Эммануил Филиберто создал но­вую лояльную придворную аристократию, расчетливо распределяя титу­лы и посты. В период правления герцога, который одним из первых пра­вителей Европы объявил себя свободным от законодательных ограниче­ний— Noi, сотеprincipi, siamo da ogni legge sciolti e libe∏54,—Пьемонт быстрыми шагами двигался к ранней королевской централизации.

Впредь Пьемонтская династия всегда заимствовала политические формы и механизмы французского абсолютизма, в то же время сопро­тивляясь территориальному включению в него. Семнадцатый век, тем не менее, явился свидетелем длительных анархичных гражданских войн и аристократической борьбы при слабых правителях, серьезное и длин­ное эхо Фронды. Множественные анклавы и нечеткие границы госу­дарства в буферном регионе Европы препятствовали твердому герцог­скому контролю над Альпийским высокогорьем. Движение к центра­лизованному абсолютизму решительно было продолжено Витторио Эммануилом II в начале XVIII в. Умелая смена фронта в войне за Испан­ское наследство от Франции к Австрии закрепила за Пьемонтом гер­цогство Монферра и остров Сардинию, а также подтвердила на евро­пейском уровне его возвышение от герцогства до монархии. Лавируя в войне, Витторио Эммануил использовал последовавший мир, чтобы установить жесткую администрацию, схожую с той, что была у Кольбера, в которой существовал Совет и система интендантов. Затем он отобрал у дворян огромные участки земель новым кадастровым регистром — пе­репись (perequazione) 1731 г.,— таким образом, увеличив налоговые дохо­ды, поскольку аллодиальные владения должны были платить налоги^[180][181];

создал огромное число военных и дипломатических учреждений, в кото­рые была интегрирована аристократия; устранил клерикальный имму­нитет и подчинил Церковь; проводил энергичный протекционистский меркантилизм, включавший развитие дорог и каналов, содействие экс­порту промышленности и строительство великолепной столицы в Ту­рине. Его преемник Карло Эммануил III ловко создал союз с Францией против Австрии в войне за Польское наследство, чтобы получить часть Ломбардской равнины, и с Австрией против Франции в войне за Ав­стрийское наследство, чтобы сохранить ее. Пьемонтский абсолютизм был, таким образом, одним из наиболее последовательных и успешных в эту эпоху. Как и два других южных эксперимента по построению силь­ного, модернизированного абсолютизма в маленьких государствах—ре­жим Тануччи в Неаполе и Помбаля в Португалии, — он был хронологи­чески отставшим: его творческий пик пришелся на XVIII, а не на XVII столетие. Но его модель была во всем остальном весьма схожа с ее бо­лее крупными наставниками. Действительно, ко времени своего апогея, пьемонтский абсолютизм тратил на армию, квалифицированные про­фессиональные войска пропорционально больше, чем любое другое го­сударство в Западной Европе⁵⁶. Аристократический военный аппарат был рассчитан на будущее.

центральной налоговой системы, в экономических интересах правителей было умножение числа феодалов, которые несли военную службу и феодаль­ные повинности, и уменьшение числа аллодов с их безусловными владения­ми и, следовательно, отсутствием обязательств перед каким-либо феодальным начальником. С появлением централизованной фискальной системы положе­ние полностью изменилось: феодальные владения выпали из системы нало­гообложения, потому что они должны были нести военную службу, что было теперь просто символической обязанностью, в то время как аллодиальное иму­щество могло облагаться налогами, как городская или крестьянская собствен­ность. В Пруссии, фактически в то же самое время, Фридрих Вильям I осуще­ствил в 1717 г. схожую реформу, чтобы перевести рыцарскую службу в налог, преобразовав феодальную собственность в аллодиальную. На этом закончил­ся фискальный иммунитет дворянской собственности.

56 Quazza G. Le Riforme in Piemonte nella Prima Meta del Settecento. Modena, 1957. P 103-106. Куазза полагает, что только Пруссия была равна или превосходила Пьемонт в военных расходах в этом веке.

7.