ПРУССИЯ

Проанализировав основные общие детерминанты, теперь мы можем кратко рассмотреть различия в эволюции отдельных общественных формаций востока Европы. Пруссия представляет классический случай неравномерного и комбинированного развития, которое, в конечном счете привело к появлению крупнейшего индустриального государства на континенте на базе одной из мельчайших и наиболее отсталых терри­торий на Балтике.

¹ Marx-Engels. Selected Correspondence. Р.417 (рус. пер.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 37. С. 394-396). Альтюссер выбрал этот пассаж в качестве оселка в своем знаменитом эссе «Противоречие и Сверхдетерминация» (Althussee L.

комплекс факторов возвышения Бранденбурга также содержит ответ на главный вопрос новой истории Германии: почему национальное объ­единение Германии в эпоху промышленной революции проходило в ко­нечном счете под политической эгидой аграрного юнкерства Пруссии? Иными словами, возвышение государства Гогенцоллернов концентриру­ет в исключительно ясной форме некоторые ключевые проблемы при­роды и функций абсолютизма в европейском политическом развитии.

Начало его возвышения проходило не особенно в благоприятных условиях. В начале XV в., в период борьбы с Гуситской революцией в Бо­гемии, дом Гогенцоллернов был пересажен императором Сигизмун­дом из Южной Германии, где этот аристократический род традицион­но враждовал с торговым Нюрнбергом, в Бранденбург. В1415 г. Фридрих, первый маркграф Бранденбурга из рода Гогенцоллернов, был возведен в сан имперского электора за службу Сигизмунду². Следующий маркграф подавил муниципальную автономию Берлина, а его наследники отобра­ли другие города марки у Ганзейской лиги и подчинили их себе. К на­чалу XVI в., как мы уже видели, Бранденбург превратился в область, где не было свободных городов. Поражение городов, тем не менее, обес­печило превосходство дворянства над правящей династией в этой от­даленной пограничной зоне. Местная аристократия постепенно увели­чивала свои земельные владения, захватывая общинные земли и сгоняя мелких крестьян с их участков, так как экспорт сельскохозяйственных продуктов становился все более выгодным. Класс землевладельцев од­новременно получал контроль над высшими судебными инстанциями, выкупал домены электора и монополизировал административные долж­ности, в то время как череда неумелых правителей постепенно накапли­вала долги и слабела.

сударства Гогенцоллернов в Бранденбурге до карикатурного изображения эко­номической необходимости. В своей статье 1856 г. «Божественное право Гоген­цоллернов» (Das gottliche Recht der Hohenzollern //Werke. Bd. 12. R 95-101) он приписал возвышение династии просто грязной серии подкупов: «путем подку­па Гогенцоллерны получили Бранденбург, овладели Пруссией и таким же путем приобрели королевское достоинство» (рус. пер.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 12. С. 104). Его частная переписка с Энгельсом того же периода использует ту же фразеологию. Этот мстительный вульгарный материализм напоминает об опасности признания преимущества Маркса над Энгельсом в собственно исторической области: баланс проницательных суждений между ними двумя был здесь обычно противоположным.

² О контексте этого решения см.: Barraclough G. The origins of Germany. R358.

нии эпохи Реформации. Поэтому после экономического кризиса позд­него Средневековья в эпоху революции цен на Западе Бранденбург при­вык к скромному процветанию поместий и очень слабой княжеской вла­сти. Живя на доходы от зерновой торговли и демонстрируя отсутствие политической энергии, в XVI в. юнкерское сословие превратилось в сон­ную провинциальную заводь^[239]. А между тем, после того, как в качестве по­следнего гроссмейстера Альберт Гогенцоллерн при благоприятных об­стоятельствах упразднил Тевтонский орден, провозгласив Реформацию в 1525 г. и присвоив светский титул герцога при польском сюзерените­те, Восточная Пруссия превратилась в наследственный феод другой вет­ви династии Гогенцоллернов. Роспуск правившего военно-монашеского ордена, долгое время существовавшего после поражения и подчинения Польше в XV в., привел к смешению рыцарей со светскими землевладель­цами и тем самым впервые сформировал в Восточной Пруссии единый сеньориальный класс.

В 1618 г. два княжества, до того политически разделенные, были объ­единены, после того как Бранденбургский электор унаследовал Восточ­ную Пруссию в результате династического брака, хотя герцогство про­должало оставаться вассалом Польши. За четыре года до этого было сде­лано другое географическое приобретение в нижнем Рейнланде, когда две густонаселенные и высоко урбанизированные маленькие террито­рии на Западе Клеве и Марк, достались Гогенцоллернам в наследство. Од­нако новые династические приобретения начала XVII в. оставались без сухопутного коридора, который связывал бы их с Бранденбургом; три

владения электора были стратегически разъединены и уязвимы. Сам Электорат даже по общегерманским стандартам был бедным и изолиро­ванным государством, презрительно именуемым современниками «пе­сочницей Священной Римской империи». «Ничего не указывало на то, лах Германии или Европы»^[241]. Понадобился шторм Тридцатилетней вой­ны и шведская экспансия, чтобы избавить государство Гогенцоллернов от инерции.

что Бранденбург или Пруссия когда-либо

играть главную роль в де­

Новый и молодой электор Фридрих-Вильгельм I, получивший образо­

вание в Голландии, вступил в наследство вскоре после заключения мира. Два незабываемых урока были извлечены из опыта десятилетий оккупа­ции: настоятельная необходимость создать армию, способную противо­стоять шведской имперской экспансии на Балтике, и вывод об эффек­тивности шведской административной модели принудительных налого­вых сборов в Бранденбурге и Восточной Пруссии, невзирая на протесты местных сословий. Первым же занятием электора стало создание ста­бильной финансовой основы для постоянного военного аппарата для обороны и объединения его владений. На деле, вплоть до 1654 г. войска династии Ваза оставались в Восточной Померании. Поэтому в 1652 г. элек- тор собрал генеральный ландтаг в Бранденбурге, призвав все дворянство и представителей всех городов Марка учредить новую финансовую систе­му для создания княжеской армии. Затянувшиеся пререкания с предста­вителями сословий в конце концов прекратились на следующий год зна­менитым Перерывом (Recess') 1653 г., освятившим заключение обществен­ного договора между электором и аристократией, который должен был обеспечить устойчивый фундамент прусского абсолютизма. Сословия отказались вотировать генеральный акцизный сбор, но проголосовали за субсидию в полмиллиона талеров на шесть лет для создания армии, которой суждено было стать ядром будущего бюрократического государ­ства. В ответ электор издал указ, по которому все крестьяне Бранденбур­га считались крепостными (Leibeigene),если не докажут иное; сеньори­альная юрисдикция была подтверждена; свободное приобретение дво­рянства запрещено, а фискальный иммунитет аристократии сохранен®. В течение двух лет проблема была решена. После нападения Швеции на Польшу в 1655 г. на Балтике снова началась война. Фридрих-Вильгельм предпочел шведскую сторону в этом конфликте, и в 1656 г. его неопытная армия вступила в Варшаву бок о бок с войсками Карла X. Военное возрож­дение Польши, поддержанной вмешательством России и Австрии, вско­ре ослабило позиции Швеции, которая в свою очередь была атакована с тыла Данией. Тогда Бранденбург ловко переметнулся на другую сторону в обмен на отказ Польши от сюзеренитета над Восточной Пруссией. До­говор 1657 г. в Лабиау впервые установил безусловный суверенитет Гоген- цоллернов над герцогством. Затем электор быстро оккупировал Запад­ную Померанию объединенными силами Польши, Австрии и Бранден­бурга. Тем не менее после восстановления мира Оливский договор 1660 г. по настоянию Франции вернул эту провинцию Швеции.

Между тем война 1656-1660 гг. на Балтике резко и быстро изменила внутренний баланс сил во владениях Гогенцоллернов. В Бранденбурге, Восточной Пруссии и Клеве-Марке электор аннулировал все конститу-

* Carsten Е L. The Origins of Prussia. P 185-189.

ционные ограничения под предлогом военного положения, собрал на­логи без согласия местных собраний и создал вооруженные силы числен­ностью около 22 тысячи человек, которые были сокращены наполовину, но не распущены после прекращения конфликта. Теперь стала возмож­ной еще более резкая конфронтация с сословным партикуляризмом. Во­сточная Пруссия, где знать до тех пор привыкла опираться на польский сюзеренитет для противодействия претензиям Гогенцоллернов, а горо­да открыто выражали недовольство во время войны, стала первым по­лем применения новой власти в электорате. В 1661-1663 гг. был созван «долгий» ландтаг. Отказ бюргеров Кёнигсберга согласиться с полным су­веренитетом династии в герцогстве был преодолен с помощью быстрого ареста вожака городского сопротивления, а согласие на введение налога вырвано поддержкой армии. Электор должен был пообещать проводить каждые три года сессии сословий и впредь не взимать налоги без их со­гласия: но эти уступки на практике были большей частью формальными. Тем временем в Клеве-Марке сословия вынуждены были признать право государя вводить войска и назначать чиновников по своему усмотрению.

В1672 г. государство Гогенцоллернов, дипломатический союзник и фи­нансовый клиент Соединенных gpoBHHijHft, оказалось втянутым во фран­ко-голландскую войну—возобновившийся военный конфликт, по тому времени общеевропейского масштаба. К 1674 г. электор стал номиналь­ным командующим объединенных германских войск, действовавших про­тив Франции в Пфальце и Эльзасе. На следующий год в отсутствие элек- тора шведы, как союзники Франции, вторглись в Бранденбург. Поспешив домой, Фридрих-Вильгельм нанес ответный удар в битве при Фербеллине в 1675 г., когда впервые войска Бранденбурга победили скандинавских ве­теранов на болотистой местности к северо-западу от Берлина. К1678 г. вся шведская Померания была захвачена электором. Но французское вторже­ние снова лишило его этого завоевания: армии Бурбонов вторглись в Кле- ве-Марк и угрожали Миндену - отдаленным территориям Гогенцоллернов на западе, и в 1679 г. Франция смогла продиктовать возвращение Запад­ной Померании Швеции. Географически бесплодная война, тем не менее, в институциональном плане была полезной для укрепления княжеского абсолютизма. Восточная Пруссия была принуждена выплачивать земель­ный налог и акцизный сбор без согласия представителей сословий, не­смотря на ворчание дворянской оппозиции и явную угрозу бюргерского мятежа. Кёнигсберг стал центром сопротивления; тогда в 1674 г. в город вошли войска, и его муниципальная автономия была навеки уничтожена. Поэтому прусские сословия покорно проголосовали за огромные налоги, которые от них потребовали для продолжения войны⁷.

Заключение мира не остановило процесс концентрации власти в ру­ках электора. В 168о г. взимание налогов с городов стало обязательным в Бранденбурге, однако это решение сознательно не распространялось на сельскую местность, раскалывая союз дворянства и городов. Годом позже такой же фискальный сепаратизм был учрежден для Восточной Пруссии, а к концу правления электора он распространился на Поме­ранию, Магдебург и Минден. За пределами городов налоги платились в Бранденбурге и Клеве-Марке только крестьянством; в Восточной Прус­сии дворянство платило незначительную часть, но основное бремя нес­ли их арендаторы. Административное деление городов и сельской мест­ности, созданное таким дуализмом, окончательно раскололо потенци­альную социальную оппозицию нарождавшемуся абсолютизму. Налоги были распределены между городами и крестьянством в соотношении %. Новое налоговое бремя особенно угрожало городам, потому что от на­логов были освобождены пивоварни и другие предприятия, разрешен­ные в имениях помещиков, которые безнаказанно конкурировали с го­родскими производителями. Экономическая мощь городов Бранденбур­га и Восточной Пруссии, уже сильно подорванная общей депрессией XVII в., стала еще меньше вследствие государственной политики: одна­жды введенный налог на потребление становился постоянным, горо­да были, в сущности, отстранены от представительства в ландтаге. Дво­рянство же, напротив, получило «бархатное» обращение в финансовом и юридическом отношении. Были подтверждены его традиционные привилегии не только в основных восточных провинциях. В западных анклавах Клеве и Марке электор даже пожаловал местной аристокра­тии новый сеньориальный юридический и фискальный иммунитет, ко­торым она до тех пор не обладала⁸. Неблагоприятный экономический климат конца XVII в. создавал дополнительный мотив для землевладель­ческого класса поддерживать политическое здание княжеской власти, которое теперь возводилось в государстве Гогенцоллернов: перспек­тивы найти работу в его структурах стали в дальнейшем хорошим пово­дом отказаться от традиционных извилистых карьерных путей.

Тем временем сословная система постепенно разрушалась; быстро и не­уклонно рос военно-бюрократический аппарат централизованного аб­солютизма. Тайный совет Бранденбургской марки существовал с 1604 г., но вскоре он был заполнен местной знатью и превратился в незначитель­ный и местнический орган, деятельность которого прекратилась во время Тридцатилетней войны. После Вестфальского мира Фридрих-Вильгельм восстановил его, когда начал формировать центральное управление доме­нами Гогенцоллернов, в то время как в сознании большинства сохранял­

ся партикуляризм, а в администрировании—примитивизм. Однако в ходе войны 1665-1670 гг. для решения военных вопросов во всех землях дина­стии был создан специальный департамент — Генеральный военный ко­миссариат (Generakriegskommissariat).С наступлением мира роль и числен­ный состав этого комиссариата уменьшились, но он не был ликвидирован, оставаясь под формальным контролем Тайного совета. Абсолютизм шел по административному пути, похожему на тот, который ранее прошли за­падные монархии. Начало войны 1672-1678 гг. отмечено внезапным и ре­шительным разрывом с этой моделью. Генеральный военный комиссари­ат теперь начал в действительности осуществлять руководство всей маши­ной самого государства. В 1674 г. была создана Генеральная военная касса (Generalkriegskasse),которая в течение десятилетия превратилась в цент­ральное казначейство Гогенцоллернов, так как сбор налогов все больше поручался чиновникам комиссариата. В1679 г. руководителем Генерально­го военного комиссариата был назначен профессиональный солдат, поме­ранский аристократ фон Грумбков; штат комиссариата был увеличен; внут­ри была создана стройная бюрократическая иерархия, а ее полномочия были расширены за пределы первоначальной компетенции. В ходе следую­щего десятилетия были созданы поселения беженцев-гугенотов и налаже­на иммиграционная политика, контролировалась система городских гиль­дий, под наблюдением находились торговля и ремесло и начаты морские и колониальные предприятия государства. Сам Генеральный военный ко­миссар теперь на деле вдруг превратился в главу генерального штаба, во­енного министра и министра финансов. Этот громадный рост его влияния уменьшил значение Тайного совета. Чиновники комиссариата рекрутиро­вались на единой, межпровинциальной основе, и он использовался как главное оружие династии против местного партикуляризма или сопротив­ления собраний^[242]. Тем не менее Генеральный военный комиссариат не был своего рода дубинкой, направленной против аристократии. Напротив, его верхний эшелон пополнялся из знатнейших дворян как на центральном, так и на провинциальном уровне; простые люди были собраны в сравни­тельно незначительном департаменте по сбору городских налогов.

Конечно, первоначальная функция подобного щупальцам аппарата комиссариата заключалась в обеспечении и росте вооруженных сил го­сударства Гогенцоллернов. Общие государственные расходы на эти цели были утроены за 1640-1688 гг., подушные фискальные выплаты достигли уровня, почти вдвое превышавшего установленный во Франции эпохи Людовика XIV, намного более богатой стране. При вступлении на пре­стол Фридриха-Вильгельма Бранденбург имел почти четырехтысячную армию; к концу правления государя, которого современники стали назы­

вать Великим электором, постоянная армия достигла 30 тысяч хорошо обученных солдат, ведомых офицерским корпусом, рекрутировавшим­ся из юнкерского класса и проникнутого крайней преданностью дина­стии^[243]. Смерть Великого электора открыла, как хорошо он выполнил свою работу. Его тщеславный и непоследовательный наследник Фрид­рих после 1688 г. вовлек дом Гогенцоллернов в европейскую коалицию против Франции. Бранденбургские контингенты во время войны Аугс­бургской лиги и войны за Испанское наследство выполняли союзные обязательства, в то время как правящий князь проматывал иностранные субсидии на свои сумасбродства дома и не смог обеспечить новые терри­ториальные приобретения в награду за свою внешнюю политику. Един­ственным заметным приобретением этого правления стало получение династией титула короля Пруссии—дипломатическая уступка, сделан­ная императором Карлом VI в 1701 г. в обмен на формальный союз Габс­бургов и Гогенцоллернов и юридически оправданная тем фактом, что Восточная Пруссия находилась за пределами границ Империи (Reich), в которой ни один королевский титул не мог принадлежать никому, кро­ме самого императора. Тем не менее прусская монархия оставалась ма­леньким отсталым государством на северо-восточной окраине Германии. В последние годы Великого электора все население земель Гогенцоллер­нов насчитывало около і миллиона человек: 270 тысяч в Бранденбурге, 400 тысяч в Восточной Пруссии, 150 тысяч в Клеве-Марке и, вероятно, около 180 тысяч в мелких владениях. Накануне смерти Фридриха I в 1713 г. Прусское королевство все еще составляло не более і боо тысяч жителей.

Скромное наследство было значительно увеличено новым монархом— Фридрихом-Вильгельмом I, «фельдфебелем на троне», который посвятил свою деятельность созданию прусской армии (в его правление удвоенной с 40 до 8о тысяч), и который, что символично, первым из европейских государей постоянно носил военную форму. Военные маневры и муштра были королевской страстью. Без устали работали мастерские по произ­водству амуниции и суконные мануфактуры для снабжения полевой ар­мии; был введен рекрутский набор; основан кадетский корпус для моло­дых дворян, а офицерская служба в иностранных армиях строго запре­щена; военный комиссариат реорганизован под управлением сына фон Грумбкова. Подготовка новых войск оказалась весьма предусмотритель­ным делом: в 1719 г. у Швеции была окончательно отобрана Западная По­мерания, после того как на завершающей стадии Великой Северной вой­ны Пруссия присоединилась к союзу России и Дании, направленному против Карла XII. В других случаях армия использовалась крайне осто­рожно и только после мирной дипломатии. Тем временем бюрократия

была модернизирована и рационализирована. Государственный аппарат был до тех пор разделен на категории «доменного» и «комиссариатского», то есть на частные и общественные финансовые учреждения монархии, соответственно обязанные управлять королевскими владениями и сбо­ром налогов с подданных. Теперь оба были объединены в одно учрежде­ние — незабываемое Главное общее управление финансов, военных дел и доменов (General-Ober-Finanz-Kriegs-und-Domanen-Direktorium) с ответствен­ностью за все административные обязанности, кроме иностранных дел, юстиции и церкви. Для наблюдения за гражданской службой был создан корпус тайной полиции или специальные «фискалы»^[244][245]. Не менее тща­тельно осуществлялось управление экономикой. В сельской местности финансировались проекты дамб, канализации и поселений, создаваемые голландским искусством и специалистами. Французские и немецкие им­мигранты привлекались на местные мануфактуры под государственным контролем. Королевский меркантилизм способствовал экспорту текстиля и других товаров. В то же время расходы двора были сведены к скудному минимуму. В результате к концу своего правления «фельдфебель на троне» располагал ежегодным доходом в 7 миллионов талеров, а своему наслед­нику оставил 8 миллионов талеров в государственной казне. Возможно, еще более важно то, что население его королевства увеличилось до 2250 тысяч человек, или почти на 40% за менее чем три десятилетия^. Прус­сия к 1740 г. подготовила социальные и материальные условия, которые превратили ее в великую европейскую державу в правление Фридриха II и в конце концов обеспечили лидерство в объединении Германии.

Теперь можно поставить вопрос: какая особенность политической конфигурации Германии сделала возможным и логичным доминирова­ние в ней Пруссии? И наоборот, каковы характерные черты, отличаю­щие абсолютизм Гогенцоллернов от соперничавших территориальных государств в Священной Римской империи с равно обоснованными пре­тензиями на власть в Германии в раннее Новое время? Для начала да­вайте проведем через всю империю линию, отделяющую ее западные об­ласти от восточных. Западная Германия была, в общем и целом, плот­но усеяна городами. Начиная с Высокого Средневековья Рейнланд был одной из самых процветающих торговых зон Европы, располагавшейся вдоль торговых путей между двумя городскими цивилизациями — Фланд­рией и Италией и получавшей доходы от естественного водного пути, ис­

пользуемого на континенте. В центре и на севере Германии на Северном море и в балтийских экономиках господствовала Ганзейская лига, про­стираясь от Вестфалии через все пространство до колониальных поселе­ний Риги и Ревеля в Ливонии и до Стокгольма и Бергена в Скандинавии, одновременно имея привилегированное положение в Брюгге и Лондо­не. На юго-западе швабские города получали доходы от трансальпий­ской торговли и от исключительных горных промыслов на зависимых от них землях. Собственный вес этих многочисленных городов был не­достаточным для создания городов-государств итальянского типа с боль­шими зависимыми от них аграрными округами; такие из них, как Нюрн­берг, которые владели скромными сельскохозяйственными округами, скорее были исключением, чем правилом. По размеру они были в сред­нем меньше, чем итальянские города. К1500 г. из 3 тысяч немецких горо­дов только 15 имели численность населения более чем іо тысяч жителей и 2—более 30 тысяч: Аугсбург—самый большой город, насчитывал 50 ты­сяч, в то время как Венеция или Милан—свыше юо тысяч¹³ Тем не менее собственная сила и жизнеспособность обеспечили им в Средние века по­ложение свободных имперских городов, подчиненных только номиналь­ной власти императора (всего было 85 таких городов), и они продемонст­рировали политические возможности для коллективных действий на ре­гиональном уровне, что тревожило территориальных князей империи. В 1254 г. рейнские города сформировали оборонительную военную лигу; в 1358 г. ганзейские города завершили создание экономической федера­ции; в 1376 г. швабские города создали вооруженное объединение против графа Вюртембергского. «Золотая булла» середины XIV в. официально запретила городские объединения, но это не предотвратило оформле­ния рейнскими и швабскими городами общего южногерманского союза 1381 г., который окончательно был разбит армией князей семь лет спустя в наиболее тяжелый период позднефеодальной депрессии и сопутствую­щей ему анархии в Империи. Однако во второй половине XV в. наметил­ся новый быстрый экономический рост тевтонских городов, который достиг своего апогея в 1480-1530 гг., когда Германия превратилась в не­что вроде диверсифицированного центра общеевропейской торговой системы. Ганзейская лига была преимущественно торговым объединени­ем, не имевшим собственного производства в городах: ее доходы склады­вались от транзитной по своему характеру торговли зерном и контроля над ловлей сельди, соединенной с международными финансовыми опе­рациями. Рейнланд, в котором были сосредоточены старейшие города Германии, располагал традиционными льняными, шерстяными и метал­лообрабатывающими производствами помимо контроля над торговыми

‘3 Ibid. Р.38.

маршрутами из Фландрии в Ломбардию. Процветание швабских городов было новейшим и доходнейшим из всех: текстиль, горная добыча и метал­лургия давали им развитую производственную базу, к которой добавля­лись банковские доходы Фуггеров и Вельзеров в эпоху Карла V. К началу XVI в. южногерманские города опередили своих итальянских конкурен­тов в технических нововведениях и промышленном прогрессе. Именно они возглавили на первом этапе народное движение Реформации.

Однако рост городской экономики в Германии неожиданно замедлил­ся в середине столетия. Затруднения приобрели многочисленные и взаи­мосвязанные формы. Прежде всего, наметилось постепенное измене­ние соотношения цен на промышленную и сельскохозяйственную про­дукцию, так как спрос опережал предложение продуктов питания и цены на зерновые быстро росли. Отсутствие структурной интеграции стало еще более очевидным в торговой сети самой Германии. Северная и юж­ная окраины длинной дуги городов, простиравшейся от Альп до Север­ного моря, никогда не были связаны четкой системой^[246]. Ганзейская лига и рейнско-швабские города всегда составляли отдельные торговые сек­торы с различными округами и рынками. Собственно морская торговля- козырь средневековой коммерции—контролировалась Ганзой, которая когда-то господствовала на морях от Англии до России. Но с середины XV в. конкуренция со стороны торговых судов Голландии и Зеландии — лучше подготовленных и экипированных—нарушила монополистиче­ский контроль ганзейских портов в северных водах. Голландские селедоч­ные флоты захватили рыбные места, которые мигрировали из Балтики к норвежскому побережью, в то время как голландские грузовые суда вме­шались в торговлю Данцига зерном. К 1500 г. голландские суда, проходя­щие Зунд, численно превосходили немецкие в соотношении 5 к 4. К тому времени богатство Ганзы уже прошло свой пик, пришедшийся на пери­од максимальной немецкой торговой экспансии. Лига все еще остава­лась богатой и мощной: в 1520-е гг., как мы видели, Любек послужил инст­рументом для воцарения Густава Вазы в Швеции и свержения Кристиа­на II в Дании. Увеличение в абсолютных показателях морской торговли на Балтике в XVI в. в некотором отношении компенсировало быстрое па­дение доли в ней Ганзы. Но лига потеряла выгодные позиции во Фланд­рии, была лишена привилегий в Англии (1556 г.), и ее торговля в конце века уменьшилась, составив всего четверть от объема голландской мор­ской торговли через Зунді⁵- Усиливавшийся раскол между вестфальским

и вендским крыльями оставил ее силу в прошлом. Тем временем рейн­ские города также стали жертвой голландского динамизма, но другим об­разом. Восстание в Нидерландах привело к закрытию в 1585 г. Шельды после захвата испанцами Антверпена—традиционного конечного пунк­та речной торговли—и ужесточению контроля Соединенных провинций над устьем Рейна. Великая экспансия морского и промышленного могу­щества Нидерландов в конце XVI — начале XVII в. тем самым еще боль­ше сократила или подорвала рейнскую экономику выше по течению, по­скольку голландский капитал контролировал ее выходы к морю. Поэтому старейшие города Рейнланда стали склоняться к рутинному консерватиз­му, их архаичная цеховая система сдерживала приспособление к новым обстоятельствам: наиболее яркий пример Кельн - один из немногих круп­ных городов Германии, который оставался бастионом традиционного ка­толицизма на протяжении всего столетия. Новые производства в регио­не появлялись в основном в меньших и скорее сельских населенных пунк­тах, свободных от корпоративных ограничений.

С другой стороны, юго-западные города располагали сильной про­изводственной базой, и их благоденствие продолжалось дольше. Но по мере масштабного расширения международной океанской тор­говли со времен Великих географических открытий их внутреннее по­ложение стало серьезным экономическим препятствием, в то время как торговля по Дунаю, ранее компенсировавшая этот недостаток, была заблокирована турками. Впечатляющие операции аугсбургских бан­ковских домов в имперской системе Габсбургов, финансировавших ус­пешные военные предприятия Карла V и Филиппа II, стали причиной их краха. Фуггеры и Вельзеры в конце концов были разорены своими займами династии. Парадоксальным образом итальянские города, отно­сительный упадок которых начался раньше, в конце XVI в. были факти­чески более процветающими, чем германские города, чье будущее каза­лось гораздо лучше обеспеченным в период разграбления Рима армией ландскнехтов (Landsknechten).Средиземноморская экономика сопротив­лялась последствиям роста атлантической торговли дольше, чем окру­женная сушей Швабия. Конечно, ограниченность городских центров Германии была в ту эпоху неодинаковой. Отдельные города — в особен­ности Гамбург, Франкфурт и в меньшей степени Лейпциг — получили быструю прибыль и раньше других достигли важного экономического значения в 1500-1600 гг. В начале XVII в. западная Германия по стандар­там того времени все еще оставалась в общем богатой и урбанизиро­ванной зоной, хотя и прекратила демонстрировать существенный рост. Соответственно, сравнительная густота городов намечала сложную по­литическую структуру, подобную Северной Италии. К тому же именно из-за мощи и множества торговых городов отсутствовало пространство

для аристократического абсолютизма. Социальная среда всей этой зоны была неблагоприятной по отношению к основным монархическим го­сударствам, и ни одна заметная территориальная монархия не смогла здесь появиться. Отсутствовала необходимая для этого господствующая знать. Но в то же время сами города Рейнланда и Швабии, несмотря на их количество, были слабее городов Тосканы и Ломбардии. В сред­невековый период они, как правило, никогда не имели сельской округи (contado)итальянского типа, а в начале Нового времени показали свою неспособность превратиться в настоящие города-государства, сравни­мые с сеньориями Милана и Флоренции или олигархиями Венеции и Ге­нуи^[247]. Поэтому политические отношения сеньориального класса с горо­дами были совершенно иными в западной Германии. Вместо упрощен­ной карты, на которой существовало бы нескольких средних по размеру городов-государств, управляемых неоаристократическими авантюриста­ми или патрициатом, здесь царило многообразие маленьких свободных городов среди беспорядочно расположенных карликовых княжеств.

Среди мелких территориальных государств Западной Германии за­метное количество составляли церковные княжества. Из четырех запад­ных электоров Империи трое являлись архиепископами Кельна, Майнца и Трира. Эти курьезные конституционные реликты сохранились с ранне­феодальной эпохи, когда саксонская и швабская династии императоров использовали церковный аппарат в Германии как один из важных инст­рументов регионального управления. Если в североитальянских городах епископальное правление было рано отменено и главной опасностью для коммун стали политические замыслы успешных императоров, а их глав­ным союзником в борьбе с ними — папство; то в Германии императоры, наоборот, в целом помогали городской автономии и епископальной вла­сти в борьбе против претензий светских баронов и князей и в столкнове­нии с папскими интригами. Результатом же стало то, что как крошечные церковные государства, так и свободные города продолжали существовать в раннее Новое время. В деревне собственность на землю почти повсюду приняла форму помещичьего землевладения (Grundherrschaft),при кото­ром свободный крестьянин-арендатор платил натуральный или денежный оброк за свое держание феодалам-землевладельцам, которые часто жили где-то далеко. На юго-западе Германии большое число мелких дворян ус­

пешно сопротивлялись включению в состав территориальных княжеств, приобретая статус «имперских рыцарей», сохранявших скорее непосред­ственный вассалитет самому императору, чем верность феодалу местного происхождения. К XVI в. насчитывалось около 2500 таких имперских ры­царей, земельные владения которых составляли не более 250 квадратных миль. Конечно, многие из них становились жестокими или безразличны­ми наемниками, но немало было и тех, кто глубоко проникали в терри­ториальные церковно-политические сети, которые усеивали всю Запад­ную Германию, занимая в них должности и пребенды—две анахроничные общественные формы, увековечившие друг друга^[248][249]. Среди этого беспоря­дочного ландшафта не было места для роста прочного и нормального аб­солютистского государства даже на региональном уровне. Двумя самыми значительными светскими княжествами на западе были Рейнланд-Пфальц (рейнский Палатинат) и герцогство Вюртемберг. В обоих было много им­перских рыцарей и маленьких городов, но отсутствовала значительная территориальная знать. Вюртемберг с его 400-500 тысячами жителей ни­когда не играл важной роли в германской политике в целом и не рассмат­ривался как такой игрок в будущем. Пфальц, давший четвертого электо- ра Империи и контролировавший пошлины от торговли на среднем Рей­не, был более богатым и значительным государством, правители которого сравнительно рано установили абсолютную власть в XVI в?⁸ Но его единст­венная попытка более серьезной экспансии—фатальные претензии Фрид­риха V на корону Богемии в начале XVII в., ставшие поводом к Тридцати­летней войне,—вызвала длительные бедствия; некоторые районы Герма­нии в результате были выжжены сражающимися в европейском военном конфликте армиями. Конец XVII—начало XVIII в. принесли небольшую пе­редышку для восстановления. И в Пфальце, и в Вюртемберге в 1672-1714 гг. проходила передовая линия войн Людовика XIV, и оба княжества были варварски опустошены французскими и имперскими войсками. Страте­гическая уязвимость этих двух западных княжеств стала территориальной причиной ограниченности их возможностей. К середине XVIII в. они поч­ти не изменили своего положения в международной дипломатии и не име­ли политического веса в самой Германии.

Таким образом, исторический пейзаж Западной Германии оказался неподходящим для появления там ведущего абсолютистского государства. Однако та же социологическая необходимость, которая предопредели­ла отсутствие абсолютизма на Западе, стала причиной того, что важней­ший опыт построения абсолютистского государства, показавший реаль­

ную возможность установления полной гегемонии в Империи, пришел с Востока. Исключив на время из рассмотрения земли Габсбургов в Авст­рии и Богемии, которые рассмотрим позднее, мы увидим, что возмож­ность будущего германского единства ковалась в трех восточных государ­ствах, сформировавших полосу от Тироля до Балтики,—Баварии, Саксо­нии и Бранденбурге. Начиная с XVI в. только они, не считая австрийского дома, были реальными конкурентами в борьбе за лидерство в националь­но- объединенной Германии. Именно на относительно недавно колони­зированным и отсталом Востоке, где городов было меньше и они были намного слабее, оказалась возможной сильная машина абсолютизма, не скованная урбанизацией и поддержанная сильной знатью. Чтобы уви­деть, почему самое северное из трех государств выиграло борьбу за окон­чательную власть над Германией, необходимо взглянуть на внутреннюю структуру каждого. Бавария была старейшим крупным образованием Ка­ролингской империи и одним из стержневых герцогств X в. В конце XII в. Баварией начал править дом Виттельсбахов. Никакая другая семья боль­ше не занимала этот трон: династия Виттельсбахов смогла обеспечить самую долгую непрерывную линию правления своей наследственной об­ластью среди других царствующих фамилий Европы (1180-1918). В Сред­ние века их владения часто делились, но к 1505 г. они были вновь объеди­нены Альбертом IV в единое и мощное герцогство, почти в 3 раза пре­восходившее Бранденбургскую марку. Во время религиозных войн XVI в. баварские герцоги без колебаний предпочли католицизм и преврати­ли свое государство в наиболее мощный передовой пост Контррефор­мации в Германии. Быстрое подавление лютеранства сопровождалось жестким подчинением местных сословий — главного очага протестант­ского сопротивления в герцогстве. Династический контроль был уста­новлен над Кельнским архиепископством, которое в течение почти двух столетий после 1583 г. оставалось важным инструментом династических связей с Рейнландом. Виттельсбахи, проводившие эту религиозную и по­литическую программу, также ввели в Баварии первые бюрократические элементы абсолютизма: к 1580-м гг. там существовали Финансовая пала­та, Тайный совет и Военный совет, созданные по австрийской модели.

Административное влияние Австрии не означало, однако, что Бава­рия была в ту эпоху в каком-либо смысле сателлитом Габсбургов. В дейст­вительности, баварская контрреформация даже опережала австрийскую и была примером и кузницей кадров для рекатолизации земель Габсбур­гов: будущий император Фердинанд II сам был продуктом иезуитского об­разования в Ингольштадте в тот период, когда протестантизм все еще гос­подствовал среди дворянства Богемии и Австрии. В1597 г. на герцогский престол вступил Максимилиан I и вскоре показал себя наиболее реши­тельным и способным правителем в Германии. Собрав покорный ландтаг

только дважды накануне Тридцатилетней войны, он сконцентрировал все судебные, финансовые, политические и дипломатические полномо­чия в своих руках, удвоив налоги и собрав 2 миллиона, гульденов в качест­ве резерва на военные нужды. Поэтому, когда разразилась Тридцатилет­няя война, Бавария оказалась фактическим лидером немецких католиче­ских государств в их противостоянии кальвинистской угрозе в Богемии. Максимилиан I набрал и вооружил для Католической лиги армию в 24 ты­сяч солдат, которая сыграла важную роль в победе у Белой горы в 1620 г., а в следующем году атаковала и захватила Пфальц. В ходе долгой войны герцог сильно истощил свое государство налогами, полностью игнорируя протесты сословных собраний против такой цены его военных усилий; к 1648 г. Бавария выплатила не менее 70% общих расходов армий Католи­ческой лиги за время Тридцатилетней войны, что разорило местную эко­номику, сократило население, вызвав глубокую депрессию в герцогстве^[250]. Тем не менее после Вестфальского мира Максимилиан стал сильнейшим князем в Германии, установив еще менее ограниченный и более жест­кий абсолютистский режим, чем позднее создаст в Бранденбурге Фрид­рих-Вильгельм. Бавария увеличила свою территорию, захватив Верхний Пфальц, и ее правители получили титул электоров. Она казалась мощ­нейшим этнически немецким государством в Империи.

Однако будущее разоблачило эту видимость. Баварский абсолютизм рано достиг совершенства, но он покоился на весьма ограниченной и негибкой основе. Социальная структура герцогства в действительно­сти не позволяла осуществить дальнейшую важную экспансию, остано­вив подъем государства Виттельсбахов прежде, чем оно приобрело об­щегерманскую роль. В Баварии, в отличие от Вюртемберга и Пфальца, было мало свободных городов и имперских рыцарей. Она была гораз­до менее урбанизирована, чем эти западные княжества; почти все ее го­рода были маленькими по размерам: например, главный город Мюнхен насчитывал только 12 тысяч жителей в 1500 г. и менее 14 тысяч в 1700 г. Местная аристократия состояла из традиционных землевладельцев, ко­торые напрямую подчинялись герцогской власти. Конечно, такая об­щественная конфигурация создавала условия для скорейшего возник­новения абсолютистского государства в Баварии и его последующей стабильности и долговечности. С другой стороны, природа баварского аграрного общества не располагала к динамичному расширению госу­дарства. Если знать была многочисленной, то ее имения были малень­кими и сильно разбросанными. Крестьянство состояло из свободных арендаторов, несших сравнительно легкие обязательства перед своими помещиками: трудовые повинности никогда не занимали много време­

ни, составляя в XVI в. не более 4-6 дней в году. Знать не располагала правом верховного суда над собственными работниками. Консолидация аристократических поместий была незначительной, частично, вероят­но, из-за отсутствия возможности экспорта зерновых, обусловленного географическим положением Баварии - глубоко в центральноевропей­ском континентальном массиве без речных выходов в море. Наиболее значительной особенностью помещичьего сельского хозяйства юго­восточной Германии была заметная роль Церкви, которая к середине XVIII в. владела не менее чем 56% всех крестьянских хозяйств по срав­нению со всего 24% земель, контролируемыми аристократией и 13% - династией^[251][252]. Относительная слабость дворянского класса, очевидная в этой структуре собственности, отражалась и на его юридическом по­ложении. У него не было полного фискального иммунитета, хотя, разу­меется, выплачиваемые им налоги были намного меньше, чем у любо­го другого сословия; а его попытки предотвратить приобретение владе­ний знати лицами неблагородного звания, нашедшие свое выражение в запрещающем законе последнего ландтага XVII в., успешно саботиро­вались скрытыми операциями Церкви на земельном рынке. Более того, острый дефицит рабочих рук, вызванный депопуляцией периода Три­дцатилетней войны, нанес ущерб баварской аристократии, из-за отсут­ствия у нее юридического оформления собственности в деревне. Это означало, что на практике крестьяне могли успешно торговаться об об­легчении повинностей и улучшении условий аренды, в то время как зна­чительная часть дворянской собственности оказалось отягощена долго­выми обязательствами. Такие социальные предпосылки налагали узкие политические рамки на потенциал баварского абсолютизма, что вскоре и стало очевидным. Та же модель — «мелкая дворянская собственность, маленькие города и мелкие крестьяне»^¹, — которая не смогла оказать сопротивления зарождавшемуся герцогскому абсолютизму, не смогла и обеспечить движущие силы для его дальнейшего развития.

Герцогство завершило Тридцатилетнюю войну с населением, рав­ным тому, которым располагал на севере электор из династии Гогенцол- лернов, — около і миллиона подданных. Наследник Максимилиана I Фер­динанд-Мария укрепил гражданский аппарат правления Виттельсбахов, учредив верховенство Тайного совета и используя казначея (Rentmeister) в качестве ключевого чиновника для внутреннего административного управления. Последний ландтаг был распущен в 1669 г., хотя его «посто­янный комитет» почти без результатов функционировал и в следующем столетии. Но в то время, когда Великий электор постепенно создавал по­

стоянную армию в Бранденбурге, баварские войска были распущены по­сле Вестфальского мира. Только в 1679 г. баварские вооруженные силы вос­создал новый герцог Макс-Иммануил. Но даже после этого они не смогли стать привлекательными для баварской знати: местная аристократия со­ставляла меньшинство на офицерских должностях армии, которая оста­валась чрезвычайно скромной по размерам (около 14 тысяч солдат в сере­дине XVIII в.). Макс-Иммануил—честолюбивый и бесстрашный генерал, который отличился, воюя против турок под Веной, стал регентом Испан­ских Нидерландов после женитьбы в 1672 г. и кандидатом на испанский престол на рубеже XVII-XVIII вв. Свою самую высокую ставку он сделал в 1702 г., поддержав Людовика XIV в начале войны за Испанское наслед­ство. Некоторое время франко-баварский альянс господствовал в Юж­ной Германии, угрожая самой Вене, но битва при Бленхейме разбила все надежды на победу в Центральной Европе. Бавария была оккупирована австрийскими войсками вплоть до окончания конфликта, в то время как Макс-Иммануил, лишенный своего титула и изгнанный из Империи, бе­жал в Бельгию. Попытка Виттельсбахов опереться на французскую мощь для установления своего господства в Германии катастрофически про­валилась. Во время мирных переговоров в Утрехте герцог, не видя пер­спектив для своей баварской вотчины, предложил Австрии обменять ее на Южные Нидерланды — схема была отвергнута Англией и Франци­ей, но снова всплыла позднее. Династия вернулась на родину, ослаблен­ную десятилетием грабежей и разрушений. Послевоенная Бавария посте­пенно впадала в полукоматозное состояние самоизоляции и разложения. Расточительство мюнхенского двора, поглощавшего значительную часть бюджета, приняло, вероятно, большие размеры, чем в любом другом госу­дарстве Германии того времени. Долги государства постепенно увеличива­лись, в то время как откупщики проматывали собранные налоги, сельское население оставалось в тисках религиозных предрассудков, знать была больше склонна получать церковные пребенды, чем нести военную служ­бу^[253]. Размеры герцогства и поддержание небольшой армии сохраняли дип­ломатическое влияние Баварии в рамках Империи. Но к 1740 г. она больше не была убедительным кандидатом на политическое лидерство в Германии.

Саксония—следующее государство к северу—представляла несколько иной вариант развития абсолютизма в восточной тройке германских го­сударств. Местный правящий дом—династия Веттинов получила герцог­ство и электорат Саксонию в 1425 г., на несколько лет позже, чем династия Гогенцоллернов Бранденбургскую марку, и во многих отношениях тем же путем — как дарение императора Сигизмунда в возмещение за военную службу в войнах против гуситов, во время которых Фридрих Майсенский—

первый электор из династии Веттинов—был одним из главных помощни­ков императора. Разделенные в 1485 г. между Эрнестинами и Альбертина­ми—двумя ветвями династии, — со столицами соответственно в Виттен­берге и Дрездене-Лейпциге, саксонские земли, тем не менее, оставались богатейшими и наиболее развитыми во всем восточногерманском регио­не. Они получили свое преимущество благодаря огромным залежам се­ребра и олова в горах и развивавшимся в городах текстильным производ­ствам. Перекресток торговых путей—Лейпциг, как мы уже видели, был од­ним из немногих непрерывно растущих городов Германии в течение всего XVI в. Относительно высокая степень урбанизации в Саксонии, в сравне­нии с Баварией или Бранденбургом, и привилегированные права местных князей на горные промыслы создали общественную и политическую мо­дель, отличную от южных и северных соседей. Здесь не было феодальной реакции в позднее Средневековье и раннее Новое время, сравнимой с той, что поразила Пруссию; власть саксонского дворянства была не столь вели­ка, чтобы низвести крестьян в крепостное состояние, принимая во внима­ние вес городов в общественной структуре. Феодальные поместья были больше, чем в Баварии, частично потому, что церковные землевладения были намного меньше. Но основная тенденция развития деревни вела к свободным крестьянам-арендаторам и к замене трудовых повинностей денежной рентой, - другими словами, к мягкому варианту режима поме­щиков (Grundherrschaft).Знать не имела полного фискального иммунитета (ее частная собственность подвергалась налогообложению) и была не в со­стоянии обеспечить законодательное запрещение людям неблагородного происхождения приобретать аристократическую собственность. Однако она была широко представлена в сословной системе, которая стала более стабильной и влиятельной в XVI в. С другой стороны, города были также значительно представлены в ландтаге, хотя они, в отличие от знати, были обязаны нести основную тяжесть акцизов на алкоголь, который обеспе­чивал основную часть княжеских доходов; представители городов были также исключены из Главной налоговой коллегии (ObersteuercoOUegum), ко­торая с 1570-х гг. осуществляла сбор налогов в Электорате.

В таком социально-экономическом контексте династия Веттинов была в состоянии накопить богатства и силу без прямой атаки на со­словия или значительного развития бюрократического правительства. Она никогда не отказывалась от верховных судебных прерогатив и кон­тролировала большой и независимый доход от горных промыслов, со­ставлявший около % камеральных поступлений Альбертинов в 1530-е гг., в то время как процветание региона позволяло с самого начала соби­рать одновременно выгодные и умеренные налоги²³. Поэтому неудиви­

тельно, что Саксония стала первым княжеским государством, которое в эпоху Реформации политически доминировало на германской арене. Электорат Эрнестинов был религиозной колыбелью лютеранства начи­ная с 1517 г., но именно герцогство Альбертинов, которое не переходи­ло в протестантский лагерь до 1539 г., стало центром сложной драмы, разыгравшейся на политических подмостках в Германии с началом Ре­формации. Мориц Саксонский, который наследовал герцогство в 1541 г., искусной тактикой добился быстрого преимущества над всеми сопер­ничавшими князьями и самим императором в стремлении к династиче­ским преимуществам и территориальным приращениям. Присоединив­шись к Карлу V при нападении императора на Шмалькальденскую лигу, он участвовал в уничтожении протестантских армий в битве при Мюль- берге и поэтому получил большую часть земель Эрнестинов и титул элек- тора. Организовав франко-лютеранское наступление на Карла V пять лет спустя, он разрушил надежды Габсбургов на возвращение Германии к католичеству и завершил объединение Саксонии под своим правлени­ем. Накануне его смерти новое саксонское государство было самым мощ­ным и процветающим княжеством в Германии. Последовали 50 лет мир­ного развития, в течение которых в Электорате регулярно созывались сословные собрания, а налоги постепенно увеличивались.

Однако вспышка в начале XVII в. Тридцатилетней войны застала Сак­сонию неподготовленной в военном и дипломатическом отношении. В то время как Бавария играла во время конфликта ведущую роль среди немецких государств, Саксония проявляла колебания и слабость, весьма напоминая в этом отношении Бранденбург. Хотя оба электора—Веттин и Гогенцоллерн — были протестантами, на начальной стадии войны они оказались в имперском лагере Габсбургов; оба княжества были впослед­ствии оккупированы и опустошены шведами и вынуждены войти в анти- габсбургский блок; оба изменили ради сепаратного мира с императором. По Вестфальскому миру Саксония присоединила Лужицу, а князья учреди­ли военный налог, который использовался ими для создания небольшой постоянной армии. Богатство страны позволило сравнительно быстро ликвидировать негативные последствия Тридцатилетней войны. В 1660­1690 гг. прямые налоги возросли в 5-6 раз. Военная машина государства Веттинов увеличилась до 20 тысяч человек к концу века, когда она вме­сте с аналогичным баварским контингентом участвовала в освобождении Вены от турок. В1700 г. Саксония как восточногерманское государство все еще имела преимущество перед Бранденбургом. Ее армия была несколько меньше, а ее система сословий не была сокрушена. Однако ее население было вдвое больше, она была лучше промышленно развита и обладала пропорционально большей казной. В начале XVIII в. Саксония попыта­лась претендовать на политическое господство в системе германских го­

сударств. В1697 г. электор Фридрих Август I принял католичество, чтобы заручиться поддержкой Австрии своей кандидатуры на польский престол. Это оказалось успешным ходом. Электор стал первым немецким прави­телем, получившим королевский титул как Август II, и обрел политиче­ские права на соседнюю Польшу, отделенную от Саксонии только узкой лентой Силезии. В тот же период в Саксонии был успешно введен налог с продаж, несмотря на сопротивление сословий. Важно и то, что саксон­ский акциз—в отличие от бранденбургского—был распространен с горо­дов также на село, за счет аристократии^[254]. Армия увеличилась до 30 ты­сяч человек, что близко к размерам армии Бранденбурга.

Однако польско-саксонский союз был достигнут как раз в такой мо­мент, чтобы последняя конвульсия шведского империализма разбила его. Карл XII вступил в Польшу, изгнал Августа II из страны и затем в 1706 г. сам вторгся в Саксонию, сокрушив армию Веттинов и подвергнув герцог­ство безжалостной оккупации. Победа России над Швецией на Украи­не все же восстановила международные позиции Саксонии к концу Ве­ликой Северной войны. Августу II был возвращен королевский трон в Польше; в 1730 гг. была восстановлена армия; сословия заметно теря­ли свое влияние. Но показной блеск государства Веттинов, имевший ме­сто в барочном изяществе их столицы Дрездена, больше не соотносился с внутренней мощью. Связь с Польшей была лишь красивой приманкой, которая принесла больше расходов, чем приобретений, из-за фиктивно­го характера шляхетской монархии; Саксонское правление было при­емлемым только потому, что Россия и Австрия точно рассчитали: дом Веттинов — слишком незначительный, чтобы быть опасным соперни­ком. Война нанесла огромный ущерб экономике герцогства. Более того, в отличие от «фельдфебеля на троне» в Берлине, Август II был печаль­но известен расточительностью своего двора наряду с военными амби­циями. Это бремя в крайней степени ослабило Саксонию в те годы, когда Пруссия аккумулировала материальные средства для спора за лидерство в Германии. Население Саксонии, составлявшее в 1700 г. 2 миллиона че­ловек, к 1720 г. уменьшилось до 1700 тысяч или около того, в то время как в Пруссии оно увеличилось с 1200 тысяч в 1688 г. до 2250 тысяч в 1740 г.: демографическое соотношение между двумя государствами изменилось на противоположное^[255]. В течение столетия саксонская знать демонст­рировала весьма скромное рвение к поддержке предприятий электо- ра заграницей и проигрывала земельный рынок бюргерам дома. Сосло­вия выжили, частично из-за отвлечения внимания династии на Польшу, а внутри них выросло значение городов. Бюрократическая машина госу­

дарства оставалась нестройной, менее развитой, чем в Баварии. При от­сутствии финансовой дисциплины княжеские финансы были обремене­ны долгами. Результатом стало то, что саксонский абсолютизм, несмотря на его многообещающее начало и склонность к автократии сменявших друг друга правителей династии Веттинов, никогда не достигал настоя­щей прочности и устойчивости; социальная структура была очень неста­бильной и смешанной по характеру.

Теперь становится возможным понять, почему именно Бранденбург был избран для господства в Германии. Происходило последовательное устранение альтернатив. Повсюду в Европе абсолютистское государ­ство в своей основе было политическим механизмом аристократиче­ского правления: социальная власть знати была основным источником его существования. На раздробленном пространстве постсредневековой Империи (Reich)достигнуть когда-либо дипломатического или военно­го лидерства в Германии могли только те регионы, в которых имелся экономически сильный и стабильный класс землевладельцев: они одни могли породить абсолютизм, способный сравниться с великими евро­пейскими монархиями. Поэтому западная Германия была отстранена от соревнования с самого начала из-за плотности ее городской циви­лизации. Бавария не имела городов чрезвычайной важности и развива­ла ранний абсолютизм под знаком Контрреформации; однако для того, чтобы основать динамичное княжество, баварская знать была слиш­ком слабой, клир слишком богатым, а крестьяне — слишком свободны­ми. В Саксонии была более крупная аристократия, но ее города также были весьма сильными, а ее крестьяне — не более готовыми к крепост­ничеству. К 1740 г. оба государства прошли пик своего могущества. На­против, в Пруссии юнкерский класс поддерживал железное рабство сво­их сословий и неусыпный патронаж над городами; в землях Гогенцол- лернов, в самых отдаленных немецких поселениях на востоке, власть феодалов достигла своего чистейшего выражения. Поэтому не внешняя граница Пруссии с Польшей предопределила ее подъем внутри Герма­нии, как считал Энгельс^[256]. В действительности, как мы уже видели, связь с Польшей (по выражению Энгельса) была одной из причин упадка Сак­сонии; поздняя роль Пруссии в разделах Польши была скорее эпилогом решающих военных побед, которые уже были одержаны внутри самой

Германии, и мало повлияла на укрепление ее международного положе­ния. Существовала внутренняя природа прусского социального поряд­ка, которая объясняет неожиданное затмение ею всех прочих герман­ских государств в эпоху Просвещения и конечное главенство в объеди­нении Германии. Это восхождение было предопределено комплексом исторических условий Империи, которые предотвратили возникнове­ние западного типа абсолютизма в Рейнланде, раскололи территорию Империи почти на 2 тысячи политических единиц и оттеснили Авст­рийский дом к его негерманским границам. Ключевой внешней силой, определившей соответствующие судьбы Пруссии и Австрии внутри Гер­мании, была не Польша, а Швеция. Именно шведская мощь разрушила надежды на габсбургское объединение Империи в период Тридцатилет­ней войны, и именно близость Швеции, главной внешней угрозы, созда­вала центростремительное давление на конструкцию государства Гоген- цоллернов. Ни Бавария, ни Саксония, ни другие восточногерманские государства никогда не испытывали этого давления в такой же степени, хотя Саксония не избежала участи стать последней жертвой северного милитаризма. Способность Пруссии противостоять шведской экспан­сии и победить любого соперника внутри Германии должна быть, в свою очередь, отнесена к особенностям самого юнкерского класса, консоли­дированного на прозрачной классовой основе династического абсолю­тизма Великим электором и «фельдфебелем на троне».

Начнем с того, что сами размеры страны в конце XVII—начале XVIII в. оказали свое влияние на прусскую аристократию. Объединенные земли Гогенцоллернов на Востоке—Бранденбург, Восточная Пруссия и позднее Западная Померания — были все еще малы по размеру и редко населе­ны. Их совокупное население в 1740 г. было меньше 2 миллионов чело­век, если исключить западные анклавы династии; относительная плот­ность населения была, вероятно, в г раза меньше, чем в Саксонии. Одним из наиболее постоянных мотивов государственной политики, начиная с Великого электора, был поиск иммигрантов для колонизации малонасе­ленного региона. В этом отношении протестантский характер Пруссии оказался крайне важным качеством. В первые годы ее заселяли бежен­цами из Южной Германии после Тридцатилетней войны и гугенотами после Нантского эдикта, затем голландцами, немцами и снова францу­зами в правление Фридриха II. Однако нельзя забывать, что по сравне­нию с основными европейскими монархиями того времени вплоть до за­воевания Силезии Пруссия была крайне бедной страной. Этот провин­циальный масштаб усиливал некоторые характерные черты юнкерского класса. Прусская аристократия отличалась от европейской знати преиму­щественно тем, что она не включала спектра разнообразных уровней бо­гатства; мы увидим, как польская шляхта, похожая во многих других отно­

шениях, была в этом ее полной противоположностью. Так, среднее ры­царское имение (Ritterguter) — феодальное, ориентированное на рынок, землевладение прусского дворянства—было среднего размера. Не суще­ствовало слоя великих магнатов с огромными латифундиями, намно­го превосходящими собственность мелкого дворянства, как это было в большинстве европейских стран^{[257][258][259]}. К середине XVI в. старое сословие господ (Herrenstand) —высшей знати—утратило свою доминирующую роль в общей массе рыцарства2⁸. Единственным действительно крупным зе­мельным собственником была сама монархия: в XVIII в. королевские по­местья занимали треть всех пахотных земел^⁹. Для юнкерского класса это положение имело два важных следствия. С одной стороны, он был в социальном плане разделен меньше, чем большая часть европейской аристократии; он образовал в целом сплоченный блок средних землевла­дельцев, не имевших серьезных региональных различий. С другой сторо­ны, это означало, что обычно юнкер выполнял непосредственную функ­цию в организации производства в тот период, когда он не был призван на службу. Другими словами, он был почти всегда реальным, а не номи­нальным, управляющим своего поместья (особенности местожительства прусского дворянства естественным образом способствовали этой тен­денции, так как городов было мало, и они были далеко расположены). Феномен отсутствующих землевладельцев, делегировавших админист­ративные полномочия в поместьях управляющим и дворецким, не был здесь распространен. Если относительное равенство богатства отлича­ло юнкеров от их польских коллег, то бережливость в управлении име­ниями отделяла их от русской знати. Дисциплина экспортного рынка, не­сомненно, стимулировала к более рациональному управлению имением (Gutherschaft).Таким образом, в конце XVII — начале XVIII в. прусские юн­керы были компактным общественным классом в маленькой стране с су­ровыми традициями аграрного предпринимательства. Поэтому, когда Ве­ликий электор и Фридрих-Вильгельм I строили новое абсолютистское го­

сударство, оригинальные черты прусского дворянства произвели на свет единственную в своем роде (sui generis)административную структуру.

В отличие от любого другого абсолютизма прусская модель оказалась способна продуктивно использовать традиционные представительские институты аристократии после уничтожения их центрального институ­та. Представительный орган провинциальных сословий, Ландтаг, как мы уже видели, постепенно терял силу после 1650-х гг.; последняя настоя­щая сессия бранденбургского ландтага 1683 г- была в основном посвяще­на стенаниям по поводу всемогущества Главного военного комиссариа­та. Но местные «окружные» сословия или Kreistageпревратились в ос­новной бюрократический элемент в сельской округе. Начиная с 1702 г. эти юнкерские советы избирали кандидатов из местной знати на пост начальника окружного управления (Landrat), один из которых затем формально назначался монархией. Институт ландрата, который наде­лялся всеми административными, фискальными и военными полномо­чиями в сельских округах в некоторой степени похож на институт ми­рового судьи в Англии в его ученом компромиссе между автономным самоуправлением мелкого дворянства и унитарной властью централизо­ванного государства. Но сходство вводит в заблуждение, так как разделе­ние сфер в Пруссии было основано на крепостном труде.

Формально крепостничество могло принимать в Пруссии две фор­мы. Крепостное состояние (Leibeigenschaft)было наследственным лич­ным подчинением для крестьян без каких-либо гражданских прав и прав на собственность; крепостные могли быть проданы без земли. Другая форма крепостного права — Erbuntertanigkeit- была состоянием наслед­ственной зависимости имущества с минимальными юридическими пра­вами, но прикреплением к имению и обязательными повинностями господину дома и в поле. На практике между обеими было мало разли­чий. Поэтому государство не имело прямой юрисдикции над всей мас­сой сельского населения, которым управляли юнкеры в своих поместь­ях (Gutsbezirke)под наблюдением ландрата; их налоги — % крестьянского дохода—собирались напрямую их господами^[260][261]. С другой стороны, горо­да и собственно королевские поместья управлялись профессиональной бюрократией, которая была инструментом абсолютизма. Тщательная система сборов и контроля миграции регулировала передвижение лю­дей и товаров из одного сектора в другой этой двойной администрации.

Сама военная каста, как мы видели, в подавляющем большинстве сфор­мирована из дворянства: в 1739 г. все 34 генерала, 56 из 57 полковников, 44 из 46 подполковников и ю6 из 108 майоров были аристократам^¹. Выс­

шая гражданская бюрократия также все больше и больше рекрутирова­лась из юнкерского класса. «Фельдфебель на троне» заботился о балансе между знатью и бюргерами в провинциальных палатах, но его сын наме­ренно продвигал аристократов за счет функционеров из среднего класса. Строго коллегиальные принципы управляли организацией такой граж­данской службы, основной ячейкой которой был «совет» ответственных чиновников, а не одно должностное лицо, система, хорошо продуманная, чтобы утвердить коллективную ответственность и неподкупность среди лютеранской знати³². Замечательная дисциплина и эффективность этих институтов были отражением единства класса, из которого они формиро­вались. Внутри государственного аппарата не было соперничества гран­дов и их клиентуры; коррупция среди чиновников была минимальной из-за незначительности городов; до Фридриха II (который импортиро­вал Regie—государственную монополию—из Франции) не было даже отку­пов, потому что дворянству самому доверялся сбор налогов с их крестьян в деревне, а городское налогообложение контролировалось профессио­нальными налоговыми инспекторами (Steuerrate),в то время как королев­ские имения сами обеспечивали огромные доходы в казну. Прусские юн­керы столь твердо господствовали в государстве и обществе XVIII в., что они не чувствовали необходимости внедрения его западных аналогов; Фридрих II пытался ввести майорат, чтобы консолидировать аристокра­тические поместья, но его идеологическое рвение не нашло поддержки от землевладельцев, которые сохраняли даже древнее феодальное пра­вило коллективного согласия родственников на семейные займы33. Им не угрожало усиление власти буржуазии, постепенно захватывающей от­крытый земельный рынок, и поэтому они не чувствовали необходимо­сти защищать свой социальный статус путем лишения наследства своих младших детей: поместья юнкеров обычно делились после смерти собст­венников (что, в свою очередь, помогало сохранять их размеры малень­кими). Свободный от внутренних противоречий, возвышающийся над го­родами, господин своих крестьян, - прусский землевладельческий класс был невозмутим и пребывал в большем согласии со своим государством,

командовали 895 генералов из 518 знатных фамилий. В офицерском корпусе иностранцы численно превосходили бюргеров.

32 Dorn W. Prussian Bureaucracy in the Eighteen Century. Political Science Quarterly. V0l.46. 1931. No. 3. P.406. В ней обсуждается деятельность палат по военным делам и доменам. Коллегиальная организация ни в коем случае не вела к адми­нистративной эффективности или выполнению в Испании: контраст, бес­спорно, частично должен быть объяснен различием между этическим долгом в прусском протестантизме — переменной, которой среди прочего Энгельс придает много значения в его происхождении в целом.

33 См. Goodwin A. Prussia. Р 95-97.

чем где-либо в Европе. Бюрократическое единство и сельская автономия совпали в этом капустном раю. Юнкерский абсолютизм, построенный на этом фундаменте, содержал гигантский потенциал для экспансии.

В 1740 г. умерли Фридрих-Вильгельм I и император Карл VI. Прусский наследник Фридрих II немедленно нацелился на Силезию. Эта богатая провинция Габсбургов была быстро занята армией Гогенцоллерна. Фран­ция использовала возможность, чтобы обеспечить прусскую поддержку баварскому кандидату на императорский престол. В 1741 г. герцог Карл- Альберт Виттельсбах был избран императором, а франко-баварские вой­ска вторглись в Богемию. Военные цели Пруссии не включали восстанов­ление баварского главенства в Южной Германии или доминирования Франции в Империи. Фридрих II, одержав победу над Австрией на полях сражений, затем, в 1742 г., подписал сепаратный мир с Веной, оставивший Силезию во владении Пруссии. Военное возрождение Габсбургов в борь­бе против Франции и союз Саксонии с Австрией предопределили возвра­щение Пруссии в военные действия два года спустя, для защиты своих завоеваний. Саксония была разгромлена и разграблена; австрийские ар­мии были остановлены после тяжелых сражений. В1745 г. международный конфликт исчерпал себя после восстановления имперского достоинства и королевства Богемии за наследницей Габсбургов Марией Терезией и за­крепления за Гогенцоллернами силезского завоевания. Победы Фридри­ха II в войне за Австрийское наследство, долго готовившиеся работой его предшественников, были стратегически поворотным пунктом в европей­ском возвышении прусского абсолютизма, превратив его впервые в по­бедоносную державу в Германии. В действительности, Берлин одновре­менно выиграл борьбу у Мюнхена, Дрездена и Вены. Последний шанс Ба­варии на политическую экспансию был потерян; саксонские армии были разбиты наголову, а Австрийская империя лишилась наиболее развитой в промышленном отношении провинции в Центральной Европе, вклю­чавшей центр торговли Бреслау. Напротив, захват Силезии увеличил чис­ленность населения Пруссии в одно мгновение на 50%, доведя его до 4 миллионов Жителей, и впервые сделал ее относительно развитым регио­ном на востоке с долгой традицией городских текстильных мануфактур. Феодальный порядок в Пруссии в целом не был серьезно изменен этим расширением территории, так как все-таки основная масса сельского на­селения Силезии находилась, не меньше чем в Бранденбурге, в крепост­ном состоянии (Erbuntertanigen).Только местная знать владела большими поместьями. В действительности, захват Силезии был, вероятно, в отно­сительном смысле самым важным и выгодным присоединением, которое совершила какая-либо европейская континентальная держава той эпохи³⁴.

з* См. мнение Дорна: Do∙mIV Competition for Empire. P. 174-175.

Именно успехи Пруссии в 1740-1745 гг., которые предвещали реши­тельное изменение баланса сил, объясняют исключительный масштаб коалиции, созданной против нее в следующее десятилетие австрийским канцлером Кауницем. Реванш должен был уравновесить чудовищность переворота: к 1757 г. «дипломатическая революция» Кауница объединила против Пруссии Австрию, Россию, Францию, Швецию, Саксонию и Да­нию. Общая численность населения этих держав, по меньшей мере, в 20 раз превышала намеченную жертву их альянса; целью коалиции было ни­как не меньше, чем стереть прусское государство с карты Европы. Окру­женный со всех сторон, Фридрих II в отчаянии ударил первым, иниции­ровав вторжением в Саксонию Семилетнюю войну. Последовавшая за­тем ожесточенная борьба была первой по-настоящему общеевропейской войной, в которую одновременно были вовлечены все великие державы от России до Англии и от Испании до Швеции, так как континентальный конфликт соединился с морским и колониальным конфликтом между Британией и Францией. Прусская военная машина, управляемая Фрид­рихом II, на этот раз состоявшая из армии в 150 тысяч солдат, пережила крупные неудачи и поражения, но закончила войну с минимальным пе­ревесом побед над всеми противниками. Отвлекающие Францию кам­пании, финансируемые Англией в Вестфалии, и финальный выход Рос­сии из коалиции стали ключевыми факторами «чуда» Бранденбургского дома. Но истинный секрет прусской устойчивости заключался в блестя­щей эффективности ее абсолютизма; государственная структура, кото­рая была предназначена Кауницем для быстрого и полного разрушения, на практике показала гораздо больше возможностей выдержать экономи­ческое и логистическое напряжение войны, чем неупорядоченные импе­рии, выстроившиеся против нее на востоке. По мирному договору 1763 г. ни одна территория не сменила своего владельца. Силезия осталась про­винцией Гогенцоллернов, а Вена закончила войну в более тяжелом фи­нансовом состоянии, чем Берлин. Отражение большого наступления Ав­стрии стало доказательством окончательного поражения габсбургского оружия в Германии; более серьезные последствия этих событий стали очевидными только позднее. Саксония, повторно и безжалостно разо­ренная Фридрихом II, должна была покрыть половину всех военных рас­ходов Пруссии; теперь она погрузилась в непоправимую политическую ничтожность, потеряв через несколько месяцев после мирного догово­ра свой польский медальон. Пруссия, хотя и не приобрела новых тер­риторий и не выиграла решающих кампаний, в германском равновесии стратегически стала сильнее после Семилетней войны, чем была до нее.

Между тем цели внешней политики Фридриха II были достигнуты за счет его деятельности в области внутреннего управления. Монархия со­знательно заполнила аристократией высшие эшелоны бюрократии и ар-

мни. Фон Кокцеи реформировал суд, и с продажностью в юридической системе в основном было покончено³⁵. Экономику поощряли с помощью государственных программ как в сельском хозяйстве, так и в промышлен­ности. Создавались мелиоративные системы в деревне, осваивались и за­селялись земли, улучшалась транспортная система. Учреждались государ­ственные мануфактуры, развивалось судостроение и горное дело, а также развивалось текстильное производство. Впервые в Европе проводилась систематическая «переселенческая» политика с зарубежными центрами по привлечению иммигрантов36. Фридриху II также принадлежит заслу­га одного смелого нововведения прусского абсолютизма, которому было предназначено иметь далеко идущие последствия в следующем столетии, хотя в момент принятия оно осталось на бумаге: учреждение в 1763 г. обя­зательного начального образования для всего мужского населения вве­денное Всеобщим школьным уставом (Generallandschulreglement).С дру­гой стороны, действия по защите крестьян от угнетения и сгона с земли со стороны помещиков были мотивированы в основном страхом перед со­кращением годных к военной службы людских ресурсов и показали свою неэффективность. Ипотечные банки для оказания помощи стесненным землевладельцам, хотя и подозрительно воспринимавшиеся юнкерским классом при их создании, в будущем стали очень важны. Государственные финансы, тщательно контролировавшиеся и действительно отделен­ные от любых придворных расходов, значительно увеличились, несмот­ря на войны этого царствования. Ежегодные королевские доходы вырос­ли в 3 раза с 7 до 23 миллионов талеров (1740-1786), а резервы—в 5 раз с іо до 54 миллионов37 Подавляющая часть государственных расходов, конеч­но, тратилась на армию, которая в правление Фридриха II выросла с 8о до 200 тысяч—самое высокое соотношение к количеству населения в срав­нении с любой европейской страной; количество иностранных полков— нанятых или набранных добровольно за рубежом—намеренно увеличи­валось, чтобы сохранить небольшое производительное население дома. Раздел Польши в 1772 г. по соглашению с Россией и Австрией присоединил Западную Пруссию и Эрмланд к владениям Гогенцоллернам на востоке, объединив их в единый территориальный комплекс и увеличив демогра­фический потенциал государства. Совокупное население Пруссии удвои­лось с 2,5 до 5,4 миллиона человек к концу правления38 В международном плане после Семилетней войны военная репутация прусского абсолю-

35 О роли фон Кокцеи см.: Rosenberg Н.Bureaucracy, Aristocracy and Autocracy. P. 122­44­

36 Блюш дает яркий пример в своей работе: Le Despotisme Eclaire. P. 83-85.

37 Holborn H. A History of Modern Germany, 1648-1840. P. 268.

38 Ibid. P. 262.

тизма была теперь столь внушительной, что Фридрих II смог эффектив­но диктовать решение двух главных кризисов внутри Германии в следую­щие десятилетия без какого-либо серьезного столкновения. В1778-1779 гг. и еще раз в 1784-1785 гг. Австрия попыталась возместить свои потери в Гер­мании за счет обмена Южных Нидерландов на Баварию, дважды достигая взаимопонимания в этом вопросе с электором из династии Виттельсба- хов. Объединение Баварии и Австрии могло изменить историю Германии, сделав династию Габсбургов невероятно сильной на Юге, и снова повер­нуть всю политическую ориентацию Вены исключительно на Империю. В обоих случаях прусского вмешательства было достаточно, чтобы погу­бить проект. В первом случае хватило нескольких символических столк­новений в Богемии. Во втором - дипломатический союз Берлина с Ганно­вером, Саксонией, Майнцем и другими княжествами в виде общего бло­ка, направленного против Австрии, означал вето: «объединение князей», созданное Фридрихом II в 1785 г., за год до его смерти, провозгласило и за­крепило доминирование Гогенцоллернов в Северной Германии.

Четыре года спустя разразилась Французская революция, и жизне­стойкость любого старого порядка (ancien regime)в Европе, независимо от того, был ли он в политическом отношении новым, была поставлена под вопрос, когда разные исторические эпохи встретились на полях битв революционных войн. Пруссия, неудачно выступив в первой контррево­люционной коалиции против Франции на западе, не упустила возмож­ность разделить оставшуюся часть Польши с Россией и Австрией на во­стоке, а затем быстро выйти из борьбы с Республикой в 1795 г. Однако час расплаты был всего лишь отложен нейтралитетом Гогенцоллернов в сле­дующее десятилетие европейской войны. В 1806 г. нападение Наполео­на подвергло величайшей проверке прусское абсолютистское государ­ство. Его армии были разбиты под Иеной, и в Тильзите оно вынуждено было подписать мирный договор, который свел его до статуса сателлита. Оно было лишено всех территорий к западу от Эльбы, французские гар­низоны заняли крепости, на Пруссию была наложена огромная контри­буция. Это был кризис, который породил «эпоху реформ». Вот именно в этот момент величайшей угрозы и собственной слабости прусское го­сударство смогло опереться на замечательный запас политических, во­енных и культурных талантов, чтобы выжить и обновить свою структуру. На самом деле, многие талантливые реформаторы происходили и Запад­ной и центральной Германии, в социальном отношении областей более развитых, чем сама Пруссия. Штейн — политический лидер антинапо- леоновского движения—был имперским рыцарем из Рейнланда. Гнейзе- нау и Шарнхорст—архитекторы новой армии—соответственно из Ганно­вера и Саксонии. Фихте, философ — идеолог «освободительной войны» против Франции, проживал в Гамбурге. Гарденберг, внесший наиболь­

ший вклад в завершение реформ, был ганноверцем^[262]. Смешанное про­исхождение реформаторов было первым знаком новой эпохи. С этого времени прусский абсолютизм испытал возвращение надежд и глубокие изменения в характере благодаря своей культурной и территориальной близости с остальной Германией. С момента появления Наполеона у во­рот Берлина больше не было никакой возможности для государства Го- генцоллернов развиваться в замкнутом сосуде (еп vase close).Тем не ме­нее в тот период импульс реформ еще не был столь силен. Штейн—эмиг- рант-франкофоб под влиянием Монтескье и Берка осуществлял планы гражданского равенства, аграрных реформ, местного самоуправления и националистической мобилизации против Наполеона. За год своей службы (1807-1808) он упразднил теперь ставшее обременительным Вер­ховное управление (Generaldirektorium)и учредил систему министерств со специальными департаментами, созданную по образцу французской монархии, в то время как особые чиновники были направлены из сто­лицы надзирать за делами в провинции. На практике результатом ста­ла усилившаяся централизация всего государственного аппарата, толь­ко номинально ограниченная дарованием городам начал муниципаль­ной автономии. В деревне крепостное право было формально отменено, а трехсословная юридическая система аннулирована. Такая политика из-за своего «радикализма» встретила сильнейшую оппозицию среди юн­керского класса; и, когда Штейн начал бороться с наследственной юрис­дикцией и фискальным иммунитетом знати, а также планировать все­общий призыв для борьбы с Францией, его быстро уволили со службы.

Затем его преемник Гарденберг, придворный политик, приложил отмеренную дозу законов для модернизации прусского абсолютизма и класса, который он представлял, вдохнув в них силы без изменения естественной природы феодального государства. Аграрная «реформа» воплощалась с 1810 по 1816 г. таким образом, что село еще больше впа­ло в нищету. В обмен на юридическое освобождение крестьяне лиши­лись і миллиона гектаров земли и 260 миллионов марок в качестве «ком­пенсации» за свою свободу их бывшим господам^[263]. Сгон крестьян с зем­

ли (Bauernlegen)объективно был формой их экспроприации. Общин­ные земли и система трехполья были уничтожены, что повлекло за со­бой увеличение господских земель и стремительный рост числа беззе­мельных батраков, удерживаемых в распоряжении юнкеров строгими юридическими ограничениями. Одновременно Гарденберг расширил доступ к землевладению для буржуазии (теперь она могла приобретать поместья) и к профессиональным занятиям для знати (теперь они не ли­шались статуса, занимаясь правом или предпринимательством). Тем са­мым жизнеспособность и гибкость юнкерского класса повысились без каких-либо потерь в привилегиях. Попытка свести на нет роль ландрата была быстро пресечена аристократией, и традиционные окружные со­брания остались нереформированными на деле; контроль знати в сель­ской местности еще и усилился из-за распространения власти ландратов на городки в сельской местности. Феодальные повинности существо­вали еще долго после отмены крепостного права. Освобождение от зе­мельного налога дворянских поместий сохранялось до 1861 г.; юрисдик­ция помещичьей полиции—до 1871 г.; юнкерская монополия на окруж­ную администрацию—до 1891 г. В городах Гарденберг отменил цеховые монополии, но не смог уничтожить фискальный дуализм; в это же время Гумбольдт радикально расширил и модернизировал государственную си­стему образования от начальных народных школ (Volksschule)до основа­ния нового университета в Берлине. Между тем Шарнхорст и Гнейзенау организовали систему резерва, чтобы обойти послетильзитские статьи, ограничивавшие создание прусской армии, «демократизируя» рекрут­ский набор, но одновременно тем самым усиливая институциональную милитаризацию всего общественного порядка. Были обновлены поле­вые уставы и обучение тактике. Командные должности были формаль­но сделаны открытыми для набора из буржуазии, но офицеры могли за­претить новые назначения в их полках—гарантия того, что юнкерский контроль не подвергался опасности^[264]. Конечным итогом эпохи реформ было укрепление, а не ограничение королевского государства в Прус­сии. Тем не менее примечательно, что именно в этот период юнкерский класс — наиболее лояльная знать в Европе периода трудного роста абсо­лютизма XVII-XVIII вв. (только этот класс никогда не прибегал к граж­данскому неповиновению монархии) - впервые стал громко роптать. Угроза реформаторов его привилегиям, хотя вскоре и была устранена, пробудила идеологическую оппозицию сознательно-неофеодального характера. Фон Марвиц, лидер бранденбургской оппозиции Гарденбер- гу, открыто атаковал и абсолютизм, и парламентаризм во имя давно за­

бытого сословного устройства, существовавшего до Великого электора. С этого времени в Пруссии всегда существовал желчный юнкерский кон­серватизм, часто противопоставлявший себя монархии — настроение, любопытным образом отсутствовавшее в период между XVII и XIX в.

Общий итог реформ позволил Пруссии полноправным образом уча­ствовать в последней коалиции, которая нанесла поражение наполео­новской Франции. Однако в сущности именно старый порядок (апсіеп regime)присутствовал на Венском конгрессе в компании своих соседей— Австрии и России. Хотя прусские реформаторы и вызывали неприязнь Меттерниха, как почти «якобинцы», государство Гогенцоллернов было в определенных отношениях все еще менее социально развито, чем Габс­бургская империя после реформ Иосифа конца XVIII в. В истории прус­ского абсолютизма настоящий поворотный пункт должен датироваться не от осуществления реформ, а от результатов, которые были достигну­ты в мирном договоре. Чтобы предотвратить захват Саксонии и компен­сировать поглощение Россией большей части Польши, союзники отда­ли Пруссии Рейнланд-Вестфалию на другом конце Германии—во многом против желания берлинского двора. Поступив так, они изменили все ис­торическую траекторию прусского государства. Задуманные Австрией и Британией для того, чтобы задержать территориальное объединение в Восточно-Центральной Германии, рейнские провинции были отделе­ны от Бранденбурга Ганновером и Гессеном, сделав владения династии Гогенцоллернов стратегически разбросанными по всей Северной Герма­нии и возложив на нее трудные оборонительные функции против Фран­ции на западе. Истинные последствия такого решения вопроса не пред­полагались ни одной стороной. Новые владения Гогенцоллернов имели численность населения, превышавшую все старые провинции, вместе взятые: 5,5 миллиона жителей на западе против 5 миллионов на восто­ке. Разом демографический вес Пруссии удвоился, превысив ю миллио­нов человек; Бавария, второе по размеру германское государство, распо­лагало только 3,7 миллиона человек⁴². Более того, Рейнланд-Вестфалия была одной из самых развитых областей западной Германии. Крестьяне все еще платили традиционные повинности, а землевладельцы обладали привилегией на охоту и другие права; но мелкие сельскохозяйственные предприятия серьезно укрепили свое положение, а дворянский класс обычно отсутствовал в своих поместьях, не являясь управляющими соб­ственными хозяйствами, как это было в Пруссии. В сельских окружных (Amt)ассамблеях были представители крестьян в отличие от юнкерских окружных собраний (Kreistage).Таким образом, модель общественных от­ношений в деревне была намного мягче. К тому же в новых провинци­

ях имелось большое число процветавших городов с долгими традиция­ми муниципальной автономии, торгового обмена и производственной деятельности. Но гораздо важнее, был, конечно, тот факт, что из-за его природных ресурсов, тогда еще не использовавшихся, региону было предопределено стать самой мощной промышленной зоной в Европе. Тем самым военные приобретения феодального прусского государства включили естественный центр германского капитализма.

Превращение нового сложного государства в объединенную Герма­нию в течение XIX в., в сущности, является частью цикла буржуазных революций, который будет проанализирован в другой работе. Здесь до­статочно выделить три ключевых аспекта социально-экономической эво­люции Пруссии, которые сделали позже возможным успех программы Бисмарка. Во-первых, на всем востоке аграрная реформа Гарденберга 1816 г. привела к быстрому и впечатляющему развитию всего зернового хо­зяйства. Освободив земельный рынок, реформа в деревне постепенно от­сеяла неумелых и отягощенных долгами юнкеров. Соответственно, чис­ло буржуазных инвесторов в земельные владения увеличилось, появился слой процветающих фермеров-крестьян, или Grossbauuen,а также замет­ная рационализация аграрного управления: к 1855 г. 45% дворянских име­ний в шести восточных провинциях имели неаристократических владель­цев^{[265][266][267]}. В то же время те юнкеры, которые остались, отныне превратились во владельцев более крупных и более продуктивных имений, увеличен­ных покупкой у таких же дворян и сгоном крестьян с общинных земель и мелких владений. В 1880-е гг. 70% крупнейших аграрных владений (свы­ше і ооо га) принадлежали дворянству44. Весь аграрный сектор вступил в фазу роста и процветания. Одновременно росла урожайность и засева­лись новые площади; за 1815-1864 гг. в заэльбской Пруссии каждый из этих показателей вырос в 2 раза4⁵. Новые латифундии теперь возделывались наемными рабочими и все больше превращались в традиционные капи­талистические предприятия. Однако эта работа по найму продолжала ре­гулироваться Положением о дворовых слугах (Gesindeordnung),которое просуществовало до XX в. и оказало влияние на беспощадную для сель­скохозяйственных рабочих и домашней прислуги дисциплину поместья с заключением под стражу за забастовку и строгими ограничениями на пе­редвижение. Сгон крестьян с земли не означал исхода из деревни: он по­

рождал огромный сельскохозяйственный пролетариат, численность ко­торого росла по мере роста производительности, помогая удерживать низкую зарплату. Тем самым юнкерская аристократия достигла успешно­го перехода к капиталистическому сельскому хозяйству, в то же время ис­пользуя все патриархальные привилегии, которые она смогла сохранить. «Дворяне легко совершили переход от феодального к капиталистическо­му сельскому хозяйству, в то время как огромному числу крестьян было по­зволено тонуть в очистительных водах экономической свободы»^{[268][269][270]}.

В тот же период прусская бюрократия выполнила основную рабо­ту по наведению мостов между восточной аграрной экономикой и про­мышленной революцией, происходившей в то же время в западных про­винциях. В начале XIX в. гражданская служба (которая в традиционных владениях Гогенцоллернов всегда была профессиональным убежищем для слаборазвитого среднего класса, хотя последний никогда и не доми­нировал в ее высших эшелонах) способствовала постепенному учрежде­нию Таможенного союза (Zollverein),объединившим большую часть Гер­мании с Пруссией в единую торговую зону. Министры финансов Фон Мотц и Маасен являлись архитекторами этой выстраивавшейся с 1818 по 1836 г. системы, которая, в сущности, исключила Австрию из герман­ского экономического развития и коммерчески связала малые государ­ства с Пруссией47. Строительство железных дорог после 1830-х гг., в свою очередь, стимулировало быстрый экономический рост внутри Таможен­ного союза. Бюрократические инициативы также имели некоторое зна­чение в обеспечении технологической и финансовой помощи нарож­давшейся прусской промышленности (Бет, Ротер). В 1850-е гг. Таможен­ный союз был расширен, включив большинство оставшихся северных княжеств; стремление Австрии вступить туда позднее было искусно бло­кировано министром торговли Дельбрюком. Политика низких тарифов, настойчиво проводившаяся прусской гражданской службой, увенчав­шаяся Парижским договором 1864 г. с Францией, была важнейшим ору­жием в дипломатическом и политическом соперничестве между Берли­ном и Веной внутри Германии; Австрия не смогла позволить себе эконо­мическую либерализацию, что привело зависевшие от международной торговли южногерманские государства на сторону Пруссии48

Вместе с тем ход германского объединения был определен бурным промышленным ростом Рура, ставшего частью западных провинций Пруссии. Рейнская буржуазия, чьи доходы составлялись из прибыли но­вых производств и горной добычи на западе, была в политическом отно­шении более честолюбивой и открытой группой, чем послушные город­ские жители Остэльбья. Именно выразители ее интересов — Мевиссен, Кампхаузен, Ханземан и другие—организовали и возглавили германский либерализм и боролись за буржуазную конституцию и ответственную ас­самблею в Пруссии того времени. В действительности, такая программа означала конец абсолютизма Гогенцоллернов и, естественно, вызывала ожесточенную ненависть правящего юнкерского класса на востоке. На­родные восстания 1848 г., поддержанные как ремесленниками, так и кре­стьянами, на короткое время отдали этой либеральной буржуазии мини­стерское кресло в Берлине и предоставили идеологическую платформу во Франкфурте, до тех пор пока несколько месяцев спустя королевская армия не подавила революцию. Прусская конституция, которая была не­удачным результатом кризиса 1848 г., впервые учредила национальное со­брание-ландтаг, в котором одна палата была основана на трехклассовой выборной системе, откровенно гарантировав господство большой соб­ственности, а другая формировалась в основном из наследственного дво­рянства,—обе без каких-либо полномочий в отношении исполнительной власти; собрание было столь ограниченным, что в среднем только около 30% избирателей участвовали в выборах^[271]. В результате рейнский капи­талистический класс остался оппозиционным даже тогда, когда он полу­чил большинство в этом символическом институте. Остэльбские юнке­ры, внимательно наблюдавшие за любыми признаками слабости монар­хии, теперь получили полномочия поместной полиции, упраздненной в момент паники Фридрихом-Вильгельмом IV в 1848 г., и восстановленной в 1856 г. Тем самым в 1860-е гг. появился «конституционный конфликт» между либералами и государством, который выглядел как лобовое столк­новение за политическую власть между старым и новым порядком.

Однако экономические основы восстановления дружественных отно­шений между двумя классами были заложены постепенной капитализаци­ей восточного сельского хозяйства в период бума цен на зерно и верти­кальным усилением веса тяжелой промышленности в прусском обществен­ном устройстве в целом. К1865 г. Пруссия производила g/ю угля и железа, 2/3 паровых двигателей, половину текстиля и 2/3 промышленного труда в Германии^[272]. Механизация германской промышленности уже превышала французскую. Бывший крайний реакционер Бисмарк, когда-то агрессив-

ный защитник ультралегитимизма, был первым политическим предста­вителем знати, увидевшим, что эта растущая сила может быть встроена в структуру государства и что под эгидой двух владетельных классов ко­ролевства Гогенцоллернов—прусского юнкерства и рейнского капитала— возможно объединение Германии. Победа прусской армии над Австрией в 1866 г. неожиданным образом успокоила конфликт между ними. Сделка Бисмарка с национал-либералами, благодаря которой была принята Се­верогерманская конституция 1867 г., оформила важный общественный договор, в действительности бывший не по нутру обеим сторонам. Три года спустя франко-прусская война с блеском завершила работу по нацио­нальному объединению. Прусское королевство превратилось в Герман­скую империю. Фундаментальная структура нового государства была аб­солютно капиталистической. Конституция имперской Германии 1870-х гг. включала представительное собрание, избираемое всеобщим голосова­нием мужчин; тайное голосование; гражданское равенство, единое зако­нодательство, единую денежную систему; светское образование и полно­стью свободную внутреннюю торговлю. Созданное германское государ­ство не было каким-то «чистым» примером этого типа (ничего подобного не было в тот момент в мире)⁵¹. В нем были сильно заметны отпечатки феодальной природы прусского государства, которое ему предшествовало. В самом деле, в буквальном и явном виде сложное развитие, которое опре­деляло всю конструкцию, воплотилось в архитектуре нового государства. Так, прусская конституция не была отменена; поскольку Пруссия теперь была одним из федеративных элементов Империи, она существовала внут­ри имперской конституции, имея собственную лишающую гражданских прав «трехклассовую» избирательную систему. Офицерский корпус ее ар­мии, который, разумеется, составлял подавляющее большинство в импер­ском военном аппарате, не нес ответственности перед канцлером, а при­носил клятву непосредственно императору, который контролировал его лично через собственный военный двор52. Вершина ее бюрократии, очи­щенная и реорганизованная фон Путткамером, в десятилетия после 1870 г. стала еще в большей степени прибежищем аристократии, чем когда-ли­бо ранее. Более того, имперский канцлер не нес ответственности перед рейхстагом и мог полагаться на постоянные доходы от таможни и нало-

5^,Тейлор указывает, что конституция Северогерманской конфедерации 1867 г., от которой происходит имперская конституция, в действительности содержа­ла более либеральное избирательное право, чем в любой другой европейской державе единственная содержала реальное тайное голосование, предшествуя тем самым Второму реформистскому закону в Англии и Третьей республике во Франции: Taylor А. J. Р.Bismark. London, 1955. P. 98.

гов безо всякого парламентского контроля, хотя бюджет и законы должны были одобряться рейхстагом. Некоторые меньшие фискальные и админи­стративные права, формально ограничивавшие унитаризм конституции, были оставлены под контролем различных федеральных единиц Империи.

Эти аномалии в конце XIX в. превратили германское государство в сби­вающую с толку структуру. Характеристика Марксом бисмарковского го­сударства демонстрирует смесь досады и затруднения. В известной ярост­ной фразе, которую очень любила цитировать Люксембург, он описыва­ет это государство как «нечто иное, как обшитый парламентскими формами, смешанный с феодальными придатками ив то же время уже находящийся под влиянием буржуазии, бюрократически сколоченный, полицейски охраняемый во­енный деспотизм»^{[273][274][275]}. Склеивание эпитетов указывает на концептуальные затруднения, которые Маркс не мог преодолеть. Энгельс видел гораздо лучше, чем Маркс, что германское государство, несмотря на его специ­фику, теперь вошло в разряд соперников Англии и Франции. Он писал об австро-прусской войне и ее авторе: «Бисмарк считал немецкую граж­данскую войну 1866 г. тем, чем она была в действительности, то есть рево­люцией, и он был готов провести эту революцию революционными средствами»^. Историческим результатом войны с Австрией было то, что «именно победы прусской армии произвели решительный сдвиг во всей основе прусского государственного здания», поэтому «в общественных ос­новах старого государства произошел полный переворот»”. Сравнивая бисмаркизм и бонапартизм, он прямо утверждал, что конституция, соз­данная прусским канцлером, была «современной государственной фор­мой, которая предполагает устранение феодализма»^[276]. Другими словами, германское государство было теперь капиталистическим механизмом, предопределенным своим феодальным предшественником, но в основе своей соответствовало общественным формам, которые к началу XX в. в большинстве своем подчинялись капиталистическому способу произ­водства; имперская Германия вскоре стала крупнейшей промышленной державой в Европе. Поэтому прусский абсолютизм после многих преврат­ностей превратился в другой тип государства. В географическом и соци­альном плане, социальном из-за географического, оно медленно продви­галось с востока на запад. Остается определить теоретические условия ве­роятности такой «мутации»: они будут рассмотрены в дальнейшем.

4.