АНГЛИЯ

В Средние века английская феодальная монархия была гораздо более могущественной, чем французская. Монархи Нормандской и Анжуй­ской династий создали королевское государство, не имевшее себе рав­ных по влиянию и силе во всей Западной Европе.

Ранняя административная централизация нормандского феодализма, связанная как с изначальным военным завоеванием, так и со скромны­ми размерами страны, породила, как мы видим, необыкновенно малень­кий и регионально единый класс знати, в котором никогда не было вла­дык полунезависимых земель, сравнимых с существовавшими на евро­пейском континенте.

зов своему подчиненному положению^[119]. Руководители Церкви здесь так и не смогли сформировать больших консолидированных сеньориаль­ных анклавов. Таким образом, средневековая монархия в Англии была избавлена от опасностей, подстерегавших централизованную власть во Франции, Италии или Германии. Результатом стала параллельная цен­трализация в рамках средневековой политической системы, как коро­левской власти, так и представительства знати. Эти два процесса в дей­ствительности не противоречили, а дополняли друг друга. В парцелляр­ной системе феодального суверенитета власть монарха, являвшегося верховным сюзереном, в целом могла существовать только при поддерж­ке особых вассальных ассамблей, способных оказывать чрезвычайную экономическую и политическую поддержку, вне иерархии персональной зависимости, пронизывающей общество. Поэтому средневековые со­словия, как указывалось выше, никогда прямо не противостояли власти монарха: они часто были непременным условием ее существования. Ни­где в Европе XII столетия не было точной копии той королевской власти и администрации, какая принадлежала Анжуйской династии в Англии. Но личная королевская власть монарха весьма скоро стала сопровож­даться властью ранних коллективных институтов правящего класса фео­далов, носивших уникально унитарный характер—парламентов. Сущест­вование средневековых парламентов в Англии начиная с XIII в., конеч­но, не являлось национальной особенностью. Их отличие заключалось скорее в том, что они были одновременно «единственными» и «объеди­няющими» институтами^[120]. Другими словами, существовала только одна такая ассамблея, представительство в которой совпадало с границами самой страны, а не множество разных для отдельных провинций; кроме того, состав английских парламентов не предполагал деления на три со­словия—знать, духовенство и бюргеров, как было распространено на ев­

ропейском континенте.

Из ранней централизации английской феодальной политики выте­кали два следствия. Единые парламенты, которые собирались в Лондо­не, не получили ни возможности тщательного фискального контроля, ни права регулярного созыва, которыми позже характеризовались неко­торые из европейских континентальных сословных систем. Но они от­стояли традиционное право ограничения королевской законодательной власти, что приобрело большое значение в эпоху абсолютизма; со вре­мени правления Эдварда I (1272-1307) утвердилось правило, что ни один монарх не может издавать новые законы без согласия с парламентом^[121]. Очевидно, это право вето соответствовало объективной необходимости власти аристократии. В действительности, поскольку географически и технически формирование централизованного королевского управле­ния в Англии оказалось легче, чем где-либо еще, то там в такой же степе­ни меньше потребность в том, чтобы она изобретала для себя дополни­тельное право законодательства ввиду отсутствия опасности региональ­ного сепаратизма или анархии герцогов. Таким образом, в то время как реальная исполнительная власть средневековых королей Англии была обычно большей, чем у французских монархов, по тем же самым причи­нам они никогда не получали той относительной законодательной ав­тономии, которой пользовались их французские коллеги. Второй отли­чительной чертой английского феодализма было необычное слияние монархии и знати на местном правовом и административном уровнях. Хотя по всему европейскому континенту судебная система было обычно разделена на личную королевскую и сеньориальную юрисдикции, в Ан­глии процветание дофеодальных народных судов создавало своего рода почву, на которой могло быть достигнуто слияние обеих.

ственными королевскими назначенцами; тем не менее они выбирались из местного дворянства, а не из среды столичных чиновников; сами же суды сохранили остатки своего первоначального характера народных судебных собраний, в которых участвовали на равных правах все сво­бодные люди сельского сообщества. В результате английское правосудие не превратилось ни во всестороннюю систему профессиональных коро­левских судей (baili,бальи), ни в обширную систему баронских «высших судов» {haute justice)',вместо этого в английских округах появилось не­оплачиваемое самоуправление аристократии, которое позже разовьет­ся в систему мировых судов раннего Нового времени. В средневековый период, конечно, местные суды графств уравновешивались сосущество­ванием с манориальными судами и различными сеньориальными при­вилегиями классического феодального типа, которые встречались по­всюду в Европе.

В то же время средневековая знать Англии была таким же воинствен­ным и хищным классом, как и повсюду в Европе; она отличалась разма­хом и постоянством во внешней агрессии. Ни одна феодальная аристо­кратия позднего Средневековья не участвовала в таких далеких от своей территориальной базы и свободных походах всем сословием. Повторяю­щиеся грабежи Франции во время Столетней войны (1337^¹453) были са­мым ярким проявлением этого милитаризма: но были еще и Шотлан­дия и Фландрия, рейнские земли и Наварра, Португалия и Кастилия, ко­торые становились целями вооруженных экспедиций англичан в XIV в. Английские рыцари сражались повсюду от Ферта в Шотландии до Эбро в Италии в эту эпоху. Военная организация этих экспедиций отражала местное развитие монетизированного «бастардного феодализма». По­следнее типичное феодальное войско, собранное на основе зависимо­сти от земельного владения, было созвано для похода Ричарда II на Шот­ландию. Сражения Столетней войны уже представляли собой битвы на­емных отрядов, сформированных на контрактной основе крупными земельными магнатами для короля и подчинявшихся только своим ка­питанам.

тиве показаться, с контролем над морями. Средневековые флоты Се­верного моря состояли не более чем из импровизированных кораблей - перевозчиков войск; это были в основном торговые суда, привлечен­ные лишь на время военных действий и не способные патрулировать моря постоянно. Ареной морских сражений все еще оставалось Среди­земноморье, а главным оружием — весельная галера. Нет никаких све­дений о морских битвах той эпохи в Атлантике: это были мелкие стыч­ки, происходившие в небольших заливах или устьях рек (Слёйс или Ла-Рошель), где сражавшиеся суда могли сойтись для абордажа и руко­пашного боя своих воинов. Ни о каком стратегическом «морском пре­восходстве» не могло быть и речи в ту эпоху. Поэтому побережья с обе­их сторон Ла-Манша оставались одинаково незащищенными от высад­ки войск со стороны моря. В 1386 г. Франция собрала самые большие войско и флот за всю войну для полномасштабного вторжения в Анг­лию. В планах обороны острова даже и не предполагался перехват этого флота в море. Было решено во избежание потерь оставить английский флот на Темзе, а врага заманивать в ловушку вглубь острова*. В тот раз вторжение не состоялось, но беззащитность Англии со стороны моря была очевидна во время войны, в которой морские набеги играли ту же роль, что и кавалерийские атаки (ckevauchees)на суше.

Английское превосходство в ходе Столетней войны, приведшее к тому, что постоянным полем сражений, сопровождавшихся разруше­ниями и грабежами, была Франция, не являлось результатом превосход­ства на море⁵. Оно было следствием глубокой политической интегра­ции и единства английской феодальной монархии, чья административ­ная способность эксплуатировать свои патримонии и сплачивать свою знать до самого конца войны была гораздо большей, чем у французской монархии, измотанной нелояльными вассалами в Бретани или Бургун­дии и ослабленной своими ранними неудачными попытками отобрать

♦ Подробнее об этом сюжете см.: PalmeJ.J. England, France and Christendom, 1377­1399. London, 1972. P74-76.

5 См. соответствующие комментарии К. Ф. Ричмонда: Richmond С. F. The War at Sea/ZThe Hundred Years War/Flower K. (ed.). London, 1971. P.117 и English. Naval Power in the Fifteenth Century //History. Vol. 52. N 174. February 1967. P. 4-5. Исследо­вание этого вопроса началось совсем недавно.

английский феод в Гиени. Лояльность английской аристократии закреп­лялась успешными военными походами, которыми руководили англий­ские принцы-военачальники. Ситуация не изменялась до тех пор, пока французская феодальная политика не была реорганизована Карлом VII на новой фискальной и военной основе. Как только англичане лишились своих бургундских союзников, их силы относительно быстро были вытес­нены большими и лучше оснащенными французскими войсками. Ужас­ным последствием окончательного краха английской мощи во Франции стало начало Войны Алой и Белой Розы. Поскольку победоносная коро­левская власть больше не объединяла высшую знать, позднесредневеко­вая военная машина развернулась против внутренних врагов и обруши­лась на Англию, представ как в виде жестоких банд и одиночек, разоряв­ших владения магнатов, так и соперничающих узурпаторов, сражавшихся за английский трон. Гражданская война в конечном счете закончилась в 1485 г. на поле Босворта победой новой королевской династии Тюдоров.

Правление Генриха VII постепенно подготовило появление новой мо­нархии в Англии. При последних Ланкастерах аристократические фрак­ции заметно укрепили парламенты и управляли ими в своих целях, тогда как Йорки боролись в условиях анархии за новое усиление центральных институтов королевской власти. Будучи Ланкастером по происхожде­нию, Генрих VII фактически развивал административную практику Йор­ков. До Войны Роз парламенты заседали фактически ежегодно, и в пер­вое десятилетие после битвы при Босворте они продолжали собираться так же. Но как только стабильность в стране и обществе была восстанов­лена, а власть Тюдоров укреплена, Генрих VII нарушил эту традицию: с 1497 по 1509 г.—последние 12 лет его царствования—парламент собрал­ся только один раз. Централизованное королевское правление осуще­ствлялось через маленький кружок личных советников и прихвостней монарха. Его главной целью было покорение необузданной власти маг­натов в предшествующие годы, сопровождавшейся террором бандит­ских дружин их вооруженных слуг, систематическим давлением на пра­восудие и постоянными междоусобными войнами. Эта политика Генри­ха VII проводилась с большим постоянством и успехом, чем при Йорках. Прерогатива высшего правосудия над знатью была предписана «Звезд­ной палате», коллегиальному суду, который отныне стал главным поли­тическим орудием монархии против бунта или мятежа. Региональные недовольства на севере и западе страны (где лорды заявляли, что владе­ют землей по праву завоевания, а не потому, что их наделил ею монарх) были пресечены специальными советами, созданными, чтобы контро­лировать ситуацию на местах (in situ).Расширенные права защиты и по- лусуверенные частные привилегии магнатов были отменены, банды во­оруженных слуг распущены. Местные органы власти попали под коро­

но

левский контроль путем тщательного отбора мировых судей (Justices of the Peace - ) и наблюдения с их стороны; опасные восстания со стороны региональных вождей подавлялись. Появился прообраз полицейских органов — малые вооруженные отряды⁶. Королевский домен увеличил­ся вчетверо за время правления благодаря возвращению земель. Также усилилась и феодальная эксплуатация, выросли таможенные пошлины. К концу правления Генриха VII общий королевский доход утроился, соз­дав запас в казне от і до 2 миллионов фунтов стерлингов⁷ Таким образом, династия Тюдоров заложила многообещающий фундамент строитель­ства английского абсолютизма на рубеже XV-XVI вв. Генрих VIII унасле­довал от отца сильную власть и растущую казну.

Первые го лет правления Генриха VIII не принесли больших изме­нений в стабильное внутреннее положение монархии Тюдоров. Руко­водство страной при кардинале Уолси не претерпело никаких крупных институциональных перемен, кроме того, что кардинал сконцентриро­вал в своих руках беспрецедентную власть над англиканской церковью как папский легат. И король, и первый министр были главным образом озабочены внешней политикой государства. Небольшие кампании про­тив Франции в 1512-1514 и 1522-1525 гг. стали главными событиями этого периода. Чтобы справиться с финансовыми затратами на военные экс­педиции, потребовалось провести два недолгих заседания парламента⁸. Попытка Уолси собрать нефиксированный («дружеский») налог вызва­ла оппозицию Генриху VIII со стороны имущих слоев, но в тот момент еще не было никакого предчувствия драматического развития королев­ской политики в Англии. Все изменил «брачный» кризис 1527-1528 гг., вызванный решением короля развестись со своей испанской женой и последующим тупиком в отношениях с Папой Римским, поскольку дело касалось наследования трона. Для того чтобы устранить препят­ствие в лице Папы, связанное с вдохновленной династической враждеб­ностью германского императора по поводу второго брака Генриха VIII, было необходимо новое и радикальное законодательство, а также на­циональная политическая поддержка против и Клемента VII, и Карла V.

® См. BindoffS. Т.Tudor England. London, 1966. Р 56-66. В этой работе хорошо показан весь этот процесс.

7 Elton G. R. England under the Tudors. London, 1956. P49, 53.

8 Рассел (Russel C. The Crisis of Parliaments. Oxford, 1971. P 41-42) категориче­ски заявляет, что английский парламент этого периода с его нерегулярны­ми собраниями и краткими заседаниями не представлял собой влиятельной силы; с другой стороны, он верно отмечает, что конституционное равновесие между монархией и парламентом опиралось на классовое единство правите­лей страны. О социальной базе английского парламентаризма см.: Williams Р The Tudor State //Past and Present. № 24. July 1963. P 39-58.

ill

Так, в 1529 г. Генрих VIII созвал парламент, заседавший без перерыва по 1539 г., чтобы обеспечить поддержку земельного класса в борьбе с Па­пой Римским и Священной Римской империей, а также в вопросе под­чинения Церкви английскому государству. Это возрождение полузабы­того института не было, однако, конституционной капитуляцией Генри­ха VIII или Томаса Кромвеля, который стал архитектором королевской политики в 1531 г.: обращение короля за помощью к парламенту означа­ло не ослабление власти монарха, а скорее—новый шаг к ее укреплению. Парламенты Реформации не только увеличили власть монархии, пере­дав ей контроль над всем аппаратом Церкви. Под руководством Кром­веля они также подавили сеньориальную автономию, лишив магнатов права назначать мировых судей, объединили всю протестующую знать в графствах и включили Уэльс юридически и административно в анг­лийское королевство. Еще более существенным шагом стал роспуск мо­настырей и конфискация их огромных богатств в пользу государства. В 1536 г. комбинация политической централизации и религиозной ре­формации вызвала опасное восстание на севере страны, бунт «благодат­ного паломничества» (Pilgrimage of Grace), ставший региональной ре­акцией против сильного королевского государства того типа, который был характерен для Западной Европы в ту эпоху^[122]. Восстание было быст­ро подавлено, и был создан новый постоянный Северный совет, для того чтобы удерживать земли за Трентом. Между тем центральная бюрокра­тия при Кромвеле была увеличена и реорганизована, он преобразовал должность королевского секретаря в самый высокий министерский пост и создал основы постоянного Тайного совета^[123][124]. Вскоре после падения министра Тайный совет был формально институционализирован в каче­стве внутреннего исполнительного инструмента монархии и в будущем стал центром государственной машины Тюдоров. Статуты и проклама­ции, очевидно разработанные, чтобы передать монархии чрезвычай­ные законодательные полномочия, и ставившие под сомнение будущее парламента, были в конечном счете нейтрализованы палатой общин^п.

Но это не мешало Генриху VIII проводить кровавые чистки министров и магнатов или создать тайную полицейскую службу, занимавшуюся до­носами и арестами. Государственный репрессивный аппарат регулярно увеличивался в течение всех лет правления Генриха VIII, к концу которо­го были приняты 9 законов об измене¹².

Использование Генрихом VIII парламента, от которого он не ожидал и не получал большого беспокойства, опиралось на легалистский под­ход: он был необходимым средством для достижения целей короля. На­циональный абсолютизм находился в процессе становлении в унаследо­ванных рамках английского феодального государства, которое передало парламенту уникальные полномочия, что можно сравнить с любым по­добным процессом на континенте. Реальная власть Генриха VIII в его го­сударстве на протяжении его жизни была точно такой же, как и его кон­курента во Франции Франциска I.

И все же новая монархия Тюдоров в своих действиях имела одно фун­даментальное ограничение, которое ставит ее особняком в ряду анало­гичных институтов за рубежом: у нее не было существенного военного аппарата. Чтобы понять, почему английский абсолютизм принял столь своеобразную форму, доминировавшую в XVI—начале XVII в., необходи­мо выйти за пределы национального наследия в законодательной дея­тельности парламента и посмотреть на весь международный контекст Европы эпохи Возрождения. В то время как государство Тюдоров успеш­но проходило внутреннюю перестройку, геополитическое положение

ственно изменили бы весь ход английской истории XVI-XVII столетий. Фак­тически ни одна из них не была приемлема для парламента, который привет­ствовал государственный контроль Церкви и королевскую службу в регионах, но знал о логике профессиональных войск и не хотел юридического разделе­ния знати, поскольку это вызвало бы борьбу среди нее. Проект регулярной армии, созданный в 1536-1537 гг. и найденный в бумагах Кромвеля, обсуждался в: Stone L. The Political Programme of Thomas Cromwell //Bulletin of the Institute of Historical Research. Vol. XXIV. 1951. P1-18. О предложении придания законно­го привилегированного статуса согласно земельной собственности для титуло­ванной аристократии см.: Holdsworth W. A History of English Law. Vol. IV. P.450-543.

*2 Херстфилд (HurstfieedJ. Was there a Tudor Despotism after all? //Transactions of the Royal Historical Society 1967. P 83-108) критикует апологетические анахро­низмы, которые еще встречаются во многих работах. Он подчеркивает реаль­ную связь между статутами и прокламации, Актами об измене, официальной цензурой и пропагандой власти Тюдоров. Мнение, будто монархия Тюдоров не была абсолютизмом, представлено в краткой форме у Р Мунье. См.: Mous- піт R. Quelques Problemes Concernant La Monarchie Absolue //Relazioni del 10 congresso internazionale di Scienze Storiche. Vol. 4. Firenze, 1955 P. 21-26. Отно­шение Генриха VIII к парламенту хорошо показано у Скарисбрика. См.: Scaris- brickej.J. Henry VIII. P 653-654.

«З

Англии испытывало быстрые и решительные перемены. В эпоху Ланка­стеров внешнеполитическая мощь Англии могла сравниться или превос­ходила любую другую страну континента из-за более развитой природы феодальной монархии в Англии. Но в начале XVI в. баланс сил между ве­дущими западными державами полностью изменился. Испания и Фран­ция—две жертвы английского вторжения в предшествовавшую эпоху— теперь были энергичными и агрессивными монархиями, оспаривавши­ми друг у друга захват Италии. Обе они неожиданно обогнали Англию. Все три монархии достигли примерно одинаковой внутренней консо­лидации, но это было именно такое выравнивание, которое позволи­ло естественным преимуществам двух континентальных держав той эпо­хи впервые стать решающими. Франция превыщала Англию по числен­ности населения в 4-5 раз, Испания же в этом отношении превосходила Англию вдвое, и это не считая ее американской империи и европейских владений. Такое демографическое и экономическое превосходство уси­ливалось географической необходимостью для обеих стран по причине постоянной войны в то время совершенствовать современные наземные войска на регулярной основе. Создание «ордонансных рот» (compagnies d^,ordonnance) и терций (tercios),использование наемной пехоты и поле­вой артиллерии, — все это вело к организации нового типа королевско­го военного аппарата — более крупного и более затратного, чем все из­вестные в средневековый период. Увеличение военной мощи было обя­зательным условием выживания для континентальных монархий эпохи Возрождения. У государства Тюдоров не было этого императива из-за его островного положения. С одной стороны, постепенный рост размеров армий и военных расходов в раннее Новое время и транспортные про­блемы с перевозкой и снабжением большого количества солдат по воде сделали средневековый тип заморских экспедиций, в которых выделя­лась Англия, в большей степени анахронизмом. Военное превосходство новых континентальных держав, основанное на внушительных финан­совых и человеческих ресурсах, предотвратило любое повторение кам­паний Эдуарда III или Генриха V. С другой стороны, такое континенталь­ное господство не было подкреплено равным морским могуществом; во­енно-морское дело оставалось, по сути, средневековым, что позволяло Англии пребывать в относительной безопасности, не опасаясь морского десанта. Результатом стал критически важный переход к «новой монар­хии» в Англии; у государства Тюдоров не было ни возможности, ни необ­ходимости создавать военный механизм, сравнимый с тем, что был в рас­поряжении французского или испанского абсолютизма.

Однако субъективно ни Генрих VIII, ни его поколение среди англий­ской знати еще не были способны понять новую международную ситуа­цию. Воинственная гордость и континентальные амбиции их средневе­

новых предшественников все еще жили в памяти английского правяще­го класса того времени. Сам сверхосторожный Генрих VII, возродивший притязания Ланкастеров на французский престол, стремился предот­вратить поглощение династией Валуа Бретани и активно строил планы наследования Кастилии. Уолси, который в последующие 20 лет направ­лял внешнюю политику Англии, выступил в качестве арбитра в достиже­нии европейского согласия в период подписания Лондонского договора и стремился никак не меньше, чем к самому итальянскому папству. Ген­рих VIII, в свою очередь, питал надежды стать императором Германии. Эти грандиозные планы рассматривались поздними историками как не­реальные фантазии; в действительности они отражали затруднения анг­лийских правителей в осознании своего места в новой дипломатической ситуации, в которой положение Англии в реальности стало весьма сла­бым, причем именно в такое время, когда их власть внутри страны зна­чительно усилилась. В действительности именно утрата международно­го положения, незамеченная местными сторонниками, лежала в основе всех просчетов с королевским разводом. Ни кардинал, ни король не по­нимали, что папство вынуждено подчиняться превосходящему давлению Карла V из-за господства власти Габсбургов над Европой. Франко-испан­ская борьба за Италию отодвинула на обочину Англию—беспомощного наблюдателя, интересы которого в курии не имели никакого веса. Резуль­татом удивительного открытия стал переход «защитника веры» в стан Ре­формации. И все же провалы внешней политики Генриха VIII не ограни­чивались его пагубными дипломатическими ошибками. В трех случаях монархия Тюдоров попыталась вмешаться в войны между Габсбургами и Валуа в Северной Франции, предприняв экспедицию через Ла-Манш. Армии, отправленные в кампании 1512-1514,1522-1525 и 1543-1546 гг., буду­чи неизбежно значительного размера, состояли из английского ополче­ния, увеличенного за счет иностранных наемников: 30 тысяч — в 1512 г.; 40 тысяч—в 1544 г. Их высадка не имела каких-либо серьезных стратеги­ческих целей и не принесла значительных приобретений; уход англичан с линии борьбы между Испанией и Францией продемонстрировал как свою дороговизну, так и бесполезность. Но эти «бесцельные» войны Ген­риха VIII, отсутствие какой-либо логической причины для которых столь часто отмечалось, не были лишь результатом личной прихоти; они точ­но соответствовали любопытной исторической паузе, когда английская монархия потеряла свое прежнее значение во Франции, но еще не обре­ла морской роли, ожидавшей ее в будущем.

Однако нельзя сказать, будто они не имели значительных результа­тов в самой Англии. Последнее важное предприятие Генриха VIII—его союз с Империей и нападение на Францию в 1543 г., имел роковые по­следствия для будущего английской монархии. Военная интервенция

на континент была проведена плохо; расходы на нее возросли неимо­верно, достигнув в итоге суммы, превышавшей в ю раз затраты на пер­вую войну Генриха с Францией; чтобы покрыть эти расходы, государ­ство не только прибегло к вынужденным займам и снижению стоимости монеты, но и начало продавать на рынке сельскохозяйственные угодья, которые были только что отняты у монастырей, составлявшие около ¼ земель королевства. Продажа монархией бывших церковных земель к моменту смерти Генриха увеличила военные расходы в несколько раз. Когда же мир был восстановлен, огромное количество таких владений было распродано^[125][126]; вместе с этим был потерян единственный великий шанс английского абсолютизма создать твердую экономическую базу, не­зависимую от парламентского налогообложения. Такая передача собст­венности не только ослабила государство в долгосрочной перспективе, но и чрезвычайно усилила джентри, которое представляло основных по­купателей этих земель, и их число, а также богатство отныне постоянно росли. Таким образом, одна из самых унылых и нелогичных войн в ан­глийской истории оказала большое влияние на внутренний баланс сил в английском обществе.

Действительно, двойственные аспекты последнего эпизода в прав­лении Генриха во многом предзнаменовывали эволюцию всего англий­ского землевладельческого класса. Ибо в действительности военный конфликт 1540-х гг. был последней в столетии агрессивной войной, ко­торую Англия вела на континенте. Исчезли иллюзии Креси и Азенку­ра. Но постепенная утрата традиционного призвания глубоко измени­ло образ английской знати. Отсутствие сдерживающей готовности к ве­роятному вторжению позволило английской знати в эпоху Возрождения обходиться без модернизированного военного аппарата. Ей непосред­ственно не угрожали соперничавшие феодальные классы из-за рубежа; и она крайне неохотно, как любая аристократия на такой же стадии ее эволюции, подчинялась широкомасштабному укреплению королевской власти на родине, которое было логическим последствием наличия ог­ромной постоянной армии. В результате в изоляционистском контексте островного королевства демилитаризация самого благородного класса произошла исключительно рано. В 1500 г. каждый английский пэр слу­жил в армии; ко времени Елизаветы, как подсчитано, только полови­на аристократии имела боевой опыт™. Ко времени гражданской войны

XVII в. крайне мало дворян имели вообще хоть какой-нибудь военный опыт. Это было гораздо более раннее, чем где-либо на континенте, про­грессирующее отчуждение дворянства от его главной военной функции, которая в средневековом социальном порядке являлась для нее опреде­ляющей; это неизбежно имело важные последствия для самого земле­владельческого класса. В особом морском контексте так и не произошло умаления его репутации, обычно связанной с глубоким ощущением доб­родетелей меча и кодифицированной против искушений кошелька. Это, в свою очередь, способствовало постепенному обращению английской аристократии к торговой деятельности задолго до любого другого земле­владельческого класса Европы. Распространение овцеводства, которое стало растущим сектором в сельском хозяйстве XV в., естественно, чрез­вычайно усилило это обращение, в то время как сельское производство тканей, которое было связано с первым, стало естественным местом приложения дворянских инвестиций. Тем самым был открыт экономи­ческий путь, который вел от превращений феодальной ренты XIV-XV вв. к появлению расширявшегося сельскохозяйственного капиталистиче­ского сектора в XVII в. Когда он было выбран, стало невозможно под­держивать закрепленный законом особый характер английской знати.

В эпоху позднего Средневековья Англия обнаружила, вместе с боль­шинством других стран, тенденцию к официальной стратификации ран­гов аристократии с введением новых титулов, после того как изначаль­ная феодальная иерархия вассалов и сеньоров была размыта началом монетизации общественных отношений и распадом классической лен­ной системы. Повсюду знать чувствовала необходимость создания но­вой и более сложной иерархии рангов, поскольку в целом стала пере­живать упадок система личной зависимости. В Англии XIV-XV вв. на­блюдалось принятие знатью серии новых титулов герцогов, маркизов, баронов и виконтов, которые стали средством гарантирования перво­родства в наследовании, отделявшим истинное «пэрство» от остального класса^[127]. Отныне этот слой всегда включал самую могущественную и бо­гатую группу внутри аристократии. В то же время была сформирована Геральдическая коллегия, которая придавала законный статус джентри,

ограничивая его семьями, имеющими герб, и устанавливая процедуры для исследования претензий на такой статус. Более жесткий двухсослов­ный аристократический порядок, законодательно отделявший находив­шихся ниже roturiers(простолюдинов), таким образом, мог развиваться в Англии так же, как и в других странах. Но все более невоенные и про- токоммерческие интересы знати, стимулировавшиеся продажей земли и аграрным бумом эпохи Тюдоров, сделали невозможным укрепление жесткого барьера¹⁶. В результате «гербовый критерий» был неэффек­тивен. Однако в Англии появилась характерная особенность, в соответ­ствии с которой границы аристократии не совпадали с патентованным пэрством, представлявшим единственную ее часть, обладающую закон­ными привилегиями, в то время как нетитулованное дворянство и млад­шие сыновья пэров могли господствовать в так называемой палате об­щин. Таким образом, характерные особенности английского землевла­дельческого класса были исторически оформлены; он был в основе исключительно гражданским, торговым по роду деятельности и коммоне- ром по рангу. Этому классу соответствовало государство с небольшой бю­рократией, ограниченными налогами и без постоянной армии. Как мы видели, внутренние тенденции развития монархии Тюдоров были пора­зительно схожи с ее континентальными конкурентами (вплоть до персо­нальных параллелей между Генрихом VII, Людовиком XI и Фердинандом II, с одной стороны, а также Генрихом VIII, Франциском I и Максими­лианом I - с другой); но ограниченность такого развития была пред­определена характером окружавшей ее аристократии.

Между тем непосредственным наследием последнего вторжения Ген­риха VIII во Францию была острая нужда сельского населения из-за обес­ценивания монеты и фискального давления, вызвавших угрожающее положение и временную депрессию в торговле. Поэтому малолетство Эдуарда VI стало временем быстрого упадка политической стабильности и авторитета государства Тюдоров с предсказуемыми интригами круп­нейших территориальных владетелей за контроль над двором в десяти­летие, отмеченное крестьянскими волнениями и религиозными кризи­сами. Крестьянские восстания в Восточной Англии и на юго-западе были подавлены итальянскими и немецкими наемникамиї⁷. Но впоследствии,

і® Следует помнить, что сам loi de demgeance(закон о лишении дворянства), в эпоху позднего Возрождения созданный во Франции, датируется только 1560 г. Такая законодательная мера не была необходимой, поскольку функция дворянства была недвусмысленно военной; как и иерархические титулы, это было реакци­ей на новую социальную мобильность.

17 Правительство не могло в этом кризисе полагаться на верность ополчения графств. См.: Jordan W. К.Edward VI: The Young King. London, 1968. P. 467.

в 1551 г., эти профессиональные войска были расформированы с целью уменьшить расходы государственной казны; последний за почти три сто­летия крупный аграрный взрыв был подавлен последними крупными силами иностранных солдат, имевшимися в распоряжении монархии. А тем временем соперничество между герцогами Сомерсетом и Нортум­берлендом вместе с их клиентами из менее крупных дворян, чиновников и военных выражалось в подковерных переворотах и контрпереворотах в Тайном совете посреди религиозных трений и династической неопре­деленности. Казалось, что все единство аппарата государства Тюдоров находится под временной угрозой. И все же опасность реального рас­пада не только исчезла со смертью молодого государя; она вряд ли мог­ла когда-либо вылиться в точную копию аристократических конфликтов во Франции из-за отсутствия в распоряжении противоборствующих маг­натов зависимых войск. Развязка интерлюдии в правление Сомерсетов и Нортумберлендов должна была только радикализировать местную Ре­формацию и укрепить трон монарха перед лицом крупной знати. Ко­роткое правление Марии с его династическим подчинением Испании и эфемерной католической реставрацией почти не оставило политиче­ских следов. Последняя опора Англии на континенте была потеряна по­сле отвоевания Францией Кале.

Длительное правление Елизаветы во второй половине столетия в основном восстановило и укрепило внутренний status quo anteбез ка­ких-либо радикальных нововведений. Религиозный маятник вернулся к умеренному протестантизму с созданием прирученной англиканской церкви. Королевская власть в идеологическом плане во многом была укреплена, так как личная популярность королевы достигла новых вы­сот. Однако в институциональном плане было сравнительно мало из­менений. Во время первой половины правления, в период длительной и спокойной деятельности секретаря Берли (Burghley)_tбыл окончатель­но сформирован и укреплен Тайный совет. Уолсингэм расширил сети шпионажа и полиции, направленные главным образом на подавление деятельности католиков. По сравнению с правлением Генриха VIII рез­ко сократилась законодательная деятельность¹⁸. Соперничество партий внутри высшей знати теперь в основном приняло форму коридорных интриг из-за почестей и должностей при дворе. Последняя серьезная по­пытка военного путча магнатов, а именно восстание конца царствова­ния под руководством английского Гиза — Эссекса, была легко пресече­на. С другой стороны, политическое влияние и богатство джентри, кото-

*8 См. сравнительные оценки статутов, сделанные Г Р Элтоном в: Elton G. R. The Political Creed of Thomas Cromwell //Transactions of the Royal Historical Society. 1956. P 81.

рое изначально поддерживали в противовес пэрам Тюдоры, теперь все более очевидно становились помехой для королевских прерогатив. Со­зывавшийся главным образом из-за возникновения внешних угроз 13 раз за 44 года, парламент теперь начал демонстрировать независимую по­зицию по вопросам правительственной политики. За столетие числен­ность палаты общин значительно выросла, с 300 до 460 депутатов, сре­ди которых постоянно увеличивалась доля сельских дворян, поскольку сельские сквайры или их покровители получали места, закрепленные за мелкими городами (borough)™.Моральный упадок Церкви после свет­ского господства и доктринальных метаний предшествовавших пятиде­сяти лет способствовал постепенному распространению в значитель­ных слоях этого класса оппозиционного пуританства. Последние годы правления Тюдоров были отмечены новым упорством и сопротивлени­ем парламента, религиозная назойливость и фискальная обструкция ко­торого заставили Елизавету возобновить продажи королевских земель, чтобы минимизировать свою зависимость от него. Монархическая ма­шина принуждения и бюрократии оставалась очень незначительной по сравнению с ее политическим престижем и исполнительными пол­номочиями. Более того, у нее не было вооруженных сил для ведения на­земной войны, которые ускорили развитие абсолютизма на континенте.

Разумеется, влияние военного искусства эпохи Возрождения отнюдь не прошло мимо елизаветинской Англии. Армии Генриха VIII остава­лись разнородными и импровизированными по характеру: набранные дома архаичные рекруты-аристократы были перемешаны с фламандски­ми, бургундскими, итальянскими и «аллеманскими» (немецкими) наем­никами, набранными за рубежом^[128][129]. Елизаветинское государство теперь, в эпоху Альбы и Фарнезе, столкнувшееся с реальной и постоянной внеш­ней опасностью, прибегло к увеличению (в обход закона) традиционной в Англии системы вооруженного ополчения, чтобы собрать силы, до­статочные для заморских экспедиций. Формально предназначенные для службы в качестве местного ополчения, около 12 тысяч человек, прошли специальную подготовку и содержались для обороны страны. Оставшие­ся, часто собранные после облав на бродяг, предназначались для исполь­зования за рубежом. Установление подобной системы не создавало по­стоянной или профессиональной армии, хотя и обеспечивало регуляр­ными военными контингентами в скромных масштабах для выполнения многочисленных внешнеполитических обязательств елизаветинско­го правительства. В качестве глав рекрутского ведомства большую роль

приобрели лорды-наместники графств; медленно вводилась полковая организация, а огнестрельное оружие победило местную привязанность к длинным лукам^[130]. Сами контингенты вооруженного ополчения обыч­но объединялись с солдатами-наемниками: шотландцами или немцами. На континент отправлялась армия, никогда не превышавшая го тысяч солдат, то есть половина той, что участвовала в последней экспедиции Генриха; обычно же она была значительно меньше. Эти полки в Нидер­ландах или Нормандии показали себя не с лучшей стороны. По сравне­нию с приносимой ими пользой стоимость их была непропорционально высока, помешав какой-либо дальнейшей эволюции в том же направле­нии^[131]. Военная неполноценность английского абсолютизма продолжала препятствовать его экспансионистским целям на континенте. Поэтому елизаветинская внешняя политика направлялась в основном негативны­ми целями: предотвращение восстановления испанского владычест­ва в Соединенных провинциях, предотвращение укрепления Франции в Нижних Землях, предотвращение победы Лиги во Франции. В резуль­тате эти ограниченные цели были достигнуты, хотя роль английских армий в завершении самих взаимосвязанных европейских конфликтов была второстепенной. Решающая победа Англии в войне против Испа­нии была достигнута в другом месте—в поражении Армады; но эту побе­ду нельзя было развить на суше. Отсутствие какой-либо позитивной кон­тинентальной стратегии вылилось в расточительные и бессмысленные предприятия последнего десятилетия века. Длительная война с Испани­ей после 1588 г., которая дорого обошлась английской монархии отно­сительно внутреннего дохода, закончилась без приобретения террито­рий или сокровищ.

И все же английский абсолютизм достиг главного военного завоева­ния этого периода. Елизаветинский абсолютизм, неспособный на фрон­тальное наступление против ведущих континентальных монархий, бро­сил свои крупнейшие армии против бедного и примитивного кланово­го общества Ирландии. Кельтский остров оставался, вероятно, самым архаичным общественным образованием Запада, а может, и всего кон­тинента до конца XVI в. «Последний ребенок Европы»^[132], по выражению

Бэкона, находился за пределами римского мира; он не был затронут гер­манскими завоеваниями; завоевания викингов затронули его, но не под­чинили. Христианизированная в VI в., ее отсталая клановая система пережила только религиозное обращение без политической централи­зации; даже Церковь приспособилась к местному общественному по­рядку в этом отдаленном уголке веры, отказавшись от епископской вла­сти в пользу общинной монастырской организации. Наследственные вожди и аристократы управляли свободными крестьянами, объединен­ными в большие родовые единицы, и были связаны узами вассалите­та. В деревне преобладало скотоводство. Не было централизованной монархии, не существовали города, хотя с VII по IX в., в самый надир «темных веков», повсюду в монастырских общинах процветала пись­менная культура. Постоянные нападения норманнов в ІХ-Х вв. разру­шили культурную жизнь и местные клановые обычаи. Скандинавские анклавы создали первые в Ирландии города; под иноземным давлени­ем, в конце концов, в глубине острова родилась центральная королев­ская власть, которая в начале XI в. ликвидировала опасность со стороны викингов. Эта случайная ирландская верховная монархия вскоре сно­ва распалась на воюющие союзы, неспособные сопротивляться более серьезному вторжению. В конце XII в. Анжуйская монархия в Англии получила от папства во «владение» Ирландию, и англо-норманские ба­ронские войска вторглись, чтобы подчинить и колонизировать остров. Английский феодализм с его тяжелой кавалерией и крепкими замками постепенно, за чуть более сто лет, установил формальный контроль над большей частью страны, кроме ее крайнего севера. Но плотность анг­ло-норманских поселений была недостаточной, чтобы закрепить воен­ные успехи. В позднесредневековый период, когда энергия английской монархии и знати была направлена в основном на Францию, ирланд­ское клановое общество постепенно восстановило позиции. Область английского правления уменьшилась до маленькой территории Пейл (Pale)вокруг Дублина, за пределами которой располагались разбросан­ные «вольные» владения территориальных магнатов англо-норманско-

ных колониальных размышлений см. Р. 442-448. Бэкон, как и его современники, хорошо знал о материальных выгодах английской цивилизаторской миссии: «Я скажу с уверенностью, что, если Бог благословил это королевство миром и справедливостью, ни один ростовщик так не уверен, что за семнадцать лет он удвоит свой капитал и проценты за счет процентов, как королевство, кото­рое за то же время удвоит свой капитал как за счет богатства, так и людей... Нелегко вообще и точно невозможно на континенте найти такое средото­чие товаров, если рука человека не действует об руку с природой» (Р. 280, 444). Обратите внимание на ясность концепции Ирландии как альтернативы экс­пансии на континенте.

го происхождения (к тому моменту все более «гэлизированных»), в свою очередь окруженные возрожденными кельтскими вождями, зоны кон­троля которых опять покрывали большую часть острова^[133][134].

С появлением обновленного государства Тюдоров на рубеже Ново­го времени связаны первые серьезные попытки восстановить и уси­лить английское владычество над Ирландией в этом веке. В 1494-1496 гг. Генрих VII направил своего помощника Пойнингса уничтожить автоно­мию местного баронского парламента. Тем не менее могущественная ди­настия Килдаров, брачными узами близко связанная с ведущими гэль­скими семьями, продолжала пользоваться самой большой феодальной властью, получив титул лорда-наместника. В правление Генриха VIII правительство Кромвеля начало применять более регулярные бюро­кратические средства для управления в Пейле; в 1534 г. Килдар был сме­щен, а мятеж его сына подавлен. В1540 г. Генрих VIII, будучи отлученным Папой, который изначально пожаловал английской монархии управле­ние Ирландией как «римским феодом», принял новый титул короля Ир­ландии. На практике, однако, большая часть острова оставалась вне тю­доровской власти, управляемая либо «старыми ирландскими» вождями, либо «староанглийскими лордами», сохранявшими верность католициз­му, в то время как Англия подпала под влияние Реформации. За предела­ми Пейла ко времени Елизаветы было образовано только два графства. Вскоре, как только монархия попыталась укрепить свою власть и соз­дать «новоанглийские» владения протестантских колонистов, чтобы на­селить страну, вспыхнули сильнейшие восстания: в 1559-1566 гг. (Оль­стер), в 1569-1572 гг. (Манстер) и в 1579-15% гг. (Лейнстер и Манстер). На­конец, во время длительной войны между Англией и Испанией в 1595 г. вспыхнуло повсеместное восстание против Тюдоров под руководством ольстерского кланового вождя О'Нила, призвавшего на помощь Папу и Испанию. Стремясь к окончательному решению ирландской пробле­мы, елизаветинский режим собрал крупнейшие армии короны, что­бы снова занять остров и англизировать страну раз и навсегда. Тактика партизанской войны, взятая на вооружение ирландцами, натолкнулась на политику безжалостного истребления25. Война продолжалась 9 лет, пока английский командующий Маунтджой не сломил всякое сопротив­

ление. Ко времени смерти Елизаветы Ирландия в военном отношении была захвачена.

Однако эта знаменательная операция оказалась единственной побе­дой тюдоровских наземных армий: одержанная с величайшими усилия­ми у дофеодального противника, она не могла быть повторена ни на од­ной другой арене. Решительное стратегическое усовершенствование того времени в пользу всей репутации английского земельного клас­са и его государства было сделано в другом месте: в медленных сдви­гах в морском вооружении и морской экспансии на протяжении XVI в. К 1500 г. традиционное средиземноморское деление на «длинную» ве­сельную галеру, созданную для войны, и «круглый» парусный ког, ис­пользуемый в торговле, в северных водах начало сменяться конструи­рованием больших военных кораблей, оснащенных огнестрельным ору­жием²⁶. В новом типе боевых кораблей весла были заменены парусами, а солдаты начали уступать место пушкам. Генрих VII, создавший пер­вый английский сухой док в Портсмуте в 1496 г., построил только два таких корабля. Однако именно Генриху VIII принадлежит заслуга нача­ла «непрерывной и беспрецедентной» экспансии английской морской мощи; за первые пять лет после своего воцарения он ввел, купив или построив, во флот 24 военных корабля, увеличив его в 4 раза2⁷. К кон­цу правления английская монархия обладала 53 кораблями и имела соз­данный в 1546 г. постоянный Морской совет. Огромные каракки того периода с их неустойчивыми башнями и вновь установленной артилле­рией все еще были неуклюжим оружием. Морские битвы продолжали оставаться преимущественно абордажными сражениями между войска­ми на воде; и в войне конца правления Генриха VIII французские галеры все еще удерживали инициативу, совершая нападения до самого Солен- та. В правление Эдуарда VI в Чатэме был построен новый док, но в по­следовавшие десятилетия начался резкий упадок тюдоровской морской мощи, когда с введением более быстрого галеона испанское и португаль­ское кораблестроение опередило Англию. Однако, начиная с 1579 г., в пе­риод управления Морским советом Хоукинсом прослеживается быстрое увеличение и модернизация королевского флота: были созданы низко- сидящие галеоны, оснащенные дальнобойными пушками, превративши-

меры, отвергнутой правительством Филиппа II как акт геноцида. Сравните:

Parker G. The Army of Flanders and the Spanish Road. Cambridge, 1972. R134-135.

26 Об этих нововведениях см.: Cipolla С.Guns and Sails in the Early Phase of Euro­pean Expansion. New York, 1965. P. 78-81; Lewis M. The Spanish Armada. London, i960. P. 61-80. Последний настаивает на сомнительном английском приорите­те в этом вопросе.

27 Marcus G.J. A Naval History of England. I. The Formative Centuries. London, 1961. P.30.

ми их в высокоманевренные артиллерийские площадки, предназначен­ные в ходе битвы топить противника огнем с максимального расстоя­ния. Начало долго подготавливавшейся английскими пиратами острова Мэн морской войны с Испанией доказало техническое превосходство таких новых кораблей. «К 1588 г. Елизавета I была хозяйкой самого мощ­ного военно-морского флота, который когда-либо видела Европа»^[135]. Ар­мада была расстреляна английскими полукульверинами и разбросана штормом и бурей. Была обеспечена безопасность острова и заложены основы имперского будущего.

Окончательные результаты нового морского владычества, обретен­ного Англией, имели двоякий характер. Применение вместо наземных войск военно-морского флота наметило тенденцию к ограничению и об­особлению военной силы, благополучно направив его за моря (до это­го подобные корабли напоминали плавучие тюрьмы, на которых с из­вестной жестокостью использовался труд принудительно завербован­ных) . В то же время сосредоточение правящего класса на морском деле благоприятствовало его торговой ориентации. Тогда как армия всегда оставалась институтом специального назначения, флот был по приро­де инструментом двойного характера, нацеленным не только на войну, но и на торговлю^[136]. Огромное количество английских торговых судов, оснащенных пушками, все XVI столетие выполняли роль боевых кораб­лей, но при необходимости они могли вернуться к грузовым перевозкам. Естественно, государство поощряло премией за конструкцию торговых судов, способную к такой адаптации. Таким образом, флот должен был стать не только «более важным» инструментом аппарата насилия анг­лийского государства, но и «двусторонним» с глубокими последствиями для природы правящего класса^[137]. Ибо, хотя и будучи высокими на еди-

ницу³¹, общие расходы на морское строительство и содержание флота были гораздо ниже, чем на содержание постоянной армии; в последние десятилетия правления Елизаветы они были в 3 раза меньше. В то же время выгоды на протяжении последующих столетий были гораздо выше; их суммой стала Британская колониальная империя. Все послед­ствия этого упора на морское дело еще не были столь очевидны. Однако именно благодаря ему уже к XVI в. землевладельческий класс мог разви­ваться не в противостоянии, а в единстве с торговым капиталом в пор­тах и графствах.

Пресечение династии Тюдоров в 1603 г. и приход Стюартов создали абсолютно новую политическую ситуацию для монархии, ибо с прихо­дом Якова I Шотландия впервые объединилась в личной унии с Англи­ей. Теперь под властью одного правящего дома были объединены две совершенно разные политические системы. Сначала шотландское влия­ние на модель развития Англии проявлялось слабо из-за исторической дистанции между общественными формациями; но в долгосрочной пер­спективе оно стало критическим для судеб английского абсолютизма. Шотландия, как и Ирландия, оставалась кельтской крепостью за преде­лами римской власти. Получив примесь ирландской, германской и скан­динавской иммиграции в период «темных веков», в XI в. ее пестрая кар­та кланов была подчинена центральной королевской власти с юрисдик­цией над всей страной, кроме северо-запада. В Высокое Средневековье столкновение с англо-норманским феодализмом здесь также придало новую форму местной политической и социальной системе; но в то вре­мя как в Ирландии оно приняло форму сомнительного военного завое­вания, которое вскоре было смыто кельтским реваншем, в Шотландии местная династия Кэнморов сама пригласила английских поселенцев и привнесла английские институты, поощряя межнациональные бра­ки со знатью Юга и подражая структурам более развитого королевства по другую сторону границы, с его замками, шерифами, управляющими и судьями. Результатом стала более глубокая и полная феодализация шот­ландского общества. Добровольно принятая «норманизация» уничтожи­ла старое этническое разделение страны и создала новую линию язы­кового и социального разделения между Равниной (Lowland), где рас­пространилась английская речь вместе с поместьями и пожалованиями, и Высокогорьем (Highland), где гэльский остался языком отсталого кла-

морского империализма Вильгельма II накануне Первой мировой войны, имел особые основания для серьезного внимания к английской морской истории.

³¹ Затраты на одного человека в течение следующего века были в а раза выше на море, чем на суше. Военно-морской флот требовал, конечно, гораздо более развитой индустрии снабжения и обслуживания.

нового сельского общества. В отличие от Ирландии, чисто кельтские об­ласти были окончательно сведены к меньшинству, ограниченному севе­ро-западом. В период позднего Средневековья шотландская монархия в целом потерпела провал в попытках подчинить королю всех поддан­ных. Влияние друг на друга политических моделей Равнины и Высоко­горья привело к полуфеодализации верхушки кельтских кланов в горах и клановому влиянию на шотландскую феодальную организацию рав­нин^[138]. Кроме этого, постоянная пограничная война с Англией подры­вала королевство. В условиях анархии XIV-XV вв. среди непрекращаю- щихся беспорядков на границе бароны захватили наследственный кон­троль над должностями и территориями шерифов и установили частную юрисдикцию; магнаты вырвали провинциальные «регалии» у монархии, и повсюду проникли родовые сети.

В следующие полтора столетия наследовавшая династия Стюартов, опираясь на неустойчивое меньшинство и регентское правление, уже была неспособна прокладывать путь вперед среди все более распростра­нявшегося беспорядка в стране, в то время когда Шотландия все сильнее становилась связанной дипломатическим союзом с Францией как про­тивовесом английскому давлению. В середине XVI в. откровенное фран­цузское господство в период регентства Гизов вызвало ксенофобию сре­ди аристократов и народа, что на этот раз создало направляющую силу местной Реформации; города, помещики и знать восстали против фран­цузского правительства, линии коммуникаций которого с континентом были перерезаны английским флотом в 1560 г., обеспечив успех шот­ландского протестантизма. Но религиозные перемены, которые отны­не отдалили Шотландию от Ирландии, мало что изменили в полити­ческой системе страны. Гэльское Высокогорье, которое единственное оставалось верным католицизму, стало в течение столетия даже еще бо­лее диким и более беспокойным. В то время как на юге новым украше­нием ландшафта времен Тюдоров стали застекленные особняки, на Гра­нице и Равнине по-прежнему сооружались сильно укрепленные замки. По всему королевству происходили частные вооруженные столкнове­ния. Только после прихода к власти Якова VI, начиная с 1587 г., шотланд­ская монархия стала серьезно укреплять свое положение. Яков VI, ис­пользовавший смесь умиротворения и насилия, создал сильный Тайный совет, покровительствовал магнатам и настраивал их друг против друга, создал новые пэрства, постепенно ввел в Церкви епископат, увеличил представительство мелких баронов и городков в парламенте, подчиняя последний созданием закрытых руководящих комитетов («лорды ста­

тей»), и умиротворил Границу^[139]. К началу XVII в. Шотландия, очевидно, была подчинена. И все же ее социально-политическая структура оста­валась серьезной противоположностью современной ей Англии. Чис­ленность населения была небольшой (около 750 тысяч жителей); горо­дов было немного, и они оставались маленькими, управлявшимися па­сторами. Крупные знатные дома представляли собой территориальных владык ранее неизвестного в Англии типа: Гамильтонов, Хантли, Аргай- лов, Энгюсов, контролировавших огромные районы страны с полным набором полномочий, военной свитой и зависимыми арендаторами. Феодальные владения принадлежали менее важным баронам; мировой суд, осторожно введенный королем, перестал действовать. Многочис­ленный класс мелких землевладельцев (лэрдов) привык к мелким воору­женным стычкам. Угнетаемое крестьянство, освобожденное от крепост­ного состояния в XIV в., никогда не организовывало больших восстаний. Экономически бедное и культурно изолированное шотландское обще­ство было все еще преимущественно средневековым по характеру; шот­ландское государство было ненамного более безопасным, чем англий­ская монархия после Босворта.

Однако трансплантированная в Англию династия Стюартов пресле­довала идеалы абсолютистского королевства, которое стало стандарт­ной нормой дворов всей Западной Европы. Яков I, привыкший к стране, в которой территориальные магнаты ассоциировались с законом, а пар­ламент был малозначимым, обнаружил государство, где милитаризм вельмож был уничтожен, однако не сумел понять, что именно парламент был здесь центром власти аристократии. Поэтому намного более разви­тый характер английского общества того времени создал видимость об­манчиво более легкого для него правления. Якобитский режим, высоко­мерный по отношению к парламенту и не понимающий его, не сделал ни одной попытки успокоить оппозиционно настроенных английских джентри. Экстравагантность двора была соединена с его негибкой внеш­ней политикой, основанной на сближении с Испанией, что было одина­ково непопулярным среди подавляющего большинства землевладельче­ского класса. Доктрина божественных прав монархии развивалась рука об руку с обрядовостью Высокой Церкви. Исключительное судопроиз­водство использовалось как средство против общего права; продажа мо­нополий и должностей — против отказа парламента в налогах. Однако нежелательное развитие королевского правления в Англии не встре­чало такого же сопротивления в Шотландии или Ирландии, где мест­ная аристократия задабривалась расчетливым покровительством коро­ля, а Ольстер заселялся за счет массовой колонизации с шотландской

Равнины, чтобы укрепить господство протестантов. Но к концу прав­ления политическое положение монархии Стюартов оказалось опасно изолированным в ее центральном королевстве. Ибо лежащая в основе социальная структура Англии ускользала из-под нее, как только монар­хия стремилась достичь институциональных целей, которые почти по­всюду на континенте были успешно реализованы.

В течение столетия после роспуска монастырей, когда население Ан­глии удвоилось, численность знати и джентри утроилась, а их доля в на­циональном богатстве непропорционально возросла вместе с особен­но заметным подъемом в начале XVII в., когда рентные платежи обо­гнали рост цен, обогатив весь землевладельческий класс. За столетие после 1530 г. чистый доход джентри, вероятно, вырос в 4 раза^[140]. Трехчаст­ная система из землевладельца, фермера и сельскохозяйственного рабо­чего, будущий архетип английской деревни, уже появлялась в наиболее богатых частях сельской Англии. В то же время в Лондоне происходила беспрецедентная концентрация торговли и мануфактур, увеличившись к 1630 г. в 7-8 раз за время от Генриха VIII до Карла I и создав самый круп­ный среди европейских стран капиталистический город. К концу века Англия уже представляла собой нечто вроде единого внутреннего рын­ка^[141][142]. Аграрный и торговый капитализм тем самым развивался быстрее, чем в каком-либо ином государстве, кроме Нидерландов, и значитель­ная часть самой английской аристократии — пэрства и джентри—успеш­но адаптировалась к нему. Вот почему новое политическое укрепление феодального государства больше не соответствовало социальному ха­рактеру большей части класса, на который оно в конечном счете долж­но было опираться. Не было и неотразимой социальной опасности сни­зу, чтобы связать более тесными узами монархию и джентри. Посколь­ку не было необходимости в огромной постоянной армии, налогооб­ложение в Англии осталось чрезвычайно низким: вероятно, треть или четверть того, что собиралось во Франции в начале XVII вЛ⁶ Очень ма­лая часть этого приходилась на сельские массы, а приходские бедняки получали значительную помощь из общественных фондов. В результа­те, после аграрных волнений середины XVI в., в деревне царил отно­

сительный социальный мир. Более того, крестьянство было не только объектом более легкого налогообложения, чем где-либо еще, но и более дифференцировано. С приходом торгового импульса в деревню такая стратификация, в свою очередь, сделала возможным и доходным фак­тический отказ от возделывания доменов в пользу сдачи в аренду земли аристократией и джентри. В итоге происходила консолидация слоя от­носительно богатых кулаков (йоменов) и большого количества сельско­хозяйственных рабочих рядом с общей крестьянской массой. Таким об­разом, положение в деревнях было более или менее безопасным для зна­ти, которая больше не испытывала страха перед сельскими восстаниями и поэтому не проявляла заинтересованности в централизованной маши­не насилия в распоряжении государства. В то же время низкий уровень налогов, который способствовал такому аграрному миру, препятство­вал появлению крупной бюрократии, побуждавшей укреплять фискаль­ную систему. Поскольку с эпохи Средних веков аристократия сосредото­чила в своих руках местные административные функции, монархия ни­когда не имела профессионального аппарата на местах. Таким образом, стремление Стюарта к развитому абсолютизму с самого начала столкну­лось с препятствиями.

В 1625 г- Карл I добросовестно, если в целом и неуместно, взялся за создание более развитого абсолютизма с имеющимися в его распо­ряжении малообещающими ресурсами. Иная атмосфера вновь пришед­шей придворной администрации не помогла монархии: специфическое сочетание коррупции времен Якова и добросовестности Карла — от Бэ- кингэма до Лода — вошло в особый диссонанс с большинством джент­ри^[143]. Причуды его внешней политики с самого начала правления также ослабили двор: провал английского вмешательства в Тридцатилетнюю войну совпал с начатой по капризу Бэкингэма ненужной и безуспешной войной с Францией. Однако когда этот эпизод был завершен, общее направление династической политики стало относительно логичным. Парламент, который решительно осудил ведение войны и ответствен­ных за это министров, был распущен на неопределенный срок. В по­

следовавшее десятилетие «личного правления» монархия попыталась снова сблизиться с высшей знатью, снова вдохнув жизнь в формальную иерархию рождений и рангов внутри аристократии, даруя привилегии пэрам, поскольку угроза магнатского милитаризма в Англии была в про­шлом. В городах монополии и пожалования были закреплены за выс­шим слоем городских купцов, которые входили в традиционный го­родской патрициат. Интересы огромного количества джентри и новых купцов были исключены из королевской политики. Такая же забота про­явилась в епископальной реорганизации Церкви, проведенной Карлом I, который восстановил дисциплину и мораль духовенства за счет расши­рения религиозной дистанции между местными священниками и сквай­рами. И все же успехи абсолютизма Стюартов были ограничены идеоло­гическим / церковным аппаратом государства, которое как в правление Якова I, так и Карла I начало насаждать божественное право и священ­нический ритуал. Однако экономический/бюрократический аппарат оставался в тисках острого фискального голода. Парламент контроли­ровал право налогообложения и с самого начала правления Якова I со­противлялся любой попытке обойти его. В Шотландии династия могла действительно увеличивать налоги по своей воле, особенно на города, поскольку здесь не было сильной традиции налогообложения по согла­сию сословий. В Ирландии драконовская администрация Страффорда отбирала землю и доходы у вновь прибывших после елизаветинского завоевания дворян и впервые сделала остров богатым источником до­ходов государства^[144]. Но в самой Англии, где и крылась главная пробле­ма, такие средства были непригодны. Из-за затруднений, созданных рас­продажей королевских имений Тюдорами, Карл I обращался к любому возможному феодальному и неофеодальному средству в поиске налого­вых доходов, способных поддержать увеличившуюся государственную машину без парламентского контроля: возрождение попечительства, штрафы для рыцарства, использование реквизиций для нужд королев­ского двора, увеличение монополий, раздача почестей. Именно в эти годы впервые продажа должностей стала главным источником королев­ских доходов, составляя от 30 до 40%; и одновременно вознаграждение держателей должностей сделалось основной долей в государственных расходах39. Все эти средства продемонстрировали свою бесполезность: их изобилие противопоставляло землевладельческий класс больше, чем пуританское отвращение, проявляемое к новому двору и Церкви. Важно

отметить, что последней возможностью Карла I создать солидную фис­кальную базу была попытка увеличить единственный традиционный во­енный налог, который существовал в Англии: корабельные деньги, упла­чиваемые портами на содержание флота. В течение нескольких лет он был подорван отказом местных мировых судей, не получавших жалова­ния, защищать его.

Выбор этой схемы и ее судьба косвенно (еп сгеих) вскрывают элемен­ты, которые были упущены в английской версии Версаля. Континен­тальный абсолютизм был построен на своих армиях. По странной иро­нии, островной абсолютизм мог существовать при своих слабых дохо­дах лишь до тех пор, пока ему не нужно было строить армию. Только парламент мог предоставить для этого ресурсы, а, однажды созван­ный, он был настроен разрушить власть Стюартов. Но по тем же исто­рическим причинам возраставшее в Англии политическое сопротивле­ние монархии не обладало готовыми инструментами для вооруженного восстания против нее; оппозиционное дворянство даже не имело точ­ки приложения для конституционного наступления на личное правле­ние короля, поскольку не был созван парламент. Тупиковая ситуация между антагонистами была разрешена в Шотландии. В 1638 г. клерика­лизм Карла, который уже угрожал шотландской знати отобрать секуля­ризованные у Церкви земли и десятины, наконец, спровоцировал рели­гиозное восстание из-за навязывания англиканской литургии. Для со­противления этому объединились шотландские сословия, а их Ковенант, направленный против англиканства, получил немедленную материаль­ную поддержку. Поскольку в Шотландии ни аристократия, ни джентри не были демилитаризованы, более архаичная социальная структура род­ного Стюартам государства сохранила воинственные связи позднесред­невековой политической системы. Ковенант смог за несколько меся­цев собрать значительную полевую армию, чтобы противостоять Кар­лу I. Магнаты и лэрды сформировали и вооружили своих арендаторов, города ради этого организовали сбор денежных средств, ветераны-на­емники Тридцатилетней войны обеспечили профессиональный офи­церский корпус. Командование армией, поддерживаемой пэрами, было доверено генералу, вернувшемуся со шведской службы^[145]. В Англии мо­нархия не могла собрать равных им сил. Поэтому есть логика в том, что

именно шотландское вторжение 1640 г. положило конец личному прав­лению Карла I. Английский абсолютизм понес заслуженное наказание за свое пренебрежение к армии. Его отход от правил позднесредневе­кового государства только предоставил негативный аргумент в пользу ее необходимости. Парламент, созванный в чрезвычайных обстоятель­ствах {in extremis)королем, чтобы разобраться с поражением от шотланд­цев, приступил к ликвидации всех приобретений монархии Стюартов, провозгласив возвращение к первоначальным конституционным рам­кам. Год спустя вспыхнул католический мятеж в Ирландии⁴¹. Лопнуло второе слабое звено стюартовского мира. Борьба за контроль над ан­глийской армией, которую надо было собрать для подавления ирланд­ского восстания, привела парламент и короля к гражданской войне. Анг­лийский абсолютизм был втянут в кризис из-за аристократического пар­тикуляризма и кланового отчаяния на его периферии—силами, которые исторически далеко отстали от него. Но он оказался подрубленным в са­мом центре коммерциализованным джентри, капиталистическим горо­дом, ремесленниками и йоменами — силами, толкающими за его преде­лы. Прежде чем он достиг возраста зрелости, английский абсолютизм был свергнут буржуазной революцией.

4* Возможно, хотя и не доказано, что Карл I мог играть невольно роль пово­да к староирландскому восстанию в Ольстере из-за его тайных переговоров со староанглийской знатью Ирландии в 1641 г. См.: Clark A. The Old English in Ireland. London, 1966. P. 227-229.

6.