ФРАНЦИЯ

Эволюция Франции разительно отличалась от испанской модели. Здеш­ний абсолютизм не обладал богатой заморской империей, на раннем эта­пе обеспечившей преимущество Испании. Вместе с тем ему была незна­кома и перманентная структурная проблема сплавления воедино несопо­ставимых королевств с резко отличавшимся политическим и культурным наследием.

ствовало изобилие и разнообразие региональной жизни. Поэтому за ка- петингской консолидацией средневековой Франции не последовало распространения единого государственного устройства. Наоборот, ис­тория становления французского абсолютизма была историей «конвуль­сивного» продвижения к централизованному монархическому государ­ству, периодически прерывавшегося рецидивами провинциальной дез­интеграции и анархии, за которыми наступали периоды интенсивной реакции в форме усиления королевской власти, пока процесс не увен­чался установлением жесткой и стабильной структуры. Тремя велики­ми кризисами политического порядка были, конечно, Столетняя война в XV в., религиозные войны в XVI в. и Фронда в XVII в. Переход от сред­невековой к абсолютной монархии в ходе каждого из этих кризисов сна­чала останавливался, а затем ускорялся, приведя в конце концов к уста­новлению культа королевской власти в эпоху Людовика XIV, равного ко­торому не было в Западной Европе.

Медленная концентрическая централизация капетингских королей, упомянутая выше, неожиданно закончилась с пресечением династии в середине XIV в., что стало сигналом к началу Столетней войны. Нача­ло жестоких свар между французскими магнатами при слабых правите­лях династии Валуа привели в конце концов к объединенной англо-бур­гундской атаке на французскую монархию в начале XV в., которая подо­рвала единство королевства. В апогее английских и бургундских успехов в 1420-е гг. практически все традиционные владения королевского дома в Северной Франции были под вражеским контролем, в то время как Карл VII вынужден был бежать и укрываться на Юге. Общая история по­степенного восстановления французской монархии и вытеснения анг­лийских армий хорошо известна.

^tLewis Р. S. Later Mediaeval France: The Polity. London, 1g68. P. 102-104.

лась, чтобы приступить к созданию регулярной армии в виде ордонансо- выхрот, под командой аристократов, и ввести прямые налоги без како­го бы то ни было контроля представительных органов.

В то же время Карл VII не пытался укрепить власть династии в се­верных провинциях Франции, когда они были успешно отвоеваны; на­против, он поддержал региональные сословные ассамблеи и передал местным институтам финансовую и судебную власть. Точно так же, как капетингские правители сопровождали расширение монархическо­го контроля уступкой княжеских уделов, первые короли династии Ва­луа комбинировали восстановление единства королевства с передачей власти в провинциях укрепившейся аристократии. Причина была од­ной и той же в обоих случаях: очевидная административная трудность управления страной таких размеров, как Франция, с помощью доступ­ных династии инструментов. Силовой и фискальный аппараты цент­рального государства были по-прежнему очень малы: Ордонансовыероты Карла VII никогда не насчитывали более 12 тысяч человек — совершен­но недостаточная мощь для эффективного контроля и подавления на­селения численностью 15 миллионов².

лее того, Людовик XI укрепил весь восточный фланг французской мо­нархии, обеспечив крушение своего самого опасного соперника и врага, Бургундской династии. Спровоцировав швейцарские кантоны на войну против соседнего герцогства, он профинансировал первое большое по­ражение феодальной кавалерии от пехоты: с разгромом Карла Лысого швейцарскими копейщиками при Нанси в 1477 г. Бургундское государ­ство пало, и Людовик XI аннексировал большую часть герцогства. В те­чение следующих двух десятилетий Карл VIII и Людовик XII, желая удер­жать за Францией Бретань, последнее большое независимое княжество, женились на его наследницах.

На деле, однако, «новая монархия», созданная Людовиком XI, ни в коей мере не была централизованным или интегрированным госу­дарством. Франция была разделена на 12 губерний, управление которы­ми было доверено принцам королевской крови или крупнейшим ари­стократам. Они легально пользовались широким спектром королевских прав вплоть до конца века и фактически могли действовать как авто­номные властители и в следующем³. Более того, теперь появились еще и местные парламенты, провинциальные суды, созданные монархи­ей и получившие верховную юридическую власть, важность и количе­ство которых постепенно росло: между восшествием на престол Карла VII и смертью Людовика XII новые парламенты были созданы в Тулузе, Гренобле, Бордо, Дижоне, Руане и Эксе. Городские свободы также еще не были значительно урезаны, хотя положение патрицианской олигар­хии в них усилилось за счет гильдий и мелких хозяев. Важнейшей при­чиной этих ограничений центральной власти оставались непреодолен­ные организационные проблемы создания эффективного аппарата фео­дального господства в масштабах всей страны, в условиях экономики без общего рынка, без модернизированной транспортной системы, в кото­рой еще не закончилось разложение феодальных отношений в дерев­не. Социальная база для вертикальной политической централизации была еще не готова, несмотря на определенные успехи монархии. Имен­но в этом контексте Генеральные штаты были вызваны ко второй жиз­ни после Столетней войны, не для противопоставления, а в связи с воз­рождением монархии. Во Франции, как и в других странах, первичным импульсом к созыву сословий была потребность династии в поддерж­ке ее фискальной и внешней политики со стороны подданных королев-

ства^[91].

В первой половине XVI в. Франциск I и Генрих II руководили про­цветающим и растущим королевством. Активность представительных органов постепенно снижалась: Генеральные штаты почти не собира­лись, представители городов не созывались после 1517 г., а внешняя по­литика становилась исключительным делом королей. Юристы— maitres de requetes —постепенно расширяли полномочия монархии, а парламен­ты дрожали от страха на специальных сессиях оглашения королевских указов (lits de justice)в присутствии монарха. Контроль над назначения­ми в церковной иерархии был получен благодаря Болонскому конкорда­ту с Папой. Однако ни Франциск I, ни Генрих II еще не походили на са­модержавных правителей: оба они часто совещались с региональными ассамблеями и тщательно соблюдали традиционные привилегии знати.

Экономический иммунитет Церкви не был нарушен со сменой патрона­жа над ней (в отличие от ситуации в Испании, где монархия обложила ду­ховенство большим налогом). Королевские эдикты в принципе все еще требовали регистрации парламентом, чтобы стать законом. Доходы каз­ны удвоились в 1517-1540 гг., однако уровень налогообложения к концу правления Франциска I не был заметно выше, чем у Людовика XI шестью­десятью годами ранее, хотя цены и доходы за это время весьма выросли⁶: таким образом, за это время прямое налоговое бремя по отношению к на­циональному богатству на самом деле сократилось. С другой стороны, выпуск государственных облигаций для рантье, начиная с 1522 г., помо­гал поддерживать государственную казну в порядке. Престиж династии внутри страны поддерживался беспрерывными войнами в Италии, в ко­торую правители из династии Валуа вовлекли свою знать: они стали по­стоянным выходом для непреходящей воинственности дворян. Продол­жительные попытки Франции получить контроль над Италией, начатые Карлом VIII в 1494 г. и завершенные договором в Като-Камбрези в 1559 г., оказались безуспешными. Испанская монархия, более развитая в воен­ном и политическом отношениях и обладающая стратегическими база­ми в Северной Европе и военно-морским преимуществом союзников-ге­нуэзцев, победила своего французского соперника в борьбе за контроль над заальпийским полуостровом. Победа в этом соревновании осталась за тем государством, абсолютизм в котором развился раньше. В конеч­ном итоге, однако, поражение в первой иностранной авантюре помогло французскому абсолютизму, запертому на его собственной территории, обеспечить себе более прочные и компактные основания. С другой сто­роны, оно означало немедленное прекращение итальянских войн в соче­тании с кризисом наследования, показавшего, насколько слабо монархия Валуя была еще укоренена в стране. Смерть Генриха II низвергла Фран­цию в сорокалетнюю междоусобную борьбу.

Причиной гражданских войн, развязанных после Като-Камбрези, были, конечно, религиозные конфликты Реформации. Но они предо­ставили что-то вроде рентгеновского снимка государства конца XVI в., раскрыв множественные трения и противоречия французской общест­венной системы эпохи Возрождения. Борьба между гугенотами и Святой Лигой за контроль над монархией, вакантной после смерти Генриха II и регентства Екатерины Медичи, служила ареной для практически всех типов политических конфликтов эпохи перехода к абсолютизму. Рели­гиозные войны вели от начала до конца три соперничавших рода магна­тов—Гизы, Монморенси и Бурбоны, каждый из которых контролировал собственные доменные территории, широкую клиентелу, имел влияние

в государственном аппарате, лояльные войска и международные связи. Семья Гизов была хозяйкой северо-востока от Лотарингии до Бургундии; линия Монморенси-Шатильонов располагалась на наследственных зем­лях, протянувшихся через весь центр страны; бастионы Бурбонов лежа­ли на юго-западе. Межфеодальная борьба между этими благородными домами обострилась в связи с тяжелым положением обедневших сель­ских дворян по всей Франции, ранее приученных к доходам от граби­тельских набегов на Италию и теперь страдавших от роста цен; эта стра­та предоставляла военные кадры, готовые к продолжительной граждан­ской войне, независимо от разделявших ее религиозных предпочтений. Более того, когда борьба началась, города тоже разделились на два лаге­ря: большинство южных городов поддержали гугенотов, тогда как горо­да внутренних регионов севера практически без исключения стали опло­том Лиги. Существует точка зрения, будто различная торговая ориента­ция (на заморский или внутренний рынок) повлияла на это разделение^[93]. Однако более вероятным представляется, что общая географическая структура гугенотства отражала традиционный региональный сепара­тизм Юга, который всегда лежал на самом большом расстоянии от до­машних владений Капетингов в Иль-де-Франс и в котором дольше всего власть сохраняли собственные государи. Сначала протестантизм прони­кал во Францию из Швейцарии по главным речным системам Роны, Луа­ры и Рейна^[94], обеспечивая равномерное региональное распространение реформированной веры. Но когда терпение властей иссякло, она скон­центрировалась в Дофине, Лангедоке, Гиени, Пуату, Сентонже, Беарне и Гаскони — горных или прибрежных регионах за Луарой, многие из ко­торых были суровы и бедны и общей характеристикой которых была не столько коммерческая энергичность, сколько манориальный парти­куляризм. Гугенотство всегда собирало под свои знамена ремесленни­ков и бюргеров в городах, однако присвоение десятины кальвинистской верхушкой делало привлекательность новой веры в глазах крестьян весь­ма ограниченной. Лидеры гугенотов рекрутировались по преимуществу из землевладельческого класса, который в 1560-е гг., вероятно, наполови­ну состояли из протестантов, тогда как в населении в целом их доля ни­

когда не превышала 10-20%^[95]. Религия отступила на юг в объятия аристо­кратического диссидентства. Главное напряжение конфессионального конфликта может быть понято как разрыв тонкой материи французско­го единства вдоль ее наследственно слабейшего шва.

Однако развернувшаяся борьба освободила более глубокие социаль­ные конфликты, чем феодальный сецессионизм. Когда Юг оказался в ру­ках Конде и протестантских армий, удвоенный вес королевского налого­обложения лег на осажденные католические города Севера. Городская нищета, ставшая результатом такого развития в 1580-е гг., спровоцирова­ла радикализацию Святой Лиги в городах, достигшую пика после убий­ства Генрихом III Гиза. Пока герцоги из клана Гизов — Майенн, Омаль, Эльбеф, Меркёр—отделяли Лотарингию, Бретань, Нормандию и Бургун­дию во имя католичества, а испанские армии вторгались из Фландрии и Каталонии для помощи Лиге, в северных городах взорвались муници­пальные революции. Власть в Париже была взята диктаторскими коми­тетами недовольных юристов и церковников, поддержанных голодающи­ми плебейскими массами и фанатичной фалангой монахов и проповед­ников^[96]. Орлеан, Бурж, Дижон, Лион последовали примеру. Как только протестант Генрих Наваррский стал законным наследником монархии, идеология этих городских восстаний стала меняться в сторону республи­канизма. В то же самое время ужасающее разорение сельской местности постоянными военными кампаниями тех десятилетий толкнуло кресть­ян юга и центра страны—Лимузена, Перигора, Керси, Пуату и Сентонжа— к угрожающе нерелигиозному восстанию в 1590-е гг. Именно эта двойная радикализация в городах и сельской местности в конце концов вновь объ­единила правящий класс: аристократия начала смыкать ряды, как только появилась реальная опасность восстания снизу. Генрих IV принял като­

личество, сплотил аристократических руководителей Лиги, изолировал коммуны и подавил крестьянские мятежи. Религиозные войны закончи­лись восстановлением королевского государства.

Французский абсолютизм теперь сравнительно быстро достиг совер­шеннолетия, хотя ему предстояло взять еще одно препятствие, прежде чем окончательно утвердиться. Великими архитекторами его админист­рации были, конечно, Сюлли, Ришелье и Кольбер. Размеры и разнооб­разие страны оставались еще непокоренными, когда они начинали свою работу. Принцы королевской крови оставались ревнивыми соперника­ми монарха, часто обладая наследственным статусом губернаторов. Про­винциальные парламенты, состоявшие из сельского дворянства и юри­стов, представляли бастионы традиционного партикуляризма. Торговая буржуазия росла в Париже и других городах и контролировала муници­пальные власти. Влияние народных масс выросло в ходе гражданских войн предыдущего столетия, когда обе стороны в разные периоды обра­щались к ним за поддержкой, а память о народных восстаниях сохраня­лась^[97]. Французское абсолютистское государство, появившееся в великом столетии (grand siecle)должен был справиться с этим комплексом проблем. Генрих IV впервые утвердил королевское присутствие в Париже, пере­строив город и превратив его в постоянную столицу королевства. Граж­данское примирение сопровождалось заботой государства о восстанов­лении сельского хозяйства и помощью экспортной торговле. Престиж монархии в народе был восстановлен личной привлекательностью само­го основателя новой династии Бурбонов. Нантский эдикт и его допол­нительные статьи успокоили протестантов, уступив им ограниченную региональную автономию. Генеральные штаты не были созваны, не­смотря на обещание сделать это, данное во время гражданской войны. Внешний мир поддерживался, а вместе с ним и административная эко­номия. Сюлли, канцлер-гугенот, удвоил доходы государства, главным об­разом перейдя к косвенным налогам, рационализировав откупа и сокра­тив траты. Важнейшим институциональным достижением правления было введение полетты в 1604 г.: продажа должностей в государственном аппарате, существовавшая уже более века, была институционализирова­на изобретением Полетта, позволившим им стать наследственными в об­мен на выплату небольшого ежегодного процента от ее продажной стои­мости—мера, направленная не только на увеличение доходов монархии, но и на изоляцию бюрократии от влияния магнатов. При экономном ре­жиме Сюлли продажа офисов составляла только около 8 %от доходов бюд­

жета^[98]. Однако, начиная с периода несовершеннолетия Людовика XIII и далее, эта пропорция быстро менялась. Рецидив дворянской фракци­онности и религиозного недовольства, отмеченный последней и бесплод­ной сессией Генеральных штатов (1614-1615) перед Французской револю­цией и первым агрессивным вмешательством парижского парламента в работу королевского правительства, привел к кратковременному доми­нированию герцога де Люина (Duc de Luynes). Государственные расхо­ды резко выросли из-за необходимости откупаться от капризных магна­тов и возобновления войны против гугенотов на юге. С этого времени бюрократия и судебная власть породили самый большой объем корруп­ции в Европе. Франция стала классической страной продажи должностей, в то время как постоянно растущее количество синекур создавалось мо­нархией в целях увеличения доходов. К1620-1624 гг. их продажа приносила королевской казне около 38% дохода^[99][100]. Более того, откупа теперь регуляр­но продавались крупным финансистам, которые изымали до % налогов на их пути в государственную казну. Цена внешней и внутренней полити­ки в период Тридцатилетней войны возросла так резко, что монархия вы­нуждена была постоянно обращаться к насильственным займам под вы­сокие проценты у синдикатов своих собственных откупщиков, которые в то же самое время были чиновниками (officiers)купившими должности в финансовой части государственного аппарата™. Этот порочный круг фи­нансовых импровизаций неизбежно доводил коррупцию до крайности. Размножение коррупционных должностей, на которые теперь назнача­лось новое «дворянство мантии», препятствовало любому твердому дина­стическому контролю над важнейшими институтами общественного пра­ва и финансов, ослабляя бюрократическую власть в центре и на местах.

И именно в ту эпоху Ришелье и его преемники начали строительство рационализированной бюрократической машины, способной к пря­мому королевскому контролю и вмешательству на всем пространстве Франции. Фактический правитель страны с 1624 п* кардинал твердо до­вел до конца ликвидацию оставшейся крепости гугенотов на юго-запа­де, осадив и взяв Ла-Рошель; разрушил несколько аристократических заговоров, казнив организаторов; отменил высшие средневековые во­енные титулы; разрушил замки аристократов и запретил дуэли; пода­вил сословия, где это позволило местное сопротивление (Нормандия).

И сверх того, Ришелье создал систему интендантов. Интенданты юсти­ции, полиции и финансов были чиновниками, направленными с широ­кими полномочиями в провинции. Сначала это были временные мис­сии ad hoc,но позднее они превратились в постоянных комиссаров цен­трального правительства по всей Франции. Назначенные напрямую монархом, они могли быть отозваны с поста, а эти должности не прода­вались и не покупались: обычно рекрутируемые из бывших «челобитчи­ков» (maitres des requites),принадлежавших к мелкому и среднему дворян­ству XVII в., они представляли новую силу абсолютистского государства в самых отдаленных уголках королевства. Чрезвычайно непопулярные в страте чиновников (officier),на чьи местные прерогативы они покуша­лись, они сперва использовались с осторожностью и сосуществовали с традиционным управлением в провинциях. Однако Ришелье поломал квазинаследственный характер регионального управления, долгое вре­мя бывший добычей высшей аристократии, так что к концу его прав­ления только четверть этих позиций была занята теми же людьми, что и до его прихода к власти. Таким образом, на протяжении этого перио­да обе группы—чиновников и комиссаров—развивались одновременно и в противоречии одна другой, однако внутри общей эволюции государ­ственных структур. В то время как роль интендантов постепенно стано­вилась все более важной и авторитетной, магистраты местных парла­ментов, защитники легализма и партикуляризма, периодически ограни­чивали инициативы королевского правительства.

Составная форма французской монархии привела, таким образом, в теории и на практике, к чрезвычайно изощренной сложности. Коссман описал ее контуры в сознании правящего класса того времени в ярком пассаже: «Современники чувствовали, что абсолютизм никоим образом не исключает тех противоречий, которые казались им неотъемлемой чертой государства, и не меняет ни одного их представления об управле­нии. Для них государство было чем-то вроде церкви барокко, в которой большое число разных концепций переплелось, сразилось и, наконец, слилось в единую величественную систему. Архитекторы недавно откры­ли овал, и пространство ожило в их изобретательном использовании: везде великолепие овальных форм, мерцающих из углов, проецировало на конструкцию как целое мягкую энергию и раскачивающийся нечет­кий ритм, характерный для нового стиля»¹⁵. Эти «эстетические» прин-

¹⁵ «Или чтобы поменять метафору: если королевская власть была сверкающим солнцем, была и другая власть, которая отражала, концентрировала и смягча­ла его свет, тень, включавшая этот источник энергии, на который человече­ский глаз не может смотреть, чтобы не ослепнуть. Мы говорим о парламентах, и прежде всего о парламенте Парижа». Kossmann Е.La Fronde. Leyden, 1954. Р. 23.

9^o

ципы французского абсолютизма, тем не менее, соответствовали его функциональным целям. Соотношение между налогами и повинностями выражалось напряжением между «централизованной» и «местной» фео­дальной рентой. Это «экономическое» удвоение было в каком-то смысле воспроизведено в «политических» структурах французского абсолютиз­ма. Именно сложность архитектуры государства позволяла происходить процессу медленного, но неуклонного объединения благородного клас­са, который постепенно приспосабливался к новой централизованной форме, подконтрольной интендантам, продолжая занимать прочные по­зиции в системе чиновников (offcier)и местной власти в провинциальных парламентах. Более того, она одновременно решала сложную задачу ин­теграции новорожденной французской буржуазии в структуру феодаль­ного государства. Покупка должностей представляла собой такую при­быльную инвестицию, что капитал постоянно оттекал от мануфактур или торговых предприятий на ростовщическую игру с абсолютистским государством. Синекуры и феоды, откупа и займы, привилегии и долго­вые обязательства отвлекали богатства буржуазии от производственной деятельности. Приобретение благородных титулов и фискального имму­нитета считалось нормальной предпринимательской целью для нувори­шей (roturiers). Социальным последствием было возникновение буржуа­зии, которая во все большей степени ассимилировалась с аристократи­ей через систему привилегий и должностей. Государство, в свою очередь, спонсировало королевские мануфактуры и общественные торговые ком­пании, которые, от Сюлли до Кольбера, представляли собой отдушины для делового класса^[101]. Как следствие - политическая эволюция француз­ской буржуазии на 150 лет зашла в тупик.

Бремя содержания всего этого аппарата легло на бедных. Реорганизо­ванное феодальное государство жирело немилосердно за счет сельских и городских масс. Размах, с которым местная коммутация ренты и рост монетизированного сельского хозяйства компенсировались централизо­ванным изъятием избытков у крестьянства, виден - в отношении Фран­ции - с совершенной ясностью. В1610 г. налоговые агенты государства со­брали 17 миллионов ливров тальи. К1644 г. сборы этого налога достигли 44 миллиона ливров. Общее налогообложение на деле увеличилось вчетве­ро за десятилетие после 1630 г.^[102] Причиной этого резкого роста фискаль­ного бремени было, конечно, дипломатическое и военное вмешательство Ришелье в Тридцатилетнюю войну. Начав с субвенций Швеции, затем ис­пользуя германских наемников, он закончил большими французскими ар­

миями на поле боя. Международный эффект был ослепительным. Фран­ция решила судьбу Германии и разрушила влияние Испании. Вестфаль­ский мир, через четыре года после исторической французской победы при Рокруа, расширил границы французской монархии от Мааса до Рей­на. Новые структуры французского абсолютизма прошли, таким образом, крещение в огне европейской войны. Успех Франции в борьбе против Испании совпал с внутренней консолидацией двойной бюрократической структуры, которая составляла раннее государство Бурбонов. Чрезвычай­ные обстоятельства конфликта облегчили установление интендантств в завоеванных или угрожаемых зонах: его огромная финансовая стои­мость в то же время повлекла за собой беспрецедентную продажу должно­стей и принесла огромные состояния банковским синдикатам. Реальную цену войны несли на себе бедняки, среди которых она спровоцировала социальный хаос. Фискальное давление абсолютизма военного времени было причиной народной поддержки отчаянных восстаний городских и сельских масс на протяжении этих десятилетий. Городские мятежи про­изошли в Дижоне, Эксе и Пуатье в 1630 г.; жакерии—в сельской местно­сти в Ангумуа, Сентонже, Пуату, Перигоре и Гиени в 1636-1637 гг.; крупное плебейское и крестьянское восстание—в Нормандии в 1639 г. К большим региональным мятежам надо добавить рассыпанные по стране мелкие вспышки недовольства против сборщиков налогов, часто происходив­шие при покровительстве местного дворянства. Королевские войска ре­гулярно применялись для репрессий внутри страны, в то время как меж­дународный конфликт полыхал за пределами Франции.

Фронду можно рассматривать в определенном смысле как «гребень» этой длинной волны народных восстаний^[103], во время которой на корот­кий период часть высшей аристократии, держателей должностей и го­родской буржуазии использовали массовое недовольство для достиже­ния собственных целей в борьбе с абсолютистским государством. Ма­зарини, сменивший Ришелье в 1642 г., умело направлял французскую внешнюю политику в конце Тридцатилетней войны, добившись присо­единения Эльзаса. После Вестфальского мира, однако, Мазарини спрово­цировал кризис, ставший известным как Фронда, продолжив войну с Ис­панией на Средиземноморском театре военных действий, где он, италь­янец, нацелился на аннексию Неаполя и Каталонии. Налоговые изъя­тия и финансовые махинации для поддержания военных усилий за гра­ницей совпали с неурожаями 1647,1649 и 1651 гг* Голод и ярость народных масс соединилась с восстанием измученных войной чиновников (officiers), возглавленных парижским парламентом, против системы интендантов, раздражением рантье из-за девальвации правительственных ценных бу­

маг; ревностью могущественных пэров королевства к итальянскому аван­тюристу, манипулировавшему несовершеннолетним королем. Развязкой стала беспорядочная и ожесточенная схватка, в которой страна, каза­лось, снова распалась на провинции, отделившиеся от Парижа, повсю­ду бродили мародерствующие частные армии, города создавали мятеж­ные муниципальные диктатуры, и сложные интриги разделяли и вновь объединяли принцев, соперничавших за контроль над королевским дво­ром. Провинциальные губернаторы искали случая свести счеты с мест­ными парламентами, тогда как муниципальные власти получили возмож­ность атаковать региональные магистратуры^[104]. Фронда, таким образом, воспроизвела многие структурные элементы религиозных войн. На этот раз самое радикальное городское восстание совпало с выступлением од­ной из традиционно самых недовольных сельских местностей: мятежни­ки в Бордо (Оттее) и на самом юго-западе до конца противостояли арми­ям Мазарини. Однако захват власти в Бордо и Париже народом случился слишком поздно для того, чтобы повлиять на результат переплетавших­ся конфликтов Фронды; местные гугеноты на Юге в целом остались ней­тральными; восставшие не смогли выдвинуть связной политической про­граммы, идущей дальше их инстинктивной враждебности к местной бур­жуазии Бордо^[105]. К1653 г. Мазарини и Тюренн затоптали последние очаги восстания. Административная централизация и классовая реорганиза­ция в рамках смешанных структур французской монархии в XVII в. дока­зали свою эффективность. Хотя недовольство масс было, вероятно, бо­лее сильным, Фронда была менее опасна для монархии, чем религиозные войны, потому что имущий класс уже фактически объединился. Несмот­ря на все противоречия между системами чиновников (officers)и интен­дантов, обе группы в основном рекрутировались из дворянства мантии, тогда как банкиры и откупщики, с которыми боролись парламенты, были на деле тесно с ними связаны персонально. Процесс притирки, обеспе­ченный сосуществованием двух систем в одном государстве, завершился установлением их солидарности против масс. Сама глубина плебейско­го недовольства, проявившегося во время Фронды, сократила послед­нюю эмоциональную дистанцию между диссидентствующей аристокра­тией и монархией: хотя в XVII в. еще повторялись крестьянские мятежи, никогда больше они не были поддержаны восстаниями «сверху». Фрон­да стоила Мазарини потери желанных целей в Средиземноморье. Одна­ко когда война с Испанией завершилась Пиренейским миром, Руссиль­он и Артуа были присоединены к Франции; а отборная бюрократическая элита была готова к установлению административного порядка следую­

щего царствования. Аристократия к этому времени угомонилась под ски­петром завершенного солнечного абсолютизма Людовика XIV.

Новый суверен получил полный контроль над государственным ап­паратом в іббі г. Как только королевская власть и центр принятия реше­ний воссоединились в фигуре одного правителя, стал очевиден полити­ческий потенциал французского абсолютизма. Парламентам заткнули рот, их права на представление возражений перед регистрацией коро­левских эдиктов (ремонстрации) были аннулированы в 1673 г. Другие суверенные дворы были поставлены в подчиненное положение. Про­винциальные сословия более не могли обсуждать налоги и торговать­ся по их поводу: точные фискальные требования диктовались монархи­ей, а сословия были вынуждены принимать их. Муниципальная автоно­мия привилегированных городов (bonnes villes)была укрощена, а мэры приручены, когда в городах поднялись военные гарнизоны. Должность губернатора предоставлялась теперь только на три года, и занимавшие ее люди часто должны были постоянно жить при дворе, что делало ее только лишь почетным отличием. Командование укрепленными горо­дами в пограничных регионах подвергалось тщательной ротации. Выс­шее дворянство заставили постоянно жить в Версале, как только был отстроен новый дворцовый комплекс (1682 г.), отлучив его от реально­го управления своими территориальными вотчинами. Эти меры про­тив непокорного партикуляризма традиционных институтов и групп провоцировали, конечно, недовольство как среди принцев и пэров, так и среди провинциального дворянства. Однако они не меняли объектив­ную связь между аристократией и государством, теперь более действен­ную, чем когда бы то ни было, в защите главных интересов благород­ного класса. О степени экономической эксплуатации, гарантирован­ной французским абсолютизмом, можно судить по недавним подсчетам: на протяжении XVII в. Аристократия, составляя 2% населения, присваи­вала 20-30% валового национального дохода^[106]. Центральный механизм королевской власти был, таким образом, сконцентрирован, рационали­зирован и увеличен без серьезного сопротивления аристократии.

Людовик XIV унаследовал своих ключевых министров от Мазарини: Летелье ведал военными делами, Кольбер совмещал управление коро­левскими финансами, двором и флотом, Лионне руководил внешней политикой, а Сегюр в должности канцлера занимался внутренней без­опасностью. Эти дисциплинированные и компетентные администрато­ры формировали вершину бюрократической вертикали, оказавшейся теперь в распоряжении монархии. Король лично председательствовал

в дискуссиях маленького государственного совета (Corneil d’en Haut),со­стоявшего из наиболее доверенных политических слуг и исключавше­го всех принцев и магнатов. Он стал высшим исполнительным органом государства, в то время как Совет депеш (Conseil des Depeches)занимался проблемами провинций и внутренними делами, а вновь созданный Со­вет финансов (Conseil des Finances)управлял экономикой монархии. Эф­фективность подразделений этой строгой системы, созданной неустан­ной деятельностью самого Людовика XIV, была гораздо выше, чем гро­моздкого избыточного аппарата Габсбургского абсолютизма в Испании, с его полутерриториальной планировкой и нескончаемым коллектив­ным пережевыванием проблем. Ниже уровнем находилась сеть интен­дантов, теперь охватывавшая всю Францию. Последней провинцией, получившей комиссара в 1689 г., была Бретань^{[107][108][109]}. Страна была разделена на 32 генералитета (generaiites), каждым из которых теперь управлял ин­тендант с помощниками (sub-delegues), наделенных новыми полномочия­ми по оценке и надзору за сбором тальи—жизненно важные обязанно­сти, переданные им от старых чиновников (officier) — «казначеев», ранее контролировавших этот налог. Общее количество персонала в граждан­ском секторе центрального государственного аппарата французского аб­солютизма в правление Людовика XIV было по-прежнему весьма скром­ным: вероятно, всего юоо ответственных работников, считая как тех, кто находился как при дворе, так и в провинциях2³. Но они опирались на серьезно усиленную машину принуждения. Были созданы постоян­ные полицейские силы для поддержания порядка и подавления мятежей, сначала в Париже (1667), а потом и по всей Франции (1698-1699). За это время до невероятных размеров выросла армия — от примерно 30-50 тысяч до 300 тысяч к концу правления2⁴. Постоянное жалованье, уче­ния и униформа были введены Летелье и Лувуа; вооружение и укрепле­ния модернизированы Вобаном. Рост этого военного аппарата означал окончательное разоружение провинциальной аристократии и появле­ние ресурса, способного быстро и эффективно разгромить любое народ­ное восстание2⁵. Швейцарские наемники, составлявшие гвардию Бурбо­нов, едва счета разделались с булонским крестьянством и с камизарами; новые драгуны осуществили массовое изгнание гугенотов из Франции. Идеологический фимиам, щедро расточаемый режиму оплаченными пи-

сателями и церковниками, драпировал военные репрессии, на которые тот опирался, но не мог скрыть их.

Французский абсолютизм достиг своего институционального апофео­за в последние десятилетия XVII в. Структура государства и культура гар­моничного правления, достигшая совершенства в правление Людовика XIV, стала моделью для остальной аристократии Европы: Испания, Пор­тугалия, Пьемонт и Пруссия были только наиболее очевидными приме­рами его влияния. Однако политическое излучение (rayonnement)Верса­ля выходило за его пределы: организационные достижения бурбонского абсолютизма должны были, в концепции Людовика XIV, служить особой цели, выполняя задачу военной экспансии. Первое десятилетие правле­ния (1661-1672 гг.) было временем подготовки внутри страны дальнейших авантюр вовне ее. С административной, экономической и культурной то­чек зрения это были наиболее блестящие годы правления Людовика XIV; почти все его наиболее важные достижения датируются этим временем. Под мудрым руководством молодого Кольбера фискальное давление было стабилизировано и торговля процветала. Государственные расходы были уменьшены путем оптового сокращения всех новых должностей, создан­ных после 1630 г.; грабеж откупщиков также резко сократился, хотя го­сударство и не вернуло себе функцию сбора налогов; земли королевско­го домена систематически возвращались государству. Личная талъя была снижена с 42 до 34 миллионов ливров, в то время как реальная талъя в ме­нее обложенных налогом государственных провинциях (pays d^,etats)под­нята примерно на 50%; доход от непрямых налогов увеличился на 6о% благодаря внимательному надзору над системой откупов. Чистый доход монархии удвоился с 1661 по 1671 г., и регулярно достигался бюджетный профицит²⁶. Между тем была начата амбициозная меркантилистская про­грамма ускорения мануфактурного и коммерческого роста во Франции и заморская колониальная экспансия; королевские субсидии создали но­вые отрасли промышленности (производство ткани, стекла, гобеленов, скобяных товаров), появились компании, созданные на основе королев­ских концессий для развития торговли с Ост- и Вест-Индией; большие субсидии получили судостроительные предприятия, и, наконец, был вве­ден крайне протекционистский тариф. Именно этот меркантилизм, одна­ко, напрямую привел к решению вторгнуться в Голландию в 1672 г., с наме­рением подавить конкуренцию со стороны ее торговли, доказавшей свое превосходство над французской, путем включения Соединенных провин­ций в состав Франции. Война с Голландией началась успешно: француз­ские войска перешли Рейн, расположились на расстоянии удара от Ам­стердама и взяли Утрехт. Однако на защиту status quoбыстро поднялась

9θ

международная коалиция, прежде всего Испания и Австрия, в то время как Оранская династия сохранила власть в Голландии, установив семей­ный союз с Англией. Семь лет сражений закончились аннексией Франци­ей Франш-Конте и улучшением ее границы в Артуа и Фландрии, однако Соединенные провинции остались нетронутыми, а антиголландский та­риф 1667 г. был отменен: внешнеполитические итоги оказались более чем скромными. Дома же, во Франции, по фискальным сокращениям Кольбе­ра был нанесен удар: вновь распространилась продажа должностей, уве­личены старые налоги и изобретены новые, распространялись займы, коммерческие субсидии были урезаны. Война с этого момента стала до­минировать практически над каждым аспектом царствования^[110][111]. Нищета и голод, вызванные государственными изъятиями, и серия плохих уро­жаев привели к возобновлению крестьянских восстаний в Гиени и Брета­ни в 1674-1675 гг. и быстрому подавлению их армией—на этот раз ни один лорд или помещик не попытался использовать их в своих целях. Аристо­кратия, освобожденная от денежных обязательств, которые Ришелье и Мазарини пытались наложить на нее, оставалась лояльной на протя­жении всего этого времени28.

Восстановление мира на десятилетие в 1680-е гг., однако, только об­острило самонадеянность абсолютизма Бурбонов. Король был теперь за­мурован в Версале, калибр министров уменьшился по мере того, как по­коление, подобранное Мазарини, уступило место посредственным пре­емникам путем наследственной кооптации из одной и той же группы родственных семей «дворянства мантии»; неуклюжие антипапские жесты перемежались необдуманной высылкой протестантов из королевства; скрипучее юридическое крючкотворство использовалось для осуществ­ления небольших аннексий на северо-востоке. Сельскохозяйственная де­прессия продолжалась, хотя морская торговля восстановилась и расцве­ла, к тревоге английских и голландских купцов. Поражение французского кандидата на пост электора Кельна и восхождение Вильгельма III на анг­

лийский трон были сигналами возобновления международного конфлик­та. Война Аугсбургской лиги (1689-1697) объединила практически всю За­падную и Центральную Европу против Франции—Голландию, Англию, Ав­стрию, Испанию, Савойю и большую часть Германии. Французские армии за предшествовавшее десятилетие выросли более чем вдвое—до пример­но 220 тысяч человек. Но самое большее, чего они смогли достичь, это до­биться с коалицией дорогостоящей ничьей; военные цели войны со сто­роны Людовика XIV нигде не были достигнуты. Единственным приоб­ретением Франции по Рисвикскому миру было европейское признание аннексии Страсбурга, состоявшейся еще до войны. Остальные оккупи­рованные территории должны были быть освобождены, а французский флот изгнан с морей. Для финансирования войны на поток было постав­лено изобретение новых должностей, титулы выставлялись на аукцион, насильственные займы и государственная рента выросли в разы, ценой валюты манипулировали, и впервые был установлен подушный налог, ко­торого не смогла избежать даже аристократия^[112]. Деревню охватили ин­фляция, голод и депопуляция. Однако уже через пять лет Франция вновь нырнула в европейский конфликт за Испанское наследство. Дипломати­ческая бездарность Людовика XIV и его грубые провокации опять скре­пили максимальную антифранцузскую коалицию в ходе решающего во­енного соперничества, в которое она вступила. Завещание Карла II было составлено в пользу французского наследника, французские войска окку­пировали Фландрию, Испания управлялась французскими эмиссарами, контракты на работорговлю с ее американскими колониями переданы французским купцам, а изгнанный претендент-С тюарт нарочито привет­ствовался как легитимный английский монарх. Намерение Бурбонов мо­нополизировать всю Испанскую империю, отказываясь от ее раздела или уменьшения обширных испанских владений, неизбежно объединил Ав­стрию, Англию, Голландию и большую часть Германии против нее. Потя­нувшись за всем сразу, французский абсолютизм в результате не сохранил почти ничего от своей попытки политической экспансии. Армия Бурбо­нов—теперь уже численностью 300 тысяч, вооруженная ружьями и шты­ками, была истреблена под Бленхаймом (Blenheim), Рамийи (Ramillies), Турином, Уденарде (Oudenarde), Мальплаке (Malplaquet). Сама Франция пережила вторжение, а система откупов рухнула, валюта девальвирова­лась, в столице начались хлебные бунты, морозы и голод поразили сель­скую местность. Тем не менее за исключением восстания гугенотов в Се- веннах (Cevennes) крестьянство осталось спокойным. Правящий класс сомкнул ряды вокруг монархии, несмотря на самодержавную дисциплину и внешнеполитические катастрофы, потрясшие все общество.

Спокойствие наступило только после окончательного поражения в войне. Условия мира были смягчены из-за раскола в коалиции побе­дителей, что позволило младшей ветви династии Бурбонов сохранить свою власть над Испанией ценой политического отделения от Франции. Во всем остальном разрушительные испытания не принесли галльскому абсолютизму никакой выгоды. Они только установили власть Австрии над Нидерландами и Италией и сделали Англию хозяйкой колониальной торговли в Испанской Америке. Парадокс французского абсолютизма со­стоял в том, что его величайшее процветание внутри страны не совпало с величайшим влиянием в международных делах; напротив, именно несо­вершенная и неполная государственная структура Ришелье и Мазарини, с ее институциональными аномалиями и израненная внутренними мяте­жами достигла впечатляющих успехов за рубежом, тогда как консолиди­рованная и стабилизированная монархия Людовика XIV с ее невероят­но выросшей силой и армией показательно провалилась в попытке уста­новить господство в Европе или получить заметные территориальные приращения. Институциональное строительство и внешняя экспансия в случае Франции сместились по фазе и поменялись местами. Причина этого лежала, конечно, в ускорении времени по сравнению с развитием абсолютизма в целом в морских странах—Голландии и Англии. Испан­ский абсолютизм доминировал в Европе на протяжении ста лет; впер­вые остановленный голландской революцией, он окончательно проиг­рал французскому абсолютизму в середине XVII в. Французский абсолю­тизм, однако, не получил сравнимой гегемонии в Западной Европе. Уже через го лет после Пиренейского договора его экспансия была останов­лена. Окончательное поражение Людовика XIV было результатом не мно­жества его стратегических ошибок, а изменения относительного поло­жения Франции в европейской политической системе, сопутствовавше­го Английской революции 1640-1660 гг. и государственному перевороту 1688 г.^[113] Именно экономический подъем английского капитализма и по­литическая консолидация его государства в конце XVII в. застали врас­плох французский абсолютизм, несмотря на то что он сам еще пережи­вал период своего расцвета. Настоящими победителями войны за испан­ское наследство были купцы и банкиры Лондона: они создали всемирный

британский империализм. Позднефеодальное Французское государство было остановлено двумя капиталистическими государствами неравной силы— Англией и Голландией — при помощи Австрии. Абсолютизм Бур­бонов был по сути гораздо более сильным и цельным, чем испанский, од­нако и силы, собранные против него, тоже были пропорционально бо­лее могущественными. Усердная внутренняя подготовка Людовика XIV к внешнему господству оказалась тщетной. Час верховенства Версаля в Европе, казавшийся таким близким в іббо-е гг., так никогда и не пробил.

Начало эпохи Регентства в 1715 г. показало социальную реакцию на это поражение. Высшая аристократия, чьи долго сдерживавшиеся обиды на королевскую автократию вдруг получили свободу, немедленно верну­лась. Регент получил согласие парламента Парижа отвергнуть завещание Людовика XIV в обмен на восстановление традиционного права на ре­монстрацию (выражение протеста); правительство попало в руки пэров, которые немедленно прекратили действие системы министерств усопше­го короля, приняв на себя прямую власть в так называемой полисинодии. Таким образом, регентство институционально восстановило как дворян­ство шпаги, так и дворянство мантии. Новая эпоха фактически усилила открыто классовый характер абсолютизма: В XVIII в. неаристократиче­ское влияние в государственном аппарате уменьшалось, вместе с укрепле­нием коллективного господства все более единой высшей аристократии. Захват магнатами регентства не продолжался долго: при Флери и двух слабых королях, сменивших его, система принятия решений на верши­не государства вернулась к старой министерской модели, более не кон­тролировавшейся монархом. Однако аристократия начиная с того вре­мени мертвой хваткой вцепилась в высшие должности в правительстве: с 1714 по 1789 г. только три министра не были титулованными аристокра­тами^[114][115]. Юридические магистраты парламентов теперь также формиро­вались узкой стратой дворян, как в Париже, так и в провинциях, от ко­торой незнатные люди были отстранены. Королевские интенданты, ко­гда-то бывшие бичом провинциальных землевладельцев, в свою очередь превратились фактически в наследственную касту: 14 из них в правление Людовика XVI были сыновьями интендантовЗ². Все архиепископы и епи­скопы Церкви ко второй половине века были благородного происхож­дения, а большинство аббатств, монастырей и должностей каноников контролировались тем же классом. Высшее военное командование ар­

мии было занято грандами; покупка армейских должностей нуворишами (roturiers)была запрещена в 1760-е гг., когда стало необходимо доказать не­опровержимое благородное происхождение для того, чтобы претендо­вать на ранг офицера. Аристократический класс в целом сохранял стро­го позднефеодальный статус: это был юридически определенный орден из примерно 250 тысяч человек, исключенных из общего налогообложе­ния и пользовавшихся монополией на должности в высших эшелонах бю­рократии, судебной системы, духовенства и армии. Его внутренние под­разделения были скрупулезно определены в теории, и между высшими пэрами и сельским мелкопоместным дворянством (hobereaux)существо­вала пропасть. Однако на практике «смазка» деньгами и родственными связями делала высший слой гораздо более гибко определенной группой, чем когда-либо ранее. Французская аристократия в эпоху Просвещения обладала полной гарантией своего положения в структурах абсолютист­ского государства. И все же непреодолимое чувство дискомфорта и тре­ний сохранялось между аристократией и монархией даже в этот послед­ний период оптимального союза между ними. Ибо абсолютизм, неважно, насколько близок по духу был его персонал и насколько привлекательны его услуги, оставался недосягаемой и безответственной силой, вершив­шей дела над головой аристократии как целого. Условием его эффектив­ности как государства была структурная дистанция между ним и классом, из которого он рекрутировался и чьи интересы защищал. Аристократия во Франции никогда не стала безусловно доверять и принимать абсо­лютизм: его решения не были подотчетны титулованному ордену, кото­рый дал ему жизнь. Это было необходимым условием из-за врожденной природы самого класса, но также из-за опасности необдуманных и про­извольных действий, которые мог предпринять монарх. Полнота коро­левской власти, даже осуществляемой в мягкой форме, порождала дво­рянское недовольство ею. Монтескье—президент парламента Бордо при «легком» режиме Флери—нашел идейную форму для нового типа аристо­кратической оппозиции, характерной для этого века.

На деле, монархия Бурбонов в XVIII в. сделала немного шагов по ни­велированию «промежуточных властей», которые так превозносил Мон­тескье. Старый режим во Франции сохранял джунгли необычной юрис­дикции, разделений и институтов—pays s’etats, pays d’elections, parlements, seneschaussees, generalites - до самой революции. После Людовика XIV прак­тически не происходило дальнейшей рационализации политической системы: так и не возник единый таможенный тариф, система налого­обложения, юридический кодекс или система местной администрации. Единственная попытка монархии добиться нового единообразия в одном из институтов была попытка теологического подчинения духовенства пу­тем преследования янсенизма, с которым неустанно боролся парламент

Парижа во имя традиционного галликанства. Анахроничный спор по это­му идеологическому вопросу был главным раздражителем в отношениях между абсолютизмом и дворянством мантии от Регентства до эпохи Шуа- зеля, когда иезуиты были изгнаны из Франции парламентами, в симво­лической победе галликанства. Гораздо более серьезным был финансо­вый тупик, в который зашли монархия и магистраты. Людовик XIV оста­вил государство в огромных долгах, регентство уменьшило их наполовину с помощью системы законов, но стоимость внешней политики от вой­ны за Австрийское наследство и далее, в сочетании с экстравагантностью двора поддерживали казну в состоянии постоянно углублявшегося дефи­цита. Последовательные попытки наложить новые налоги, нарушив фис­кальный иммунитет аристократии, наталкивались на сопротивление или саботаж парламентов и провинциальных штатов, которые отказывались регистрировать эдикты или принимали возмущенные ремонстрации. Объективные противоречия абсолютизма раскрылись здесь в их наибо­лее явной форме. Монархия пыталась обложить налогом богатство ари­стократии, тогда как аристократия требовала контроля над политикой монархии: благородное сословие, таким образом, отказывалось уступить свои экономические привилегии без того, чтобы получить политические права по контролю над королевским государством. В своей борьбе про­тив абсолютистских правительств по этому вопросу юридическая олигар­хия парламентов все больше использовала радикальный язык философов: кочующие буржуазные идеи свободы и представительства все чаще ста­ли появляться в риторике одной из самых косных, консервативных и ка­стовых ветвей французской аристократии^[116][117]. К 1770-1780-м гг. любопыт­ное культурное заражение групп аристократии идеями низших сословий было во Франции отчетливо выражено.

Дело в том, что XVIII в. стал временем быстрого роста рядов и бо­гатств местной буржуазии. Эпоха, начавшаяся с регентства, была вре­менем экономической экспансии, с вековым ростом цен, относитель­ным аграрным процветанием (по меньшей мере в 1730-1774 гг.) и демо­графическим выздоровлением: население Франции выросло примерно с 18-19 Д° 25-26 миллионов человек в 1700-1789 гг. Хотя сельское хозяй­ство оставалось доминирующей отраслью производства, мануфактуры и торговля заметно развились. Продукция французской промышленно­сти увеличилась примерно на 6о% за это столетиеЗ*, настоящие фабри­ки начали появляться в текстильной отрасли, было положено начало ме­таллургической и угольной промышленности. Гораздо более быстрым,

однако, был прогресс торговли, особенно на международной и колони­альной аренах. С1716-1720 по 1784-1788 гг. внешняя торговля выросла в 4 раза, с постоянным экспортным излишком. Колониальная торговля до­стигла еще большего роста с развитием сахарных, кофейных и хлопко­вых плантаций на Антильских островах; в последние годы перед рево­люцией она достигла ²/з уровня внешней торговли^[118]. Торговый бум ес­тественным образом стимулировал урбанизацию; в городах строили новые дома, и к концу века провинциальные города Франции все еще значительно превосходили английские в размерах и численности насе­ления, несмотря на гораздо более высокий уровень индустриализации по ту сторону Ла-Манша. Между тем продажа должностей сокращалась по мере овладения аристократией государственным аппаратом. Абсолю­тизм XVIII в. перешел на общественные займы, которые не создавали того же уровня близости с государством: рантье не получали дворянства или налогового иммунитета, как чиновники (officiers)до них. Самой бога­той группой класса французских капиталистов оставались финансисты, чьи спекулятивные инвестиции собирали огромную прибыль с армей­ских контрактов, откупов и королевских заимствований. Одновремен­ное уменьшение доступа незнатных людей к феодальному государству и развитие торговой экономики вне него освободили буржуазию от ее подчиненности и зависимости от абсолютизма. Купцы, промышленни­ки и корабельщики времен Просвещения, а также адвокаты и журнали­сты, выросшие вместе с ними, теперь все больше процветали за рамка­ми государства, с неминуемым результатом для политической автоно­мии буржуазного класса как целого.

Монархия, со своей стороны, уже показала свою неспособность за­щитить интересы буржуазии, даже когда они номинально совпадали с интересами самого абсолютизма. Нигде это не было более ясно, чем во внешней политике позднего государства Бурбонов. Войны этого сто­летия точно следовали традиционной модели. Небольшие аннексии зем­ли в Европе всегда на практике получали приоритет над защитой или присоединением заморских колоний; морская и торговая мощь прино­силась в жертву территориальному милитаризму3«. Флери, стремивший­ся к миру, успешно добился поглощения Лотарингии в кратких кампани­ях из-за Польского наследства в 1730-е гг., от которых Англия держалась в стороне. Во время войны за Австрийское наследство в 1740-е гг., однако, английский флот наказывал французскую торговлю на всем пути от Ка­

рибов до Индийского океана, нанеся огромные торговые потери Фран­ции, пока Саксония завоевывала Южные Нидерланды в завершенной, но тщетной наземной кампании: мир восстановил status quo anteс обеих сторон, но стратегические уроки были уже ясны для Питта в Англии. Се­милетняя война (1756—1*763), в которой Франция обязалась поддержать ав­стрийскую атаку на Пруссию вопреки любому разумному династическому интересу, принесла несчастье колониальной империи Бурбонов. Конти­нентальная война велась на этот раз апатично французскими армиями в Вестфалии, пока морские сражения, начатые Британией, смели Канаду, Индию, Западную Африку и Вест-Индию. Дипломатия Шуазеля восстано­вила владения Бурбонов на Антильских островах по условиям Парижско­го мира, но шанс, что Франция будет руководить торговым империализ­мом в мировом масштабе, был упущен. Американская война за независи­мость позволила Парижу достичь политического реванша над Лондоном «по доверенности»; однако французская роль в Северной Америке, хотя жизненно важная для успеха американской революции, была, по сути дела, мародерской операцией, которая не принесла никаких приобре­тений Франции. В самом деле, именно стоимость интервенции Бурбо­нов в войну за американскую независимость привела к последнему фис­кальному кризису французского абсолютизма. К1788 г. государственный долг был таким большим—выплата процентов по нему составляла почти 50% расходов бюджета — и бюджетный дефицит таким острым, что по­следние министры Людовика XVI Калонн и Ломени де Бриен решились наложить земельный налог на аристократию и духовенство. Парламен­ты яростно сопротивлялись этим схемам, монархия в отчаянии издала декрет об их роспуске, затем отступила перед озабоченностью собствен­нических классов и восстановила их, а в конце концов капитулировала перед требованием парламентов о созыве Генеральных штатов для полу­чения их согласия на налоговую реформу, созвало три сословия в услови­ях катастрофического дефицита зерна, широкой безработицы и народ­ных страданий в 1789 г. Аристократическая реакция против абсолютизма вслед за этим перешла в буржуазную революцию, которая свергла ее. Ис­торическое крушение французского абсолютистского государства было прямо связано с негибкостью его феодальной структуры. Фискальный кризис, который детонировал в революции 1789 г., был спровоцирован его юридической неспособностью обложить налогом класс, который оно представляло. Сама негибкость связей между государством и аристокра­тией в конечном счете предопределила их общее падение.

5.