АРИСТОКРАТИЯ И МОНАРХИЯ: ВОСТОЧНОЕВРОПЕЙСКИЙ ВАРИАНТ

Теперь определим историческое значение служилой знати. Для этого нам надо еще раз рассмотреть эволюцию отношений между феодальным классом и его государством, теперь на востоке Европы.

Тем не менее и в течение эры экономической экспансии в ХІ-ХІІІ вв., и в период ее сокращения в ХІУ-ХУ вв. можно выявить две важные осо­

бенности восточных правящих классов, которые уходили корнями в пери­од, предшествовавший приходу западной системы. Во-первых, институт условного держания—система феодальной собственности—так и не укре­пился за Эльбой^[228]. Правда, он сначала сопутствовал немецкой колониза­ции и применялся на постоянно занятых немецкими юнкерами остэльб- ских землях больше, нежели где-то еще. Но немецкие поместья, за кото­рые рыцари несли службу на востоке, в XIV в. были наследственными, даже несмотря на то, что они были связаны с исполнением военных обя­занностей^[229]. К XV в. юридические фикции в Бранденбурге все больше иг­норировались, и рыцарство (Rittergut)постепенно становилось наслед­ственной знатью. В этом смысле процесс не отличался от того, что про­исходило в Западной Германии. Условное держание больше нигде так и не было внедрено. В Польше наследственные имения в Средние века численно превосходили феодальные владения; но, так же как и в Восточ­ной Германии, оба типа собственности требовали несения военнвой службы, хотя она была легче для первых. Начиная со второй половины XV в. мелкопоместное дворянство превращает многие феодальные вла­дения в наследственные, противодействуя усилиям монархии остановить этот процесс. В1561-1588 гг. Сейм принял законодательные акты, которые превратили феодальные владения в наследственные повсеместно^[230]. В Рос­сии, как мы уже видели, наследственная вотчина была типичной боярской собственностью. Введение сверху системы условных поместий осуществ­лялось позднее царским самодержавием. Более того, на всех этих терри­ториях было мало, или совсем не было промежуточной страты землевла­дельцев между рыцарями и монархами, таких как «главные держатели», получивших земли непосредственно от короля—герцоги и князья (tenants- in-chief),которые играли важную роль в феодальных иерархиях на Западе.

лось личным иммунитетом, хотя на практике фискальная и юридическая власть принцев или князей часто была очень ограничена. В результате сеть связей между феодалами была значительно слабее, чем на Западе.

Без сомнения, эта особенность была связана с пространственным расположением восточного феодализма. Точно так же, как обширные малонаселенные пространства на Востоке создавали для знати специ­фические проблемы при эксплуатации труда из-за возможных побегов, специфические трудности возникали и для структурирования аристокра­тической иерархии монархами. Положение восточноевропейских соци­альных формаций вблизи от неограниченных просторов, где военные приключения и анархические помыслы были в большом почете, чрезвы­чайно мешало династическим правителям при введении сеньориальной повинности среди военных колонистов и землевладельцев. В результате вертикальная феодальная солидарность здесь была гораздо слабее, чем на Западе. Слишком мало органических уз связывало аристократию. Си­туация существенно не изменилась после введения поместной системы во время большого кризиса европейского феодализма. Благодаря лич­ным хозяйствам и использованию рабского труда восточное сельское хозяйство по производительности приблизилось к показателям ранне­средневекового Запада. Однако отличительные признаки феодальной системы так и не возникли. В результате сеньориальная власть над кре­стьянством достигла уровня, неизвестного на Западе, где раздроблен­ный суверенитет и условная собственность стали причиной путаницы и частичного совпадения юрисдикции над крепостными, что объектив­но способствовало крестьянскому сопротивлению.

Ранее уже было обрисовано двойное давление, которое создало абсо­лютистское государство на Востоке. Здесь важно отметить, что переход к абсолютизму не смог осуществляться здесь таким же путем, как на Западе,

не только из-за превращения городов в пренебрежимый фактор и закре­пощения крестьян, но и из-за специфического характера знати, которая этого добилась. Она не переживала длительного периода приспособления к относительно упорядоченной феодальной иерархии, которая подгото­вила бы ее к интеграции в аристократический абсолютизм. Тем не менее, столкнувшись с опасностью иноземных завоеваний или крестьянским не­повиновением, знать осознавала необходимость обеспечения ex novoсоб­ственного стального единства. Тип политической интеграции, реализо­ванный российским или прусским абсолютизмом, всегда нес в себе при­знаки этой изначальной классовой ситуации. Мы уже отмечали предел, к которому торопились часы восточноевропейского абсолютизма, — соз­дание государственной структуры, опережавшей поддерживавшую ее об­щественную формацию, было вызвано необходимостью выровнять силы с противостоящими ей западными странами. Теперь необходимо подчерк­нуть противоположную сторону того же диалектического ограничения. Именно сооружение «современного» абсолютистского здания на Востоке неизбежно влекло за собой появление «архаических» служилых отноше­ний, некогда существовавших в феодальной системе на Западе.

* В ярком тексте Г. В. Вернадского есть великолепное определение и обсужде­ние существенных исторических обычаев, существовавших в российских зем­лях. См.: Вернадский Г. В. Феодализм в России // Зеркало. 1939. Т. 14. С. 300-323. Принимая во внимание систему поместий, важно отметить, что вассальные отношения в средневековый период были искренне договорными и обоюдны­ми, что можно увидеть из текста феодальной присяги того времени. См. Eck А. Le Moyen Age Russe. Paris, 1933. Р 195-212.

что там все еще сохранялись признаки изначальной феодальной систе­мы. Но и здесь горизонтальное рассеивание класса юнкеров было оста­новлено их неумолимой вертикальной интеграцией в структуры абсолю­тистского государства, скрепленной идеологическим императивом долга знати нести службу своему феодальному сюзерену. На самом деле дух во­енной службы государству был намного сильнее в Пруссии, чем в России, и создавал самую преданную и дисциплинированную аристократию в Ев­ропе.

Изменение отношений влекло за собой два неизбежных последствия. Во-первых, несение службы больше не заключалось в периодическом уча­стии в военном походе, который осуществлял рыцарь по приказу его сюзе­рена—так, например, в норманской феодальной системе всадник обязан был нести службу в среднем в течение 40 дней. Теперь это был призыв к не­сению службы в бюрократическом аппарате с постепенным превращени­ем службы в профессиональную и постоянную. Крайний случай представ­ляют петровские указы, согласно которым российское дворянство было обязано служить государству в течение всей жизни. И снова, сама дикость и нереальность этой системы отражала большую практическую сложность интеграции российской знати в царский аппарат, а не степень действи­тельных успехов в этом деле. В Пруссии не было нужды в таких чрезвы­чайных мерах, здесь класс юнкеров с самого начала был меньше и гораздо податливее. В обоих случаях очевидно, что такая бюрократическая служ- ба—будь она военной или гражданской — противоречила центральному принципу настоящего западного средневекового феодального контракта, а именно его обоюдности. Настоящая феодальная система содержала оче­видный компонент взаимности—у вассала были не только обязанности пе­ред своим господином, но и права, которые сюзерен был обязан уважать. Средневековое право ясно формулирует идею сеньориального преступ­

ления—это незаконный разрыв соглашения феодалом, а не его вассалом. Теперь очевидно, что такая личная обоюдность, с ее сравнительно четко прописанными гарантиями, была несовместима с установившимся абсо­лютизмом, который предполагал новую и одностороннюю власть цент­рального государственного аппарата. Вторая характерная черта служилых отношений, сложившихся на Востоке, заключалась в их гетерономии. По­мещик не был вассалом, обладавшим правом сопротивляться царю, - он был слугой, который получил поместье от самодержца и был обязан без­условно подчиняться ему. Его повиновение было прямым, не опосредо­валось никакими инстанциями феодальной иерархии. Такая царистская концепция никогда не прижилась в Пруссии. Но и здесь тоже в отношени­ях между юнкером и государством Гогенцоллернов чрезвычайно не хвата­ло критического элемента взаимности. Пресловутый идеал Короля-солда­та был выражен в его требовании: «Мне должны служить жизнью и телом, своим домом и богатством, честью и совестью, все должно быть предано мне, за исключением святого спасения—оно принадлежит Боїу, но все остальное — мое»^[233]. Больше нигде культ механического военного повино­вения— Kadavergehorsamkeitпрусской бюрократии и армии—не проник на­столько в класс землевладельцев. Таким образом, на Востоке феодальная система не стала полной копией западной системы, ни до, ни после позд­несредневекового кризиса. Скорее, составные элементы этого феодализ­ма были странным образом перетасованы в разновременных комбина­циях, ни одна из которых не обладала завершенностью или единством оригинальной формы. Таким образом, поместная система существовала как при аристократической анархии, так и при централизованном абсо­лютизме; распыленный суверенитет существовал лишь в эпоху безуслов­ного держания земли; появилось условное держание, но оно было свя­зано с безусловной службой; феодальная иерархия в конце концов была кодифицирована в структуре государственной бюрократии. Абсолютизм в этом регионе стал самым парадоксальным сочетанием из всех—в запад­ных терминах, причудливой смесью современных и средневековых струк­тур, результат специфического «сжатия» времен на Востоке Европы.

Адаптация землевладельцев Восточной Европы к абсолютизму осуще­ствлялось небезболезненно и не без превратностей, так же как и на Запа­де. На самом деле, польская шляхта—единственный из подобных социаль­ных классов в Европе—предотвратила все попытки создать сильное дина­стическое государство, по причинам, которые мы обсудим позже. В целом, однако, отношения между монархией и знатью на Востоке следовали тра­ектории, не сильно отличной от развития западного абсолютизма, хотя

и со своей региональной спецификой. Так, аристократическая безмятеж­ность, превалировавшая в XVI в., сменилась многочисленными конфлик­тами и беспокойством в XVII в., которые, в свою очередь, уступили место новому согласию в XVIII в. Однако эта политическая модель отличалась от западной в ряде важных аспектов. Начнем с того, что процесс создания абсолютистского государства на Востоке начался намного позже. В Восточ­ной Европе не было ничего похожего на западноевропейские монархии эпохи Возрождения. Бранденбург был в ту эпоху провинциальным болотом без сколько-нибудь примечательной княжеской власти; Австрия была опу­тана средневековой имперской системой рейха; Венгрия лишилась своей традиционной династии и в основном была занята турками; Польша оста­валась аристократическим содружеством; Россия испытала преждевремен­ное и навязанное самодержавие, которое вскоре рухнуло. Единственной страной, которая создала подлинно ренессансную культуру, была Польша, чья государственная система была фактически аристократической респуб­ликой. Единственной страной, которая создала мощную протоабсолютист- скую монархию, была Россия, чья культура осталась гораздо более прими­тивной, чем культура любого другого государства региона. Будучи несвя­занными, оба феномена были недолговечными. Только в следующем веке на Востоке возникло абсолютистское государство. Это произошло после окончательной военной и дипломатической интеграции континента в еди­ную международную систему и усилившегося в результате давления Запада.

Судьба сословий региона стала ярким признаком прогресса абсолю­тизации. Самые сильные сословные системы на Востоке были созданы в Польше, Венгрии и Богемии—все они предполагали конституционное право избирать своего монарха. Польский сейм—двухпалатное собрание, в котором была представлена исключительно знать, не только предотвра­тил укрепление центральной королевской власти в Содружестве после ее важных побед в XVI в.; он даже ввел дополнительные анархические преро­гативы для дворянства путем введения свободного вето (liberum veto)в XVII в., по которому любой член Сейма мог прекратить обсуждение вопроса все­го одним голосом. Польский случай был уникальным в Европе; настоль­ко непоколебимой была позиция аристократии, что в этот период даже не было сколько-нибудь серьезного конфликта между монархией и знатью, так как ни один избранный король не обладал силой, достаточной для того, чтобы бросить вызов шляхетской конституции. С другой стороны, в Венгрии, традиционные сословия непосредственно угрожали Габсбург­ской династии, когда та с конца XVI в. начала административную центра­лизацию. Мадьярское дворянство, поддержанное национальным партику­ляризмом и защищенное турецкой властью, сопротивлялось абсолютизму из всех сил: ни одна другая знать в Европе не вела столь жестокую и посто­янную борьбу против поползновений монархии. Не менее четырех раз

на протяжении ста лет—в 1604-1608, 1620-1621, 1678-1682 и 1701-1711 гг.— основные группы класса землевладельцев поднимали вооруженные вос­стания под предводительством Бокская, Бетлена, Токолли и Ракоци про­тив Австрийского двора. В конце этого длительного и жестокого проти­востояния мадьярский сепаратизм был разбит, Венгрия оккупирована абсолютистскими армиями, а местные крепостные обложены централь­ными налогами. Что касается прочего, то были сохранены все остальные сословные привилегии, и суверенитет Габсбургов в Венгрии оставался лишь тенью австрийского оригинала. В Богемии, напротив, восстание Сейма (Snem), которое предшествовало Тридцатилетней войне, было со­крушено в битве при Белой горе в 1620 г. Победа австрийского абсолютиз­ма в чешских землях была окончательной, совершенно истребившей ста­рую богемскую знать. Сословные системы формально сохранись и в Авст­рии, и Богемии, но с этих пор знать покорилась династии.

Однако в двух районах, где появились самые развитые и влиятель­ные абсолютистские государства Восточной Европы, историческая мо­дель отличалась. В Пруссии и России не было каких-либо крупных вос­станий аристократии против установления централизованного государ­ства. При этом интересно отметить, что в сложный период перехода к абсолютизму местная знать играла менее заметную роль в политиче­ских выступлениях, чем ее собратья на Западе. Государства Романовых и Гогенцоллернов никогда не сталкивались с тем, что могло бы срав­ниться с религиозными войнами, Фрондой, Каталонским восстанием или «благодатным паломничеством». К концу XVII в. сословная система в обоих государствах исчезла без шума и протеста. Ландтаг Бранденбурга сдался без сопротивления усиливающемуся абсолютизму после Переры­ва (Recess) 1653 г. Единственное серьезное сопротивление абсолютизму оказали бюргеры Кенигсберга: восточнопрусские землевладельцы, на­против, восприняли с относительным равнодушием произведенную Ве­ликим Электором ликвидацию древних прав герцогства. Безжалостная антигородская политика, проводившаяся восточной знатью, дала свой эффект и способствовала укреплению абсолютизма^[234]. Отношения меж­ду династией и знатью в Пруссии в конце XVII — начале XVIII в. были, безусловно, лишены напряженности и подозрительности: ни Великого Электора ни Короля-солдата нельзя назвать популярными среди собст­венного класса правителями, они были известны грубым обращением со знатью. Однако в тот период в Пруссии не было ни одного серьезного, даже кратковременного конфликта между знатью и монархией. В России

сословное собрание-Земский собор—было чрезвычайно слабым и бу­тафорским институтом^[235][236], созданным Иваном IV по тактическим сооб­ражениям в XVI в. Его состав и созыв легко поддавались манипуляциям дворцовой клики в столице; сословный принцип как таковой не обрел самостоятельного значения в Московии. Он был ослаблен социальным разделением внутри землевладельческого класса на группу бояр и груп­пу малоземельных помещиков, рост которой в XVI в. поддерживали цари.

Таким образом, хотя в процессе перехода к абсолютизму была раз­вязана мощная социальная борьба в масштабах, превосходящих что-ли­бо подобное в Западной Европе, движение возглавлялось эксплуатируе­мыми сельскими и городскими классами, а не привилегированным или имущим классом, который в целом обнаружил значительное благоразу­мие в отношениях с царизмом. В своем конфиденциальном меморандуме Александру I граф П. А. Строганов писал: «На протяжении всей нашей истории именно крестьянство выступало источником всех беспокойств, в то время как знать никогда не волновалась: если правительство и долж­но кого-то опасаться или следить за кем-либо — это крепостные, а не ка­кой-либо другой класс»”. Самыми значительными событиями XVII в., которыми был отмечен закат Земского собора и Боярской думы, явля­лись не сепаратистские восстания знати, а крестьянские войны Болот­никова и Разина, городские бунты московских ремесленников, волне­ния казаков на Днепре и Дону. Эти конфликты создали исторический контекст, в котором были разрешены внутрифеодальные противоре­чия между боярами и помещиками—гораздо более острые, чем в Пруссии. Почти весь XVII в. боярские группы контролировали центральный госу­дарственный аппарат по причине отсутствия сильного царя, в то время как дворянство потеряло политический вес; но существенные интере­сы обеих групп уже были защищены новыми структурами российского абсолютизма, который на протяжении этого периода постепенно кон­солидировался. Репрессии самодержавия по отношению к отдельным аристократам были, из-за отсутствия в России эквивалента позднесред­невековой правовой традиции, намного более жестокими, чем на Запа­де. Но тем не менее поразительно, насколько стабильной смогла стать российская монархия, несмотря на то что различные придворные и во­енные группировки знати боролись за влияние на нее: мощь абсолю­тистской функции настолько превосходила силу ее номинальных дер­жателей, что политическая жизнь могла на время превратиться в череду интриг и переворотов, совершаемых дворцовой гвардией, совершенно

не уменьшавших силу царизма как такового и не ослаблявших политиче­скую стабильность в государстве.

XVIII в. представляет собой кульминацию гармонии, достигнутой меж­ду аристократией и монархией в Пруссии и России, так же как и в Запад­ной Европе. Это был период, когда знать в обоих странах признала фран­цузский языком правящего класса. Фраза, которую приписывают Екате­рине II—«Je suis une aristocrate, c'est mon metier» («Я—аристократка, это моя профессия»), — стала эпиграфом эпохи^[237][238]. Согласие между землевла­дельческим классом и абсолютистским государством в двух восточноевро­пейских монархиях было даже сильнее, чем на Западе. Уже отмечалась ис­торическая слабость взаимных и договорных элементов феодального вас­салитета в Восточной Европе в более ранние эпохи. Служилая иерархия прусского и российского абсолютизма никогда не воспроизводила взаим­ных обязательств средневековой клятвы принятия в вассалы: бюрокра­тическая пирамида исключала любые межличностные обещания, прису­щие сеньориальной иерархии, заменив верность приказами. Но отмена индивидуальных взаимных гарантий между лордом и вассалом, которые в принципе гарантировали рыцарские отношения между ними, не озна­чала, что знать на Востоке подвергалась произвольной и безжалостной тирании со стороны своих монархов. Аристократия как класс была обле­чена социальной властью самой природой государства, которое возвыша­лось «над» ней. Служба знати в государственном аппарате гарантировала, что абсолютистское государство служит политическим интересам знати. Связь между ними хоть и была более ограниченной, чем на Западе, но она была и более доверительной. Общие правила европейского абсолютиз­ма, несмотря на идеологическую окраску, на Востоке не нарушались. Част­ная собственность и безопасность землевладельческого класса оставались фетишем королевских режимов, несмотря на их самодержавные претен- зии1³. Состав знати мог изменяться и перетасовываться в экстремальных

случаях, как это случалось и в средневековой Западной Европе, но ее по­ложение в социальной структуре всегда поддерживалось. Восточный аб­солютизм, так же как и западный, останавливался у ворот поместья; и на­оборот, аристократия получала свое главное богатство и силу от стабиль­ного владения землей, а не от временной службы государству. Большая часть аграрной собственности по всей Европе оставалась юридически наследственной, индивидуальной, и сохранялась в кругу аристократии. Группы знати соотносились с рангами в армии и администрации, но эти группы никогда не сводились только к рангам; титулы всегда существова­ли вне государственной службы, скорее означая почтение, чем должность.

Поэтому неудивительно, что парабола отношений между монархией и аристократией на Востоке, несмотря на большую разницу историче­ских процессов в обеих половинах Европы, так походила на то, что про­исходило на Западе. При своем появлении абсолютизм столкнулся с не­пониманием и неприятием; затем, после периода смятения и сопротив­ления, он был окончательно принят классом землевладельцев. Для всей Европы XVIII в. был периодом восстановленного согласия между монар­хией и знатью. В Пруссии Фридрих II проводил открыто аристократиче­скую политику рекрутирования и продвижения чиновников в аппарат аб­солютистского государства, исключая иностранцев и выскочек (roturiers) из армии и гражданской службы, куда они попали в предшествовавший период. В России тоже профессиональные чиновники-иностранцы, ко­торые являлись опорой реформированных царских полков конца XVII в., были постепенно уволены, и дворянство вернулось в имперские воору­женные силы, а его провинциальные административные привилегии были расширены и закреплены Екатериной II в Жалованной грамоте дворянству. В Австрийской империи Мария-Терезия даже преуспела в снижении степени венгерской враждебности по отношению к Габсбург­ской династии, привязав мадьярских магнатов к жизни двора в Вене и создав в столице специальную мадьярскую гвардию для своей персоны. В середине века центральная власть монархий была сильнее, а взаимопо­нимание между правителями и землевладельцами на Востоке лучше, чем когда-либо ранее. Более того, в отличие от Запада, поздний абсолютизм Востока достиг своего апогея. «Просвещенный деспотизм» XVIII в. был распространен именно в Центральной и Восточной Европе¹⁴ и олицетво-

об освобождении крестьян был провозглашен Александром II во второй поло­вине XIX в., форма его проведения в жизнь была определена агрессивным про­тиводействием аристократов. См.: Seton-Watson Н.The Russian Empire 1801-1917. Oxford, 1967. P77-78, 22-7-229, 393-397.

14 Это становится ясно из последней работы Ф. Блуша: Bluche F. Francois Le Despot- isme Eclaire. Paris, 1968. Эта работа представляет компаративное исследование просвещенных деспотий XVIII в. Однако ее объясняющая структура не лише-

рен тремя монархами, которые окончательно разделили Польшу: Фрид­рих II, Екатерина II и Иосиф II. Похвала их работе со стороны филосо­фов-буржуа западного Просвещения со всем их зачастую поучительным непониманием была не просто исторической случайностью: динамичная энергия и мощь, казалось, дошли до Берлина, Вены и Санкт-Петербурга. Это был период высшего развития абсолютистской армии, бюрократии, дипломатии и меркантилистской экономической политики на Востоке. Раздел Польши, исполненный хладнокровно и коллективно как вызов бессильным западным державам накануне Французской революции, ка­залось, символизировал международный подъем абсолютизма.

Желая отразиться в зеркале западной цивилизации, абсолютистские правители в Пруссии и России усердно стремились превзойти своих кол­лег из Франции и Испании и льстили западным писателям, которые при­езжали засвидетельствовать их блеск¹⁵. В некоторых аспектах восточ­ноевропейский абсолютизм этого века был, как ни странно, даже более продвинутым, чем его западные прототипы предыдущего столетия, в ре­зультате общего развития Европы. Если Филипп III и Людовик XIV безза­ботно изгоняли морисков и гугенотов, то Фридрих II не только приглашал религиозных беженцев, но и создал иммиграционное бюро за рубежом для увеличения демографического притока в королевство—новый пово­рот к меркантилизму. Демографическая политика также поддерживалась в Австрии и России, которые начали амбициозные программы колониза­ции Баната и Украины. В Австрии и Пруссии реализовывались официаль­ная терпимость и антиклерикализм, в отличие от Испании и Франции™. Было введено или расширено общественное образование, заметный

на недостатков, так как автор полностью полагается на теорию порождающих примеров, в соответствии с которой утверждается, что Людовик XIV создал оригинальную модель правительства, которая вдохновила Фридриха II, кото­рый позднее вдохновил других монархов (С.344-345). Не отвергая важность достаточно оригинального феномена сознательной международной имитации государств в XVIII в., ограничения такой генеалогии достаточно очевидны.

15 Комментарии Ф. Блуша о беззаветном и доверчивом восхищении философов правителями Восточной Европы особенно саркастические и резкие. См.: BlucheF. Le Despotisme Eclaire. Paris, 1968. P 317-340. Вольтер прославлял прус­ский абсолютизм в лице Фридриха II, Дидро — российский абсолютизм в лице Екатерины II; в то время как Руссо характерно приберег свое одобрение для польских помещиков, которым он посоветовал не стремиться к отмене крепо­стничества. Физиократы Мерсье де ля Ривьер и Де Кесней нахваливали заслу­ги «наследственного и легального деспотизма».

16 Иосиф II заявил, характеризуя эпоху: «Терпимость представляет собой результат того благотворного роста знаний, которые просвещают Европу и которые явля­ются заслугой философии и усилий великих людей; это убедительное доказатель­ство прогресса человеческого разума, который заново открыл путь через цар­ство суеверий, проторенный столетия назад Заратустрой и Конфуцием, и кото-

прогресс был достигнут в германских монархиях, особенно во владени­ях Габсбургов. Везде была введена воинская повинность, наиболее удачно это произошло в России. В экономике энергично поддерживался абсолю­тистский меркантилизм и протекционизм. Екатерина II руководила рас­ширением металлургического производства на Урале и провела большую реформу российской денежной системы. И Фридрих II, и Иосиф II удвои­ли промышленное производство в своих владениях; в Австрии традици­онный меркантилизм даже перемешался с более современными представ­лениями физиократов, с их большим вниманием к аграрному производ­ству и политикой невмешательства (laissez-faire)внутри страны.

Но ни одно из этих очевидных достижений не изменило сравнитель­ный характер и позиции восточноевропейских вариантов европейского абсолютизма в эпоху Просвещения. Внутренние структуры монархий оста­вались архаическими и ретроградными, даже в моменты расцвета этих го­сударств. Австрийская монархия, потрясенная поражением в войне с Прус­сией, попыталась восстановить мощь государства, освободив крестьян¹⁷; однако аграрные реформы Иосифа II закончились провалом, что было не­избежно, так как монархия изолировалась от своего аристократического окружения. Австрийский абсолютизм так и остался слабым. Будущее было за прусской и российской формами абсолютизма. Крепостничество было сохранено Фридрихом II и расширено Екатериной II; поместные основы восточноевропейского абсолютизма сохранились неизменными в этих двух монархиях вплоть до следующего века. Затем вновь именно потрясе­ние военного нападения с Запада, которое когда-то помогло становлению восточноевропейского абсолютизма, теперь привело крепостное право, на котором он основывался, к своему концу. Ибо теперь агрессия исходи­ла из капиталистических государств, и ей сложно было сопротивляться. Победа Наполеона при Йене привела непосредственно к ликвидации кре­постничества в Пруссии в 1811 г. Поражение Александра II в Крымской вой­не спровоцировало освобождение российских крепостных в 1861 г. В обоих случаях реформы не означали конец самого абсолютизма в Восточной Ев­ропе. Продолжительность жизни двух институтов, вопреки ожиданиям, но в соответствии с историческим развитием, не совпала: абсолютистское го­сударство на Востоке, как мы увидим, пережило отмену крепостного права.

рый, к счастью для человечества, теперь стал столбовой дорогой монархов». См.: PadoυerS. К.The revolutionary Emperor, Joseph II174-1790. London, 1934. P. 206.

17 Первая официальная схема отмены трудовых повинностей robotи распределе­ния земли среди крестьян была предложена в 1764 г. Хофкригсратом с целью привлечения рекрутов в армию, см.: Wright W.E. Serf, Seigneur and sovereign — Agrarian Reform in Eighteen Centuιy. Bohemia, Minneapolis, 1966. P. 56. Вся про­грамма Иосифа должна быть рассмотрена в свете военного унижения Габсбур­гов в войне за Австрийское наследство и в Семилетней войне.

3.