АБСОЛЮТИЗМ В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ

Теперь необходимо вернуться к восточной половине Европы, а точнее, к той ее части, которая сохранилась от Оттоманского вторжения, за­топившего Балканы, отделив их историю от остального континента.

В то же время классовая борьба внутри восточных социальных фор­маций и ее результат — закрепощение крестьян — не дают исчерпываю­щего объяснения появлению самобытного абсолютизма в регионе. Дис­танция между этими двумя видами может быть измерена хронологически в Пруссии, где манориальная реакция дворянства подчинила большую часть крестьянства путем расширения поместного землевладения (Gutsherrschaft)еще в XVI в., за сто лет до установления абсолютистского государства в XVII столетии.

гося представительной системой под полным контролем аристократии и очень слабой королевской властью. В Венгрии окончательное закре­пощение крестьянства было достигнуто после австро-турецкой войны на рубеже XVII в., в то время когда венгерское дворянство успешно сопро­тивлялось обложению налогами со стороны Габсбургского абсолютизма¹. В России установление крепостничества и появление абсолютизма нахо­дились в более тесной связи, но даже там приход первого предшествовал консолидации второго и не всегда гармонично совпадал с ним впослед­ствии. Поскольку холопские (servile)отношения производства включают непосредственное слияние собственности и суверенитета, власти и зем­левладения, нет ничего удивительного в полицентричном аристократи­ческом государстве, первоначально существовавшем в Германии к восто­ку от Эльбы, в Польше и Венгрии после манориальной реакции на восто­ке. Чтобы объяснить последующий подъем абсолютизма, прежде всего необходимо рассмотреть весь процесс вторичного закрепощения в кон­тексте международной системы государств позднефеодальной Европы.

Мы видели, что спрос на продукцию сельского хозяйства со стороны более успешной западной экономики часто преувеличивался в качестве единственной или главной причины манориальной реакции на востоке в тот период. На самом же деле, хотя торговля зерном, несомненно, уси­лила крепостническую эксплуатацию в Восточной Германии или Поль­ше, она не инициировала ее ни в одной из этих стран и совсем не играла никакой роли в параллельном развитии Богемии или России. Другими словами, придавать основное значение экономическим связям экспорт­но-импортной торговли Востока с Западом неверно, потому что фео­дальный способ производства как таковой—еще не преодоленный окон­чательно в Западной Европе XVI-XVII вв.

* См. об этапах этого процесса и о влиянии Тринадцатилетней войны на положе­ние крестьянства: Pack Zs. РDie ungarische Agrarentwicklung im 16-17 Jahrhun- dert. P. 38-41, 53-56.

2 Реальный индекс монетизации разных западноевропейских сельскохозяй­ственных систем в XVI-XVII вв. был, вероятно, значительно ниже, чем приня­то думать. Жан Мевре (Meuvret) отмечает, что в XVI в. во Франции, «кресть­янство фактически повсеместно жило в режиме внутренней квазиавтаркии», в то время как «повседневная жизнь ремесленников, включая мелкую буржуа­зию, фактически регулировалась тем же принципом, а именно: жить, преж­де всего, на продуктах, выращенных на собственной земле, и в любом случае

лениями коммерческого и промышленного капитала—не имели такого буксира. Иностранные инвестиции были минимальными, за исключени­ем колониальных империй и, в некоторой степени, Скандинавии. Внеш­няя торговля все еще составляла маленький процент в национальном продукте всех стран, за исключением Голландии и Венеции. Какая-либо комплексная интеграция Восточной Европы в западноевропейскую эко­номическую схему, часто подразумевавшаяся вследствие использования историками таких фраз, как «колониальная экономика» или «колониаль­ные предприятия» (plantation business concerns)по отношению к помест­ной системе за Эльбой, была совершенно неправдоподобной.

И все же нельзя сказать, что Западная Европа не оказала решающе­го влияния на формирование государственных структур Восточной. Ибо международное взаимодействие эпохи феодализма осуществлялось в первую очередь на политическом, а не на экономическом уровне, по­тому что этот способ производства был основан на внеэкономическом принуждении.

продавать и покупать по минимуму»; поскольку для «удовлетворения обычных потребностей, использование золотых или даже серебряных монет никоим образом не было необходимо. Для незначительного числа обменных опера­ций, без которых нельзя было обойтись, часто было возможно обойтись без денег». MeuυretJ. Circulation Monetaire et Utilisation Economique de la Monnaie dans la France du XVIe et du XVIIe Siecle //Etudes d’Histoire Moderne et Contem- poraine. 1947. Vol. I. P 20. Поршнев точно характеризует общее положение как определенное противоречием между монетарной формой и натуральной осно­вой феодальной экономики этой эпохи, и поясняет, что фискальные трудно­сти абсолютизма повсеместно коренились в этом противоречии: Les Souleυe- ments Populaires en France. P. 558.

фраструктурные отношения производства расходились по разным доро­гам, существовало парадоксальное сближение надстроек в двух регионах (что само по себе, конечно, указывало на единый способ производства).

Первым шведским заграничным завоеванием стала Эстляндия (се­верная часть Эстонии) в период длительной Ливонской войны с Рос­сией в последние десятилетия XVI столетия. Однако только Тридцати­летняя война, в ходе которой сложилась первая полностью формализо­ванная международная система государств в Европе, стала решающим началом шведского вторжения на восток. Эффектный марш армий Гу­става Адольфа в Германию, отбросивший, к удивлению Европы, силы Габсбургов, стал поворотным моментом войны; а последовавшие успе­хи Баннера и Торстенсена не допустили восстановления позиций Им­перии (Reich).

не определялись этим поражением, которое лишило его шанса на соз­дание консолидированного территориального центра в традиционных землях Империи и сместило центр его тяжести на восток. В то же вре­мя воздействие шведской мощи на эволюцию Пруссии, менее заметное в международном масштабе, на внутреннем уровне было даже глубже. Бранденбург был оккупирован шведскими войсками с 1631 г., и, несмот­ря на то что он был союзной протестантской страной, его немедленно подвергли безжалостным военным реквизициям и фискальным изъяти­ям, каких он не знал ранее. Традиционные привилегии сословия юн­керов были отменены шведскими командующими^[201]. Создавшееся тяже­лое положение было усугублено аннексией Швецией Западной Поме­рании согласно Вестфальскому договору 1648 г., который гарантировал Швеции большой постоянный плацдарм на южных берегах Балтики. Шведские гарнизоны теперь контролировали Одер, представляя пря­мую опасность для демилитаризованного и децентрализованного пра­вящего класса Бранденбурга,—страны, у которой фактически отсутство­вала армия. С 1650-х гг. строительство прусского абсолютизма Великим курфюрстом было главным образом прямым ответом на надвигавшуюся шведскую угрозу: постоянная армия, которой суждено было стать крае­угольным камнем аристократии Гогенцоллернов, и ее налоговая систе­ма были созданы юнкерами в 1653 г. для подготовки к неизбежной вой­не на Балтике и противостояния внешней угрозе. Шведско-польская война 1655-1660 гг. стала поворотной точкой в политической эволюции Берлина, который сам избежал удара шведской агрессии, поскольку уча­ствовал в этой войне в качестве младшего партнера на стороне Сток­гольма. Следующий большой шаг на пути создания прусского абсолю­тизма был вновь предпринят в ответ на военный конфликт со Швеци­ей. Именно в 1670-е гг., в ходе шведских кампаний против Бранденбурга, которые формировали Северный театр войны, развязанной Франци­ей на западе, был создан известный Генеральный военный комиссари­ат (Generalkriegskommissariat), занявший место, ранее принадлежавшее Тайному совету, и сформировавший всю структуру государственной ма­шины Гогенцоллернов. Прусский абсолютизм в своей окончательной форме сложился в эпоху шведского экспансионизма и под его давлением.

Между тем в те же самые десятилетия после Вестфальского мира са­мый тяжелый изо всех скандинавских ударов обрушился на восток. Швед­ское вторжение в Польшу в 1655 г. быстро разрушило свободную аристо-

критическую конфедерацию шляхты. Варшава и Краков пали, и вся до­лина Вислы была разорвана прямыми и встречными передвижениями войск Карла X. Главным стратегическим результатом войны стало лише­ние Польши сюзеренитета над герцогской Пруссией. Однако социаль­ные результаты разрушительного шведского нападения были значитель­но серьезнее. Польским экономической и демографической структурам был нанесен такой ужасный ущерб, что шведское вторжение стало извест­но как «потоп», который навсегда отделил предшествующее процветание Речи Посполитой от безнадежного кризиса и упадка, в которые она по­грузилась после него. Последнее краткое возрождение польской армии в 168о-х гг., когда Собесский возглавил защиту Вены от турок, предшест­вовало второму уничтожению Швецией Содружества в период большой Северной войны 1701-1721 гг., в которой основным театром разрушений вновь стала Польша. Когда последние скандинавские войска ушли из Вар­шавы, Польша перестала быть важной европейской державой. Польская аристократия, по причинам, которые будут обсуждены позже, не преус­пела в создании абсолютизма в период этих испытаний. Она, таким обра­зом, на практике показала, каковыми были последствия такого упущения для феодального класса в Восточной Европе. Неспособная восстановить­ся от смертельных ударов нанесенных Швецией, Польша в конечном сче­те прекратила свое существование как независимое государство.

Россия, как всегда, представляет некий отличный случай в рамках общего исторического пространства. Здесь, стремление аристокра­тии к военной монархии проявилось значительно раньше, чем где-ли­бо в Восточной Европе. Отчасти это было следствием предыстории Ки­евского государства и византийской имперской традиции, переданной через хаотичное российское Средневековье при посредстве идеологии «Третьего Рима». Иван III женился на племяннице последнего импера­тора Константинополя из династии Палеологов и присвоил титул царь, или император, в 1480 г. Идеология translatio imperiiбыла, несомненно, менее важной, чем постоянное давление на Россию со стороны татар и тюркских скотоводов из Центральной Азии. Сюзеренитет Золотой Орды сохранялся до конца XV в. Ее преемники — Казанское и Астрахан­ское ханства—осуществляли постоянные набеги до тех пор, пока не по­терпели поражение и не были поглощены в середине XVI в. Последую­щие сто лет крымские татары, теперь находившиеся под властью Отто­манской империи, совершали набеги на российскую территорию с юга; их экспедиции в поисках добычи и рабов сделали большую часть Украи­ны ненаселенной дикой местностью⁵. Татарские всадники в эпоху ранне-

го Нового времени не имели сил завоевывать и постоянно оккупировать эти земли. Но Россия, «страж Европы», вынуждена была сдерживать главное направление их удара. Результатом стало более раннее и силь­ное стремление к централизации государства в Московском княжестве, чем в более защищенном курфюршестве Бранденбурга или Польском Содружестве. Но начиная с XVI в. военная угроза с Запада превысила ту, что была на Востоке. Полевая артиллерия и современная пехота лег­ко превзошли верховых лучников как оружие войны. Таким образом, и в России по-настоящему решающие фазы перехода к абсолютизму при­шлись на время шведской экспансии. В ключевой период царствования Ивана IV, в конце XVI столетия, шла длительная Ливонская война, из ко­торой Швеция вышла стратегическим победителем, аннексировав Эсто­нию, плацдарм для господства над северным Балтийским побережьем, по условиям Ям-Запольского мирного договора 1582 г. В Смутное время начала XVII в., которое завершилось вступлением на престол династии Романовых, шведские силы развернулись в глубине России. Среди возра­ставшего хаоса войска под командованием Делагарди вели боевые дей­ствия, направляясь к Москве, чтобы поддержать узурпатора Шуйского. Три года спустя, в 1613 г., шведский кандидат, брат Густава Адольфа, был на расстоянии вытянутой руки от российского трона и не взошел на пре­стол только вследствие избрания Михаила Романова. Новый режим был вынужден вскоре уступить Карелию и Ингрию Швеции, которая в тече­ние следующего десятилетия захватила всю Ливонию у Польши, что да­вало ей фактически полный контроль над Балтикой. Шведское влияние было также значительным в самой политической системе России в ран­ний период правления Романовых⁶. В конце концов, конечно, массив­ное государственное здание Петра I в начале XVIII в. было воздвигнуто во время и в противовес крупнейшему шведскому наступлению на Рос­сию, возглавляемому Карлом XII, который начал с сокрушения россий­ских армий у Нарвы и в конечном счете продвинулся в глубину Украи­ны. Царская власть внутри России была, таким образом, испытана и вы­кована в международной борьбе за господство со Шведской империей на Балтике. Австрийское государство было шведской экспансией отделе­но от Германии; Польское государство полностью разделено. Прусское и Российское государства, наоборот, выдержали и отразили нашествие, приобретая свою развитую форму в ходе борьбы. Итак, восточный абсо-

во время набегов крымскими татарами, в первой половине XVII в. составляло более 200 тысяч человек: Vernadsky G. The Tsardom of Moscow 1547-1682. Vol. I. Yale, 1969. P 12, 51-54..

* Cm. Billington J. H. The Icon and the Axe. London, 1966. P. no; это предмет, который требует дальнейшего исследования.

лютизм был обусловлен в своей сути ограничениями международной по­литической системы, в которую объективно была интегрирована знать всего региона^[202]. Это была цена ее выживания в цивилизации, определяв­шейся упорной борьбой за территории. Неравное развитие феодализ­ма обязало восточноевропейские страны соответствовать государствен­ным структурам Запада гораздо ранее, чем они достигли сопоставимой стадии экономического перехода к капитализму.

Этот абсолютизм был также переопределен ходом классовой борь­бы внутри восточноевропейских социальных формаций. Теперь необ­ходимо рассмотреть эндогенные влияния, которые способствовали его появлению. Первоначальное соответствие поражает. Решающая юри­дическая и экономическая консолидация крепостничества в Пруссии, России и Богемии происходила точно в те же десятилетия, когда были прочно заложены политические основы абсолютистских государств. Это двойное развитие — институционализация крепостничества и воз­никновение абсолютизма—было во всех трех случаях тесно и четко свя­зано в истории соответствующей социальной формации. В Бранденбур­ге Великий курфюрст и сословия закрепили знаменитую сделку в 1653 п в официальной Хартии, согласно которой аристократия утвердила на­логи для регулярной армии, а князь издал декрет, привязавший сель­скую рабочую силу безвозвратно к земле. Налогами должны были об­лагаться города и крестьяне, а не сами юнкера, армия же должна была стать ядром всего Прусского государства. Это был пакт, который увели­чил как политическую власть династии над знатью, так и власть знати над крестьянством. Восточногерманское крепостничество было теперь нормализовано и стандартизировано на всех землях Гогенцоллернов, находившихся за Эльбой. В это же время сословная система неуклонно подавлялась монархией в одной провинции за другой. К 1683 г. ландтаг Бранденбурга и Восточной Пруссии окончательно потерял всю власть^[203]. Тем временем в России события развивались очень похожим образом. В 1648 г. Земский собор—представительный орган — собрался в Москве, чтобы принять историческое Соборное уложение, которое впервые ко­дифицировало и унифицировало крепостное право для сельского на­

селения, учредило строгий государственный контроль над городами и их жителями, подтверждая в то же время формальную ответствен­ность всех аристократических земель за обеспечение военной службы. Соборное уложение было первым всеобъемлющим законодательным ко­дексом, провозглашенным в России, и его появление было важным со­бытием: оно фактически обеспечило царизм юридическими рамками для его утверждения в качестве государственной системы. За провозгла­шением закрепощения русского крестьянства здесь также последовало быстрое отмирание системы сословий. В течение десятилетия Земский собор фактически исчез, в то время как монархия создала большую по- лурегулярную армию, которая в конечном счете, полностью заменила старую систему дворянских ополчений. Последний Земский собор ушел в забвение в 1683 г., превратившись к тому времени в теневую группу придворных клакеров. Социальный пакт между российской монархи­ей и аристократией, установив абсолютизм в обмен на окончательное оформление крепостничества, стал фактом.

Богемия испытала схожий синхронизм практически в тот же самый период, хотя и в другом контексте, - контексте событий Тридцатилет­ней войны. Вестфальский договор, положивший конец военным дей­ствиям в 1648 г., освятил двойную победу: Габсбургской монархии — над богемскими сословиями и земельных магнатов — над чешским крестьян­ством. Большая часть старой чешской аристократии была устранена по­сле сражения у Белой Горы, а с ней и политическая конституция, кото­рая воплощала их местную власть. «Новое земское уложение» (vemeuerte landesordnung),сконцентрировало всю исполнительную власть в Вене; роль сословий, потерявших свою традиционную прерогативу управле­ния обществом, была урезана до церемониальной. Автономия городов была уничтожена. В сельской местности жестокие меры закрепощения последовали в рамках крупных поместий. Массовые проскрипции и кон­фискации у бывшей чешской знати и дворянства создали новую, кос­мополитическую аристократию военных авантюристов и придворных функционеров, которые вместе с Церковью контролировали около /4 земель в Богемии. Огромные демографические потери после Тридцати­летней войны создали острую нехватку рабочей силы. Трудовые повин­ности подневольных людей вскоре достигли половины рабочей недели, в то время как феодальные сборы, десятины и налоги могли составлять до 2/3 крестьянской продукции^[204]. Австрийский абсолютизм, остановлен­ный в Германии, одержал победу в Богемии; а с ним оставшиеся свобо­ды чешских крестьян были уничтожены. Таким образом, во всех трех регионах укрепление землевладельческого контроля над крестьянством

и дискриминация городов были связаны с резким увеличением преро­гатив монархии и предшествовали исчезновению сословной системы.

Города Восточной Европы, как мы видели, испытали сокращение и упадок в период позднесредневековой депрессии. Экономический подъем на континенте в XVI в., тем не менее, способствовал новому, хотя и неравномерному росту в некоторых областях востока. С1550 г., на­ходясь под защитой городского патрициата, тесно связанного со знатью муниципальными землевладениями, города Богемии восстановили зна­чительную часть своего благополучия, хотя и без той народной энергии, которая отличала их в эпоху Гуситских войн. В Восточной Пруссии Ке­нигсберг все еще оставался крепким форпостом бюргерской автономии. В России Москва процветала после принятия Иваном III царского ти­тула, извлекая особенную пользу от международной торговли между Ев­ропой и Азией, проходившей через Россию, в которой также принима­ли участие старые коммерческие центры Новгород и Псков. Созревание абсолютистских государств в XVII в. нанесло смертельный удар по воз­можности возрождения городской независимости на Востоке. Новые монархии — Гогенцоллерны, Габсбурги и Романовы — обеспечивали не­поколебимое политическое превосходство аристократии над городами. Единственным корпоративным органом, серьезно сопротивлявшимся унификации Великого курфюрста после рецессии 1653 г., был город Ке­нигсберг в Восточной Пруссии: он был сокрушен в 1662-1663 и 1674 гг., в то время как местные юнкера наблюдали за этим со стороны^[205]. В Рос­сии сама Москва испытывала недостаток в существенном городском классе бюргеров. Торговля там была достоянием бояр, чиновников и узкого круга богатых купцов-гостей, зависевших от правительства в от­ношении своих статуса и привилегий; однако эта страта не включала многочисленных ремесленников, беспорядочную полусельскую рабо­чую силу и грубых и деморализованных солдат стрелецкого ополчения. Непосредственной причиной созыва рокового Земского собора, про­возгласившего Соборное уложение, был внезапный взрыв этих разно­родных групп. Бунтующие толпы, возмущенные повышением цен на то­вары первой необходимости и последовавшим за этим увеличением на­логов администрацией Морозова, захватили Москву и заставили царя бежать из города, в это же время потеря доверия к власти ясно просмат­ривалось и в сельских провинциях Сибири. Когда же царский контроль над столицей был восстановлен, был созван Земский собор и утвержде­но Уложение. Новгород и Псков, восставшие против фискальных тре­бований, были окончательно подавлены, потеряв все свое экономиче­ское значение. Последние городские беспорядки в Москве имели ме-

сто в 1662 г., когда протестующие ремесленники были легко подавлены, и в 1683 г., когда Петр I окончательно ликвидировал стрелецкое войско. После этого российские города больше не доставляли беспокойства ни монархии, ни аристократии. В чешских землях Тридцатилетняя вой­на уязвила гордость и остановила рост городов Богемии и Моравии: не­прерывные опустошения и осады во время военных кампаний, в допол­нение к отмене муниципальных автономий после них, свели их к пассив­ному положению недовольных в Габсбургской империи.

Основная внутренняя причина становления восточноевропейско­го абсолютизма находилась, однако, в сельской местности. Его сложная репрессивная машина была в первую очередь направлена против кре­стьянства. Семнадцатый век был эпохой падения цен и численности на­селения практически по всей Европе. На Востоке войны и социальные бедствия вызвали особенно острый кризис, связанный с нехваткой ра­бочей силы. Тридцатилетняя война послужила причиной жесточайше­го отставания всей германской экономики к востоку от Эльбы. Демогра­фические потери во многих районах Бранденбурга превышали 50%^ll. В Богемии общая численность населения снизилась с і миллиона 700 ты­сяч до менее і миллиона человек к моменту подписания Вестфальского мира¹². В России невыносимое напряжение Ливонской войны и оприч­нины привело к жестокой депопуляции и бегству из центральной ча­сти страны в последние годы XVI в.; от 76 до 96% поселений в окрестно­стях самой Москвы были оставлены их жителями¹³. Смутное время с его гражданскими войнами, иностранными интервенциями и сельскими восстаниями было отчасти результатом нестабильности и дефицита ра­бочей силы, находившейся в распоряжении землевладельческого клас­са. Демографический спад этого периода, таким образом, создал или усилил нехватку сельскохозяйственной рабочей силы для обработки по­местий. Кроме того, существовала постоянная региональная предпосыл­ка этого дефицита, основная местная проблема восточного феодализ­ма—слишком малое число крестьян, рассеянных на огромных террито­риях. Некоторое понимание контраста с условиями в Западной Европе можно извлечь из простого сравнения: плотность населения в России в XVII в. составляла з~4человека на квадратный километр, в то время как во Франции эта цифра достигала 40, то есть в іо раз больше”. На плодо­родных землях Юго-Восточной Польши и Западной Украины, самой бо­гатой сельскохозяйственной области Речи Посполитой, плотность насе-

11 StoyeJ. Europe Unfolding 1648-1688. N. Y., 1969. P. 31.

12 PolisenskyJ. The Thirty Years' War. P. 245.

1* Hellie R. H. Enserfment and Military Change in Muscovy. Chicago-London, 1971. P. 95. 14 MousnierR. Peasant Uprising. P. 157, 159.

19З

ления была немного выше—от 3 до 7 человек на квадратный километр^[206][207]. Большая часть равнины Центральной Венгрии—теперь пограничная об­ласть между Австрийской и Турецкой империями—лишилась населения в такой же степени. Первой задачей землевладельческого класса стала, таким образом, не фиксация уровня сборов, которые должны были пла­тить крестьяне, как на Западе, а ограничение передвижений сельского жителя и прикрепление его к поместью. На огромных территориях Вос­точной Европы наиболее типичной и эффективной формой классовой борьбы крестьянства было простое бегство — массовое оставление зе­мель для побега на незаселенные и не отмеченные на карте территории.

Меры, принятые прусским, австрийским и чешским дворянством, чтобы предотвратить эту традиционную мобильность в конце Средне­вековья, уже были описаны. Естественно, они были усилены в эпоху зарождения абсолютизма. Дальше на восток, в России и Польше, про­блема была значительно более серьезной. Не существовало стабиль­ных границ и рубежей поселения на обширных понтийских (черномор­ских) внутренних территориях, между двумя странами; густо заросший лесом Север России традиционно был областью «черносошного» кре­стьянства без помещичьего контроля; в то же время Западная Сибирь и Волго-Донской регион на юго-востоке все еще оставались отдаленны­ми, бездорожными пространствами в процессе постепенной колониза­ции. Неконтролируемая сельская эмиграция во всех этих направлени­ях давала возможность избежать помещичьей эксплуатации для неза­висимого ведения хозяйства в жестких условиях пограничья. В течение XVII в. длительный растянутый процесс закрепощения крестьян в Рос­сии преодолевал сопротивление этой естественной среды: огромные, рыхлые окраины, окружавшие со всех сторон образцовые дворянские землевладения. Таким образом, исторический парадокс состоит в том, что Сибирь по большей части была освоена мелкими крестьянскими хо­зяйствами из «черносошных» общин Севера, стремившихся к большей личной свободе и экономическим возможностям, в тот самый период, когда огромная масса крестьян центральных территорий погружалась в унижающую неволю^. Именно отсутствие нормального территориаль­ного закрепления в России объясняет поразительное выживание рабст­ва в очень значительном масштабе. В конце XVI в. холопы все еще зани­мались сельскохозяйственными работами приблизительно в 9-15% рос­

сийских поместий^{[208][209][210]}. Как уже было показано, наличие сельского рабства в феодальной социальной формации всегда означает, что система крепо­стничества сама по себе еще не закрыта и что значительное число пря­мых производителей в сельской местности все еще свободны. Владение рабами было одним из ресурсов бояр, дававшее им критическое эконо­мическое преимущество над мелкопоместным служилым дворянством™. Этот факт перестал играть важную роль только тогда, когда в XVIII в. сеть закрепощения охватила фактически все российское крестьян­ство. Тем временем существовало упорное межфеодальное соревнова­ние за контроль над «душами», чтобы обрабатывать дворянские и цер­ковные земли: бояре и монастыри с более прибыльными и рациональ­но организованными поместьями часто принимали беглых крепостных из небольших поместий, затрудняя их возвращение бывшим хозяевам, что вызывало недовольство дворянского класса. Только когда устано­вилось стабильное и сильное самодержавие с государственным аппара­том принуждения, способным приводить в исполнение закрепощение на всей территории России, эти конфликты прекратились. Таким обра­зом, именно постоянная озабоченность помещиков проблемой мобиль­ности рабочей силы на Востоке была основной причиной их стремле­ния к абсолютизму™. Сеньориальные законы, привязывающие кресть­янство к земле, уже широко применялись в предшествующую эпоху. Но, как мы видели, их реализация обычно оставалась весьма несовершен­ной: фактические трудовые модели ни в коей мере не соответствовали сводам законов. Миссией абсолютизма было повсеместное преобразова­ние юридической теории в экономическую практику. Безжалостно цен­трализованный и унитарный репрессивный аппарат был объективной необходимостью для контроля и подавления широко распространенной сельской мобильности во времена экономической депрессии. Никакая простая сеть индивидуального землевладельческого судопроизводства не могла полностью справиться с этой проблемой, независимо от сте­

пени ее деспотичности. Внутренние полицейские функции, необходи­мые для вторичного закрепощения на Востоке, были в этом отношении более важными, чем те, что требовались для первичного закрепоще­ния на Западе. В результате абсолютистское государство возникло здесь раньше, чем отношения производства, на которых оно было основано, фактически одновременно с тем, как это произошло на Западе.

Польша вновь была исключением в логическом развитии этого про­цесса. Точно так же, как ей пришлось заплатить шведским «потопом», как внешним наказанием за то, что она не создала абсолютизма, внут­ренней ценой этой же неспособности стало крупнейшее крестьянское восстание эпохи — испытание украинской революции 1648 г., которое стоило ей трети ее территории и нанесло удар по морали и доблести шляхты, от этого удара Украина никогда полностью не оправилась, а ре­волюция стала прелюдией к шведской войне. Особый характер укра­инской революции был прямым результатом основной проблемы кре­стьянской мобильности и бегства на Востоке^[211]. Восстание было начато относительно привилегированными казаками на Днепре, которые из­начально были беглыми русскими и русинскими крестьянами, или чер­кесскими горцами, которые расселились на огромных приграничных территориях между Польшей, Россией и татарским Крымским ханством. На эти безлюдные земли они пришли, чтобы принять там полукочевой, конный образ жизни, схожий с тем, который вели их исконные враги татары. Через некоторое время сложная социальная структура транс­формировалась в казачьи общины. Их политическим и военным цен­тром стал укрепленный остров, или Сечь, расположенный ниже днеп­ровских порогов и образованный в 1557 г. Здесь был сформирован во­инский лагерь, собранный в полки, выбиравшие делегатов на совет офицеров, или «генеральную старшину», которая, в свою очередь, изби­рала верховного командира, или гетмана. За пределами Запорожской Сечи, бродячие шайки бандитов и лесных жителей смешивались с осед­лыми крестьянами под руководством своих собственных старшин. Поль­ское дворянство, столкнувшееся с этими общинами в ходе своей экспан­сии на Украину, вынуждено было терпеть воинские силы запорожских казаков в ограниченном количестве, в форме «регистровых» полков под формальным командованием поляков. Казачьи войска использовались как вспомогательная кавалерия в польских военных кампаниях в Молда­вии, Ливонии и России. Успешные офицеры становились богатой соб­ственнической элитой, доминировавшей над рядовыми казаками. Ино­гда они фактически становились польскими дворянами.

Это социальное сближение с местной шляхтой, которая постоянно расширяла свои земли в восточном направлении, не изменило военной аномалии полковой независимости Сечи, с ее полународной разбой­ничьей базой; не повлияло оно и на казаков, занимавшихся сельским хо­зяйством и живших среди крепостного населения, возделывавшего об­ширные поместья польской аристократии в этом регионе. Крестьянская мобильность, таким образом, позволила родиться в причерноморских степях социологическому феномену, фактически неизвестному в то вре­мя на Западе, — массы простых сельских жителей способных выставить организованные армии против феодальной аристократии. Внезапный мятеж «регистровых полков» под предводительством своего гетмана Хмельницкого в 1648 г. был, таким образом, в состоянии бросить вызов польским армиям. Их восстание, в свою очередь, стало началом огром­ного всеобщего подъема крепостных Украины, которые сражались бок о бок с бедным казачьим крестьянством, чтобы сбросить своих польских землевладельцев. Три года спустя сами польские крестьяне восстали в Краковском регионе Подхале, вдохновленные украинскими казаками и крепостными. Дикая гражданская война велась в Галиции и на Украи­не, где шляхетские армии терпели одно поражение за другим от запо­рожских войск. Закончилось это роковой сменой Хмельницким поддан­ства и Переяславским договором 1654 г., согласно которому вся Украина, расположенная на левом берегу Днепра, перешла под управление царей, при сохранении интересов казачьей старшины^[212]. Украинское крестьян­ство— казаки и не казаки — стало жертвой этой операции: «умиротворе­ние» Украины путем интеграции офицерского корпуса в Российское го­сударство восстановило его узы. После длительной эволюции казачьи эскадроны сформировали элитные корпуса царского самодержавия. Пе­реяславский договор символизировал, в действительности, сравнитель­ную параболу развития двух главных соперников в этом регионе в XVII в. Разделенное Польское государство показало свою неспособность побе­дить и подчинить казаков, так же как не смогло оказать сопротивления шведам. Централизованное царское самодержавие оказалось способ­ным сделать и то и другое — отразить шведскую угрозу и не только поко­рить, но в итоге использовать казаков как репрессивную карательную силу против своих собственных масс.

Восстание на Украине было самой масштабной крестьянской вой­ной в тот период в Восточной Европе. Но оно было не единственным. Все основные восточноевропейские аристократии в то или иное вре­мя в XVII в. столкнулись с восстаниями крепостных. В Бранденбурге

повторялись вспышки сельского насилия в центральном районе При- гницы, во время завершающей фазы Тридцатилетней войны и в после­дующее десятилетие: в 1645,1646,1648,1650 и вновь в 1656 гг.^[213] Концентра­ция королевской власти Великим курфюрстом должна рассматриваться на фоне волнения и отчаяния в деревнях. Богемское крестьянство, под­вергавшееся постепенному ухудшению своего экономического и закон­ного положения после Вестфальского договора, восстало против своих хозяев по всей стране в 1680 г., и последние вынуждены были призвать австрийские войска, чтобы подавить этот мятеж. Сверх того, в самой России наблюдалось несравнимое количество сельских восстаний, кото­рые растянулись на период со Смутного времени рубежа XVII в. до эпо­хи Просвещения XVIII столетия. В 1606-1607 гг. крестьяне, простолю­дины и казаки на Днепре захватили местную власть под предводитель­ством бывшего холопа Болотникова; его войско было близко к тому, чтобы провозгласить в Москве царем Лжедмитрия. В 1633-1634 гг. кре­постные крестьяне и дезертиры восстали на Смоленщине под предво­дительством крестьянина Балаша. В 1670-1671 гг. фактически весь юго- восток, от Астрахани до Симбирска, сбросил контроль землевладельцев, когда огромное войско крестьян и казаков, возглавляемое бандитом Ра­зиным, шло вверх по волжской долине. В 1707-1708 гг. сельские массы на Нижнем Дону поддержали казака Булавина в жестоком восстании против увеличения налогообложений и принудительного труда на вер­фях, установленных Петром I. Наконец, в 1773-1774 гг. произошло по­следнее и самое масштабное из всех восстание: устрашающий подъем множества эксплуатируемого населения от предгорья Урала и пустынь Башкирии до берегов Каспийского моря, под командованием Пугаче­ва. Это восстание смешало горных и степных казаков, приписных ра­бочих, крестьян и скотоводческие племена в одной волне мятежей, для подавления которых потребовалось полномасштабное развертывание российских императорских армий.

Все эти народные восстания происходили на неопределенных пригра­ничных территориях России: в Галиции, Белоруссии, Украине, Астраха­ни, Сибири. Центральная государственная власть истощилась, и переме­щающиеся массы разбойников, авантюристов и беглых смешались с осед­лыми крепостными и дворянскими сословиями: все четыре крупнейших восстания возглавлялись представителями казачества, которые имели военный опыт и организацию, что делало их такими опасными для фео­дального класса. Существенно, что только после окончательного закры­тия украинского и сибирского фронтира в конце XVIII в., когда колони­заторские планы Потемкина были завершены, российское крестьянство,

в конце концов, было приведено в угрюмую неподвижность. Таким обра­зом, по всей Восточной Европе, интенсивность классовой борьбы в сель­ской местности, обычно скрытая в форме побегов крестьян, также про­воцировала крестьянские взрывы против крепостничества, во время ко­торых коллективная власть и собственность знати подвергались прямой опасности. Плоская социальная география большей части региона, ко­торая отличала ее от более сегментированного пространства Западной Европы^[214], могла придать этой угрозе особенно серьезные формы. Опас­ность, исходившая от собственных крепостных, следовательно, играла роль главной центростремительной силы для аристократии восточной Европы. Появление абсолютистского государства в XVII в. в конечном счете стало ответом на социальный страх: его военно-политический ап­парат принуждения был гарантией стабильности крепостничества. Та­ким образом, внутренний порядок абсолютизма на Востоке дополнял его внешние задачи: функцией централизованного государства была защи­та классовых позиций феодальной аристократии как от ее соперников за рубежом, так и от крестьян внутри страны. Организация и дисциплина одних, изменчивость и неповиновение других диктовали ускоренное по­литическое объединение. Таким образом, абсолютистское государство, повторенное за Эльбой, стало общим европейским феноменом.

Каковы были особые черты восточного варианта этой укрепленной феодальной машины? Можно выделить две основные и взаимосвязан­ные особенности. Во-первых, влияние войны на ее структуру было даже более важным, чем на Западе, и приняло беспрецедентные формы. Воз­можно, Пруссия представляет крайний предел, достигнутый милитари­зацией генезиса этого государства. Функциональная сфокусированность на войне сделала зарождавшийся государственный аппарат к роли по­бочного продукта военной машины правящего класса. Абсолютизм Ве­ликого курфюрста Бранденбургского был, как мы видели, рожден сре­ди суматохи шведских походов через Балтику в 1650-х гг. Его внутренняя эволюция и способ объединения представляли выразительное исполне­ние высказывания Трейчке: «Война —отец культуры и мать созидания». Вся налоговая структура, гражданские службы и местная администрация Великого курфюрста стали техническими подразделениями Генераль­ного военного комиссариата (Generalkriegskommissariat). С 1679 г., в пе­риод войны со Швецией, этот уникальный институт под командовани­ем фон Грумбкова стал высшим органом Гогенцоллерновского абсолю-

тизма. Другими словами, прусская бюрократия появилась как побочная ветвь армии. Генеральный военный комиссариат стала всевластным во­енным и финансовым министерством, которое не только поддержива­ло постоянную армию, но и собирало налоги, регулировало промыш­ленность и обеспечивало провинциальный аппарат Бранденбургского государства. Знаменитый прусский историк Отто Хинце так описывал развитие этой структуры в следующем столетии: «Вся организация бю­рократического аппарата была переплетена с военными целями и пред­назначалась для их обслуживания. Сами провинциальные полицейские были выходцами из военных комиссариатов. Каждый государственный министр одновременно получал права военного министра, каждый член совета в административной и финансовой палатах одновременно яв­лялся членом военного совета. Бывшие офицеры становились членами провинциальных советов, или президентами и министрами; админист­ративные чиновники, большей частью, были набраны из бывших полко­вых квартирмейстеров и ревизоров; более низкие должности заполня­лись, насколько это было возможно, ушедшими в отставку сержантами и ветеранами войн. Таким образом, все государство приобретало воен­ный порядок. Вся социальная система была поставлена на службу мили­таризму. Дворяне, бюргеры и крестьяне были обязаны, каждый в своей сфере, служить государству и работать на короля Пруссии»^[215]. К концу XVIII столетия доля населения, призванного в армию была, возможно, в 4 раза выше, чем в тогдашней Франций^[216], типичным образом она по­полнялась за счет насильственной вербовки иностранных крестьян и де­зертиров. Юнкерский контроль над этой командой был действительно абсолютным. Огромная военная машина регулярно поглощала почти 70-80% фискальных доходов государства ко времени Фридриха II^[217].

Австрийский абсолютизм, как будет видно, представлял собой несо­вершенную смесь западных и восточных черт, соответствуя своей сме­шанной территориальной базе в Центральной Европе. Никакой концен­трации, сопоставимой с берлинской, в Вене никогда не было. Однако примечательно, что в рамках эклектичной административной системы Габсбургсокого государства основные централизующие и инновацион­ные импульсы с середины XVI до конца XVIII в. исходили из имперско­го военного комплекса. Действительно, в течение долгого времени он единственный обеспечивал практическое реальное существование ди­настического союза различных земель, находившихся под правлением Габсбургов. Так, Высший военный совет, или Гофкригсрат, был един­

ственным правительственным органом, чья юрисдикция распространя­лась в XVI в. на все габсбургские территории, единственным исполни­тельным агентством, объединявшим их в русле правящего курса. В до­полнение к своим оборонительным обязанностям в отношении турок, Гофкригсрат отвечал за прямое гражданское управление всеми терри­ториями вдоль юго-восточной границы Австрии и Венгрии, на которых располагались гарнизоны пограничной (Grenzer)милиции, подчинен­ной ему. Его последующая роль в медленном росте Габсбургской центра­лизации и создании развитого абсолютизма всегда была определяющей. «Вероятно, из всех центральных органов правительства, он, в конечном счете, больше всех повлиял на процесс объединения различных наслед­ственных территорий, и все, включая Богемию и особенно Венгрию, для защиты которых он, прежде всего, был создан, признавали его высший контроль над военными делами»^[218]. Профессиональная армия, появив­шаяся после Тридцатилетней войны, закрепила победу династии над бо­гемскими сословиями: поддерживаемая налогами с богемских и австрий­ских земель; она стала первым постоянным аппаратом правительства в обеих областях, не имея гражданского эквивалента на протяжении це­лого столетия. То же самое происходило в венгерских землях— продви­жение Габсбургской армии в Венгрию в начале XVIII века в конечном счете привело ее к тесному политическому союзу с другими династиче­скими владениями. Здесь абсолютистская власть сосредоточилась ис­ключительно внутри военной ветви государственной системы: Венгрия впредь обеспечивала размещение и набор войск для габсбургских армий, которые занимали географическое пространство, согласно конститу­ции остававшееся запретным для остальной имперской администрации. В то же время недавно завоеванные территории дальше на Восток, вы­рванные у турок, попали под военный контроль: Трансильвания и Банат управлялись напрямую Высшим военным советом из Вены, который ор­ганизовывал и контролировал системную колонизацию этих земель не­мецкими иммигрантами. Таким образом, военная машина всегда была самой постоянной частью развития австрийского абсолютизма. Но ав­стрийские армии, тем не менее, никогда не достигали положения сво­их прусских аналогов: милитаризация государства сдерживалась грани­цами его централизации. Отсутствие строгого политического единства во владениях Габсбургов предотвратило сопоставимый подъем влияния военных кругов в рамках австрийского абсолютизма.

Роль военного аппарата в России, с другой стороны, была почти та­кой же значимой, как в Пруссии. В своем обсуждении исторической спе­

цифики «Московской империи», Ключевский прокомментировал: «Это, во-первых, боевой строй государства. Московское государство — это воору­женная Великороссия»^[219]. Самые знаменитые строители этого сооруже­ния, Иван IV и Петр I, так проектировали свою основную администра­тивную систему, чтобы увеличивать российскую боеспособность. Иван IV пытался произвести перегруппировку всей землевладельческой моде­ли Московии, чтобы обратить ее в условное держание, все более и бо­лее налагая на знать обязанности военной службы в Московском госу­дарстве. «Земля сделалась в руках московского правительства средством хозяйственного обеспечения ратной службы; служилое землевладение стало основанием системы народной обороны»2^[220]. Война шла постоянно в течение большей части XVI в.: со шведами, поляками, литовцами, тата­рами и другими врагами. Иван IV, в конце концов, погрузился в длитель­ную Ливонскую войну, которая закончилась общей катастрофой в 1580-х гг. Смутное время и последующая консолидация династии Романовых, однако, продолжили основную тенденцию привязывания права владе­ния землей к задачам создания армии. Петр I затем придал этой систе­ме ее универсальную форму. Вся земля была теперь связана с обязанно­стью ее владельца нести военную службу, и все дворяне вынуждены были начинать государственную службу в 15 лет. Две трети членов каждой дво­рянской семьи должны были поступать на армейскую службу: лишь каж­дому третьему сыну было позволено служить в качестве гражданского чиновника^[221][222]. Военные и военно-морские расходы Петра за 1724 г. состав­ляли 75% от государственных доходовз¹— и это в один из немногих мир­ных лет в период его правления.

Большая сосредоточенность абсолютистского государства на войне не была чрезмерной. Она соотносилась со значительно большими за­воеваниями и экспансией, чем та, что происходила на Западе. Карто­графия восточноевропейского абсолютизма четко отражает его дина­мичную структуру. Московия увеличилась территориально примерно в 12 раз за XV-XVI вв., поглотив Новгород, Казань и Астрахань. В XVII в. Российское государство постепенно расширялось за счет присоедине­ния Западной (так в тексте; видимо, Восточной. —Прим, пер.) Украины и части Белоруссии. В XVIII в. оно захватило балтийские земли, остав­

шуюся часть Украины и Крым. Бранденбург в XVII в. приобрел Поме­ранию. Затем Прусское государство удвоило свои размеры, завоевав в XVIII в. Силезию. Габсбургское государство, базировавшееся в Ав­стрии, вновь завоевало Богемию в XVII в., к XVIII в. подчинило Вен­грию, присоединило Хорватию, Трансильванию и Олтению на Балка­нах. В конце концов, Россия, Пруссия и Австрия поделили между собой Польшу — когда-то крупнейшее государство в Европе. Рациональность и необходимость «сверхабсолютизма» для феодального класса на Восто­ке получили в этом окончательном разделе яркий пример того, чем чре­вато его отсутствие. Манориальная реакция прусских и российских дво­рян завершилась усовершенствованным абсолютизмом. Польское дво­рянство после не менее жестокого подчинения крестьянства потерпело неудачу в создании абсолютистского государства. Так, ревниво защищая частные права каждого мелкопоместного дворянина от другого и всех от любой династии, польские дворяне совершили коллективное само­убийство. Их патологический страх перед центральной государственной властью институциализировал аристократическую анархию. Результат был предсказуем: Польшу стерли с карты ее соседи, продемонстрировав на поле битвы необходимость абсолютистского государства.

Чрезвычайная милитаризация государства была структурно связа­на со второй главной особенностью абсолютизма в Пруссии и России. Она лежит в природе функциональных отношений между феодальны­ми землевладельцами и абсолютистскими монархиями. Критическую разницу между восточным и западным вариантами можно увидеть в со­ответствующих способах интеграции дворянства в новую бюрократи­ческую систему, созданную ими. Ни в Пруссии, ни в России не сущест­вовала сколько-нибудь заметная продажа должностей. Еще в XVI в. ос- тэльбские юнкера характеризовались чрезвычайной национальной жадностью, тогда расцвела всеобщая коррупция и злоупотребления го­сударственными фондами, сдача в аренду синекур и манипуляции коро­левским кредитом^[223]. Это была эпоха бесспорного доминирования со­словия господ (Herrenstand) и рыцарства и ослабления центральной об­щественной власти. Появление абсолютизма Гогенцоллернов в XVII в. кардинально изменило ситуацию. Новое прусское государство укрепля­ло финансовую честность в своей администрации. Покупка знатью вы­годных должностей в бюрократическом аппарате не разрешалась. Толь­ко в значительно более социально развитых гогенцоллерновских анкла­вах Клеве и Марке в Рейнской области, где существовала процветающая городская буржуазия, покупка должностей была формально санкциони­

рована Фридрихом Вильгельмом I и его преемниками^[224][225]. В самой Прус­сии гражданская служба была замечательной в ее добросовестном про­фессионализме. В России, с другой стороны, мошенничество и растра­та были присущи московской и романовской государственным машинам, которые регулярно, таким образом, теряли значительную часть своих доходов. Но этот феномен был просто прямой и примитивной разно­видностью растраты и воровства, даже если он существовал в огромном и хаотичном масштабе. Собственно торговля должностями — как упоря­доченная и легальная система вербовки в бюрократический аппарат — никогда серьезно не устанавливалась в России. Это не являлось когда-ли­бо значительной практикой и в относительно более развитом Австрий­ском государстве, которое, в отличие от некоторых соседних королевств в Южной Германии, никогда не становилось прибежищем «должностно­го» класса, представители которого покупали бы свои административ­ные посты. Причины общего для Восточной Европы отличия от запад­ного образца очевидны. Всестороннее исследование К. Свартом распро­странения феномена продажи должностей справедливо подчеркивает его связь с существованием местного коммерческого класса3⁴. Другими словами, на Западе продажа должностей отвечала переопределенности позднефеодального государства быстрым ростом коммерческого и про­мышленного капитала. Противоречивая связь, которую оно установило между общественной должностью и частными лицами, отражала сред­невековые концепции суверенитета и договоренности, в которых без­личный гражданский порядок не существует. В то же время это была обналиченная связь, отражавшая наличие и вмешательство денежной экономики и ее будущих хозяев, городской буржуазии. Торговцы, юри­сты и банкиры имели доступ к государственной машине, если они мог­ли выделить суммы, необходимые для покупки позиций в ней. Обмен­ная природа взаимодействия была, конечно, также показателем внут­риклассовых отношений между правящим классом аристократии и ее государством: объединение коррупцией, а не насилием, создало более умеренный и развитый абсолютизм.

На Востоке, с другой стороны, не было городской буржуазии, кото­рая могла бы повлиять на характер абсолютистского государства; оно не сдерживалось коммерческим сектором. Подавляющая антигородская политика прусского и российского дворянства была очевидна. В России цари контролировали торговлю — часто через свои собственные моно­польные предприятия — и управляли городами. Уникальным явлением

было то, что городские жители часто были крепостными. В результа­те гибридный феномен торговли должностями был здесь невыполним. Чистые феодальные принципы управляли созданием государствен­ной машины. Механизм служилого дворянства был, во многих отноше­ниях, восточным коррелятом торговли должностями на Западе. Прус­ский юнкерский класс напрямую был включен в Военный комиссари­ат и его финансовые и налоговые структуры путем непосредственного набора на государственную службу. В гражданском бюрократическом аппарате всегда важное влияние имели неаристократические элемен­ты, хотя они обычно получали дворянство, когда достигали в нем выс­ших постов^[226]. В сельской местности юнкера поддерживали строгий кон­троль над частными владениями (Gutsbezirke)и были, таким образом, на­делены всеми полномочиями финансовой, юридической, политической и военной власти над своими крестьянами. Провинциальные бюрокра­тические органы гражданской службы XVIII столетия, показательно на­званные «военно-помещичьи палаты» (Kriegs-und-Domanen-Kammer),ана­логично становились все более и более подвластны им. В самой армии офицерский корпус был профессиональным запасом землевладельче­ского класса. «Только молодые дворяне допускались в кадетские компа­нии и школы, которые он (Фридрих Вильгельм I) основал, а знатные не­призванные офицеры перечислялись поименно в ежеквартальных отче­тах, составленных для его сына: указание на то, что все дворяне, в силу принадлежности к сословию, рассматривались как кандидаты в офице­ры. Хотя многие простые люди были призваны в условиях войны за Ис­панское наследство, они были отстранены вскоре после ее окончания. Таким образом, дворянство стало служилым дворянством. Оно иденти­фицировало свои интересы с теми государственными интересами, кото­рые выводили его на почетные и доходные позиции»36.

В Австрии не было такого договора между абсолютистским государ­ством и аристократией; непреодолимая разнородность земельного клас­са Габсбургских областей препятствовала этому. Все же радикальный, хотя и незавершенный эскиз служилого дворянства там тоже встречался. За повторным завоеванием Габсбургами Богемии в ходе Тридцатилет­ней войны последовало систематическое разрушение старой чешской и немецкой аристократии на богемских территориях. На них теперь на­саждалось новое иностранное дворянство, католическое по вере и кос­мополитическое по происхождению, которое было полностью обяза­но своими поместьями и благосостоянием решению династии, которая

создала его. Новая «богемская» аристократия обеспечивала доминирую­щую часть кадров для Габсбургской государственной системы, ставшей главной социальной базой австрийского абсолютизма. Но резкий ради­кализм ее создания сверху вниз не стал нормой для последующих форм интеграции знати в государственную машину: сложная династическая политическая система, управлявшаяся Габсбургами, сделала единую, или «регулируемую», бюрократическую кооптацию дворянства на службу аб­солютизму невозможной³⁷. Нахождение на военных постах выше опре­деленных рангов и после определенного периода службы должно было автоматически приводить к получению титула: но никакой общей или институциализованной связи между государственной службой и аристо­кратическим порядком не возникало вплоть до окончательного подры­ва международной силы австрийского абсолютизма.

В более примитивных условиях России, с другой стороны, принципы служилого дворянства пошли значительно дальше, чем даже в Пруссии. Иван IV провозгласил в 1556 г. декрет, который делал военную службу обя­зательной для каждого землевладельца и устанавливал точное количе­ство воинов, которые должны были быть выставлены с определенных участков земли. Таким образом, он укреплял класс дворян-помещиков, который начал появляться в период правления его предшественника. Теперь, помимо религиозных учреждений, только люди, находящиеся на государственной службе, могли владеть землей в России. Эта система никогда не достигла универсальности или практической эффективности, которые даровались ей законом, и ни в коем случае не завершила эпоху автономной власти старинного магнатского класса бояр, чье имущест­во оставалось в аллодиальном владении. Но, несмотря на многие зигза­ги и отступления, преемники Ивана IV наследовали и усовершенствова­ли его дело. Блюм так описывает первого правителя династии Романо­вых: «Государство, которым Михаил был призван управлять, являлось уникальным видом политической организации. Это было служилое госу­дарство, и царь был его абсолютным правителем. Деятельность и обяза­тельства всех субъектов, от высшего правителя до самого мелкого кресть­янина, определялись государством, преследовавшим свои собственные интересы и политику. Каждый субъект был связан с выполнением опре­деленных функций, которые должны были сохранять и приумножать мощь и власть государства. Дворяне обязаны были нести службу в ар­мии и в бюрократическом аппарате, а крестьяне были обязаны дворя­нам снабжать их средствами, чтобы они могли нести свою государствен­

ную службу. Свободы и привилегии, которыми субъект мог пользовать­ся, имелись у него только потому, что государство предоставило их, как привилегию, связанную с выполнением им определенной деятельности на службе государства»^[227]. Это риторическое описание претензий царско­го самодержавия, а не описание фактической государственной структу­ры. Практические реалии российской социальной формации были дале­ки от всесильной политической системы, описанной выше. Идеология российского абсолютизма никогда не совпадала с его материальными возможностями, которые всегда были значительно более ограниченны­ми, чем современные западные наблюдатели, часто предрасположенные к обычным для путешественников преувеличениям, склонны верить. Все же, в любой сравнительной европейской перспективе, особенность московского служилого комплекса была, тем не менее, очевидной. В кон­це XVII — начале XVIII в. Петр I обобщил и радикализировал его норма­тивные принципы еще сильнее. Путем слияния условных и наследствен­ных владений он ассимилировал помещичий и боярский классы. Каж­дый дворянин впредь вынужден был становиться постоянным слугой царя. Государственная бюрократия была разделена на 14 разрядов: 8 выс­ших чинов, которые предполагали наличие наследственного дворянско­го статуса, и 6 низших для ненаследственной аристократии. Таким обра­зом, феодальный ранг и бюрократическая иерархия органически соеди­нялись: механизм служилого дворянства делал государство виртуальным подобием структуры землевладельческого класса, находящегося под цен­трализованной властью его «абсолютного» представителя.

2.