ПОЛЬША

Противовесом возвышению Пруссии с середины XVII в. был на востоке упадок Польши. Крупнейшая страна региона, которая не смогла создать абсолютистское государство, в итоге исчезла, выразительно доказав от противного историческую рациональность абсолютизма для дворян­ского класса.

От позднефеодального кризиса Польша пострадала в меньшей сте­пени, чем другие страны Восточной Европы; «черная смерть» (хотя и не другие эпидемии) в основном обошла ее стороной, в то время как опустошила ее соседей. Монархия Пястов, восстановленная в XIV в., до­стигла апогея своего развития после 1333 г. в правление Казимира III. С кончиной этого правителя в 1370 г. династия угасла, и королевский ти­тул перешел к Людовику Анжуйскому, королю Венгрии. Живший слиш­ком далеко Людовик был вынужден пожаловать польской знати в 1374 г. «Кошицкий привилей» в обмен на подтверждение права его дочери Яд­виги унаследовать его престол в Польше; в хартии, копирующей раннюю венгерскую модель, аристократии был гарантирован экономический им­мунитет от новых налогов и административная автономия в ее владени­ях^[278]. Через 12 лет Ядвига вышла замуж за Великого князя Литовского Ягай- ло, который стал королем Польши, заложив личную унию между двумя государствами. Этот союз оказал глубокое воздействие на весь последую­щий ход польской истории. Литовское княжество было одним из самых

новых и значительных образований эпохи. Балтийское племенное обще­ство, столь отдаленное в своих болотах и лесах, что в конце XIV в.

Новый Польско-Литовский союз вскоре продемонстрировал свою увеличившуюся силу и динамизм. В ціо г. Ягайло нанес историческое по­ражение при Грюнвальде тевтонским рыцарям, что стало поворотным моментом в судьбе ордена в Пруссии. В середине века, когда местные не­мецкие сословия подняли восстание против правления Ордена, Польша возобновила наступление на Пруссию. В 1466 г. решительной победой Ягеллонов завершилась Тринадцатилетняя война. Согласно второму То- руньскому мирному договору, Польша присоединила Западную Пруссию и Эрмланд, Восточная Пруссия стала польским фьефом, которым в ка­честве вассала управлял Великий магистр Тевтонского ордена, отныне обязанный присягать на верность и военную службу польской монар­хии. Мощь Ордена была заметно подорвана, а Польша получила тер­риториальный выход к Балтике.

А тем временем внутри самой Польши, в конце XV в. наблюдается усиление политических и общественных позиций дворянства за счет монархии и крестьян. Чтобы обеспечить наследование своего сына, в 1425 г. Ягайло пожаловал в «Бжецком привилее» принцип neminem captivabimus — юридический иммунитет от ареста по произволу. Кази-

мир IV, в свою очередь, был вынужден пойти на дальнейшие уступки землевладельческому классу. Долгая борьба периода Тринадцатилетней войны сделала необходимым наем войск из всей Европы. Чтобы полу­чить денежные средства для оплаты наемников, в 1454 г. король пожа­ловал аристократии «Нешавский привилей», который создавал осно­ву для регулярных conventiones particulares {сеймиков), которые должны были проводиться дворянством в их округах; отныне никакие войска и налоги не могли собираться без их согласия^[279]. В правление его сына Яна Ольбрахта в 1492 г. было учреждено общенациональное собрание или сейм, который был связан с провинциальными и окружными со­браниями (сеймиками) землевладельческого класса. Сейм представлял двухпалатное собрание, состоявшее из палаты депутатов и сената; пер­вая формировалась путем избрания депутатов от сеймиков, вторая со­стояла из высших церковных деятелей и светских сановников государ­ства. Города не были представлены ни в одной палате; появившаяся тогда польская сословная система была исключительно аристократиче­ской^[280]. В 1505 г. Радомская конституция формально освятила власть сей­ма: закон nihil noviлишил монархию права издавать законы без согла­сия сословий, а власть королевских чиновников была предусмотритель­но ограничена^[281][282]. Но созыв сейма все же остался прерогативой монархии.

Именно в этот период было также введено юридическое закрепоще­ние крестьян.

скому классу огромные неожиданные доходы от условий торговли. В бо­лее длительной перспективе подсчитано, что в 1600-1750 гг. объем ры­ночной продукции магнатов утроился, дворянства—удвоился, в то время как у крестьян упал^[283]. Однако эти доходы не были полезным образом ре­инвестированы. Польша превратилась в житницу Европы, но техника пашенного земледелия оставалась примитивной и обрекала на низкие урожаи. Увеличение сельскохозяйственной продукции было достигнуто скорее экстенсивными методами, особенно в пограничных землях юго- востока, чем интенсивными нововведениями в обработке земли. Кроме того, польская аристократия, более чем какой-либо другой правящий класс в Европе, использовала свое экономическое могущество для про­ведения систематической антигородской политики. В начале XVI в. ста­тутами был закреплен потолок цен для местных производителей в горо­дах, где торговые сообщества были преимущественно немецкими, ев­рейскими или армянскими. В 1565 г. иностранных купцов пожаловали невероятными привилегиями, результатом чего стало ослабление и ра­зорение местных торговцев^[284].

Дворянский класс, который появился на такой экономической базе, не имел параллелей в Европе. Степень эксплуатации крепостных кресть­ян—с трудовыми повинностями, разрешенными законом до 6 дней в не­делю—уже была чрезвычайной; а в 1574 г. аристократия получила фор­мальное право jus vitae et necis(право жизни и смерти) над своими кре­постными, которое, по сути, позволяло казнить их по желанию хозяина^[285].

Знать, которая получила эти полномочия, по составу значительно отли­чалась от своих соседей. Поскольку в относительно отсталом и аморф­ном обществе раннефеодальной Польши гораздо дольше, чем где-либо, сохранилась сеть родовых кланов, верный признак дофеодальной обще­ственной структуры, то это повлияло на характер феодальной знати, так как она в конечном итоге появилась в период отсутствия четко выражен­ной иерархии вассалов^{[286][287][288]}. Когда в Средние века с Запада были позаимст­вованы геральдические символы, то они были приняты не отдельными семьями, а целыми кланами, чьи родовые сети и клиентелы все еще су­ществовали в деревне. Результатом стало появление многочисленного дворянского класса, составлявшего в XVI в. примерно 700 тысяч человек, или 7-8% населения. Внутри этого класса не существовало каких-либо титулов, отличавших одну группу феодалов от другой^п.

располагавшимися на литовском или украинском востоке страны. Так как в этих новых землях, доставшихся в наследство от литовской экспан­сии XIV в., не произошло соизмеримой геральдической диффузии, выс­шая аристократия всегда сохраняла характер касты небольших владете­лей, возвышающихся над этнически чуждым крестьянством. Литовская знать в течение XVI в. в культурном и институциональном отношении все больше ассимилировалась польской, по мере того как местное дво­рянство постепенно приобрело права, сравнимые с правами шляхты¹³. Конституционным итогом этого слияния стала Люблинская уния 1569 г., которая в конечном счете объединила два государства в одно—Речь По­сполитую (Rzeczpospolita Polska)с общей денежной системой и парламен­том. С другой стороны, среди массы населения восточных провинций, большинство которого оставалось православными по вероисповеданию и белорусами или рутенами по языку, никакого слияния не произошло. В итоге в этническом и языковом отношении поляками в объединенном польском государстве были менее половины жителей. «Колониальный» характер помещичьего класса на востоке и юго-востоке отражался в ве­личине их владений. В конце XVI в. канцлер Ян Замойский был владель­цем около 2 миллионов акров земли, в основном в Малой Польше, и об­ладал юрисдикцией над более чем 8о городами и 8оо деревнямиЧ В нача­ле XVII в. империя Вишневецких в Восточной Украине включала земли с 230 тысячами подданных, проживавших на нихі⁵. В XVIII в. семья По­тоцких на Украине владела почти 3 миллионами акров; дом Радзивил- лов в Литве обладал поместьями, которые оценивались примерно в ю миллионов акрові®. Поэтому в рядах польской аристократии всегда при­сутствовало противоречие между идеологией юридического равенства и реальностью потрясающего экономического неравенства.

И все же в XVI в., вероятно, вся шляхта получила от революции цен больше выгоды, чем какая-либо другая группа в Восточной Европе. Это

1 ³ Об этом процессе см.: Vernadsky G. Russia at Dawn of the Modern Age. R196-200. Книга Вернадского включает один из самых полных и доступных текстов по истории Литовского государства в главе «Западная Русь». О предпосылках и условиях Люблинской унии, частично объясняемой военным давлением Мос­ковии на Литву, см.: Ibid. Р. 241-248.

¹⁴ TizbirJ. History of Poland. P. 196. Кроме своих владений Замойский контроли­ровал огромные «куски» королевских имений. Эти земли, принадлежавшие в Польше монархии, часто отчуждались в качестве обеспечения займов у маг­натов-кредиторов.

^,5Macrak A. The Social Distribution of Landed Property in Poland from the 16th to the 18th Century //Third International Conference of Economic History. P461.

iβ BoswellB. Poland∕∕The European Nobility in the 18th Centuiy/A. Goodwin (ed.). P167-168.

была эпоха спячки Бранденбурга и упадка Восточной Пруссии; Россия расширялась, но с ужасными потрясениями и отступлениями. Напро­тив, Польша стала крупнейшим и богатейшим государством на Восто­ке. Туда приходило огромное балтийское богатство в самую благоприят­ную для торговли зерном эпоху. Блестящая культура польского Ренессан­са—питательной почвы Коперника — была лишь одним из результатов. Но в политическом отношении трудно избежать подозрения, что ран­няя и обильная удача шляхты в некотором смысле парализовала ее спо­собность в более поздний период к конструктивной централизации. Польша, infernus rusticorum(крестьянский ад) для крестьян, представля­ла aurea libertas(золотую вольность) для знати; в этом дворянском раю не чувствовали никакой крайней необходимости в сильном государстве. Сравнительно безболезненный переход Польши сквозь великий эконо­мический и демографический кризис европейского феодализма в позд­нее Средневековье, из которого она вышла с меньшими потерями, чем любая другая страна региона, сменился коммерческой манной небесной раннего Нового времени, что, вероятно, и подготовило политическую дезинтеграцию, наступившую позже. Кроме того, в стратегическом пла­не польское государство в XVI в. не сталкивалось с крупными военными угрозами. Германия погрязла в междоусобных конфликтах эпохи Рефор­мации. Швеция все еще была небольшой державой. Россия больше рас­пространялась в направлении Волги и Невы, чем Днепра; Московское государство, хотя начинало уже выглядеть угрожающим, оставалось не­зрелым, а его стабильность была хрупкой. На юге сила турецкого натис­ка была направлена в сторону границ Габсбургов, в Венгрию и Австрию, в то время как Польша граничила с Молдавией — слабым государством- вассалом Османской системы. Татарские набеги из Крыма, хотя и разру­шительные, оставались локальной проблемой на юго-востоке. Поэтому крайней необходимости в централизованном королевском государстве, которое бы создало большую военную машину, направленную против внешних врагов, не было. Огромные размеры Польши и традиционная доблесть шляхты в качестве тяжелой кавалерии, казалось, гарантирова­ли географическую безопасность владетельного класса.

Поэтому именно в то время, когда абсолютизм укреплялся повсюду в Европе, аристократия радикально и бесповоротно урезала полномо­чия польской монархии. В 1572 г. со смертью Сигизмунда Августа, оста­вившего престол вакантным, угасла династия Ягеллонов. Последовал международный аукцион за королевский престол. В 1573 г. 40 тысяч дво­рян, собравшихся на равнинах под Варшавой на ассамблею viritim(бла­городных), избрали королем Генриха Анжуйского. Иностранец без ка­кой-либо связи со страной, французский принц был вынужден подпи­сать знаменитые «Генриховы артикулы», которые отныне становились

конституционной хартией Польского государства; в то же время отдель­ный документ, Pacta Conventa,между монархом и знатью установил пре­цедент личного соглашения с четкими обязывающими статьями, ко­торые подписывал король при его восшествии на трон. По условиям «Генриховых артикулов» был очевидным образом подтвержден нена­следственный характер монархии. В действительности, сам монарх был лишен каких-либо существенных полномочий по управлению страной. Он не мог отправить в отставку гражданских или военных чиновников своей администрации или увеличить крошечную армию, 3 тысячи че­ловек,, по своему усмотрению. Согласие сейма, собиравшегося отныне каждые два года, было необходимо для любого важного политического или фискального решения. Нарушение этих ограничений делало закон­ным восстание против монарха^[289]. Другими словами, Польша преврати­лась во всех отношениях в дворянскую республику с номинальным коро­лем во главе. Государством больше никогда не управляла польская дина­стия: землевладельческий класс сознательно предпочитал французских, венгерских, шведских и саксонских правителей, чтобы сохранить сла­бость центральной власти. Династия Ягеллонов владела огромными на­следственными землями в Литве; иностранные короли, которые стали один за другим править в Польше, не имели экономической базы внут­ри страны, которая бы их поддерживала. Отныне доходы и войска под командованием крупнейших магнатов были часто такими же большими, как и у самого государя. Хотя иногда избирались удачливые государи-сол­даты—Баторий, Собесский, - монархия так никогда и не смогла восста­новить постоянную и прочную власть. Помимо династических преврат­ностей и этнической разнородности Польско-Литовского союза, такому аномальному исходу, вероятно, также способствовала длительная поли­тическая традиция. У Польши не было ни имперского наследия Визан­тии, ни государства Каролингов; ее знать не знала естественной интег­рации в королевское государство, как в Киевской Руси или средневе­ковой Германии. Клановая генеалогия шляхты была признаком этого отличия. Поэтому ее Ренессанс стал не периодом культа самодержавных монархий Тюдоров, Валуа или Габсбургов, а временем процветающей аристократической республики.

Завершающая фаза XVI в. содержала в себе некоторый намек на пред­стоящий кризис. Согласительные статьи (Pacta Conventa) 1573 г. были сно­

ва подтверждены через три года, когда после бегства Генриха Француз­ского королем Польши был избран трансильванский князь Стефан Вик­торий. Способный и опытный мадьярский командующий, Ваторий имел личную казну и войска из собственного близлежащего княжества, отно­сительно процветающая и урбанизированная экономика которого обес­печивала его независимыми ресурсами и профессиональной армией. Та­ким образом, его политическая власть в Польше опиралась на собствен­ную территориальную базу по другую сторону Татр. Будучи католиком, он с большой осторожностью помогал Контрреформации в Польше, из­бегая религиозных провокаций в отношении тех слоев дворянства, ко­торые приняли протестантизм. Помимо всего прочего, его правление было ознаменовано военными победами над Россией на Балтике. Одер­жав победу на поле боя над Иваном IV в 1578 г. с помощью смешанной ар­мии из польской кавалерии, трансильванской пехоты и украинских ка­заков, Ваторий завоевал Ливонию и прогнал русские войска за Полоцк. Первенство Польши в Восточной Европе никогда не казалось столь ве­личественным, как к моменту его смерти в 1586 г. Следующий раз шлях­та выбрала монархом шведа; им стал Сигизмунд Ваза. В его правление польский экспансионизм, казалось, достиг вершины. Используя полити­ческие и социальные волнения в России в период Смуты, Польша под­держала краткое правление Лжедмитрия (1605-1606), узурпатора, дер­жавшего в столице с помощью польских войск. Затем в 1610 г. польские войска под командованием гетмана Жолкевского снова захватили Мо­скву и поставили царем сына Сигизмунда Владислава. Реакция русского народа и шведские контрманевры вынудили в 1612 г. польский гарнизон оставить Москву, а через год первый представитель династии Романо­вых была избран на царство. И все же польская интервенция в пери­од Смуты завершилась большими территориальными приращениями по Деулинскому перемирию 1618 г., согласно которому Польша приоб­рела огромный пояс Велой Руси. В эти годы Речь Посполитая расшири­лась до своих самых больших пределов.

Однако две фатальные геополитические проблемы остались нере­шенными Польским государством, несмотря на то что доблесть дворян­ских гусар (husarja)не имела себе равных на поле битвы. Обе пробле­мы были результатами крайнего индивидуализма польского правящего класса. С одной стороны, Польша не смогла покончить с немецким прав­лением в Восточной Пруссии. Победы Ягеллонов над Тевтонским орде­ном в XV в. низвели немецких рыцарей до уровня вассалов польской ко­роны. В начале XVI в. была признана секуляризация Ордена его вели­ким магистром в обмен на сохранение сюзеренитета Польши над тем, что теперь стало называться Герцогством Пруссия. В 1563 г. Сигизмунд Август, последний правитель из рода Ягеллонов, одобрил поглощение

герцогства маркграфом Бранденбургским ради кратковременных дип­ломатических выгод. Через 15 лет Баторий продал опекунство над Во­сточнопрусским герцогством бранденбургскому электору по причине не­хватки денежных средств для ведения войны с Россией. Наконец, в 1618 г. польская монархия разрешила династический союз Восточной Пруссии с Бранденбургом под эгидой Гогенцоллернов. Таким образом, через се­рию юридических уступок, которые, в конце концов, закончились пол­ным отказом Польши от сюзеренитета, герцогство было передано Гоген- цоллернам. Стратегическая ошибка такого курса вскоре стала очевид­ной. Не сумев интегрировать Восточную Пруссию, Польша потеряла шанс контролировать побережье Балтики и не стала морской держа­вой. А отсутствие флота сделало ее уязвимой перед десантными вторже­ниями с Севера. Причины такой медлительности, без сомнения, можно обнаружить в характере дворянства. Овладение побережьем и создание военно-морского флота требовали мощной государственной машины, способной изгнать юнкеров из Восточной Пруссии и мобилизовать го­сударственное финансирование на строительство крепостей, верфей и портов. Петровское государство в России смогло сделать это, как толь­ко достигло Балтики. Польской шляхте это было неинтересно. Она была согласна зависеть от традиционного порядка транспортировки зерна через Данциг голландскими или немецкими грузовыми кораблями. Ко­ролевский контроль над торговыми операциями Данцига был потерян в 1570-е гг.; в 1640-е г. были заброшены несколько гаваней, построенные для небольшого флота¹⁸. Аристократия была равнодушна к судьбе Бал­тики. Ее экспансия приняла совсем иную форму: продвижение на юго- восток, во фронтирные регионы Украины. Это частное проникновение и колонизация были возможны и доходны; здесь не было государствен­ной системы, чтобы противостоять этому продвижению, и не требова­лись никакие экономические нововведения для создания новых лати­фундий на исключительно плодородных почвах по обе стороны Дне­пра. Поэтому в начале XVII в. польское магнатское землевладение стало чрезвычайно далеко расползаться за пределы Волыни и Подолии, в Во­сточную Украину. Закрепощение местного рутенского крестьянства, об­остренное конфликтами между католической и православной церквями и осложненное беспокойным присутствием поселений казаков, превра­тило эту дикую область в постоянную проблему безопасности. Эконо­мически наиболее доходный для развития государства регион, в соци­альном и политическом плане он стал самым взрывоопасным в аристо­кратическом государстве. Поэтому переориентация шляхты с Балтики

на Черное море оказалась вдвойне пагубной для Польши. Ее конечными последствиями стали украинская революция и шведский «потоп».

В первые годы XVII в. в Польше уже становились очевидными тревож­ные признаки нарождающегося кризиса. На рубеже веков начали ощу­щаться ограничения традиционной аграрной экономики в центральной зоне, которая являлась производительной базой польской мощи. Рост феодальных поместий не сопровождался какими-либо реальными улуч­шениями в производительности: площади пахотной земли увеличива­лись, а техника обработки оставалась в основном той же самой. Более того, теперь стала очевидной плата за увеличение обрабатываемых име­ний за счет крестьянских держаний. Симптомы сельскохозяйственного истощения появились еще до того, как стали падать цены на зерно в свя­зи с европейской депрессией, начавшейся в 1620-е гг. Общее производство зерна сократилось, причем падала и урожайность^[290]. В то же самое время политическое единство государства значительно пошатнулось из-за оче­редного ослабления центральной власти. В 1607-1609 гг. вспыхнувший дворянский мятеж против Сигизмунда III (Зебрыдовский мятеж) выну­дил короля отменить планы реформирования королевской власти. На­чиная с 1613 г. национальный сейм передал право установления налогов на уровень местных сеймиков, сделав чрезвычайно затруднительным соз­дание эффективной фискальной системы. В 1640-е гг. сеймики получили еще больше финансовой и военной автономии в своих округах. А тем вре­менем революция в военных технологиях обошла шляхту стороной: ее навыки в качестве кавалерийских частей становились все более анахро­ничными в сражениях, решаемых вымуштрованной пехотой и мобильной артиллерией. Главная армия государства в середине века все еще состав­ляла около 4 тысяч человек, и она вышла из-под королевского контроля под независимое командование несменяемых гетманов; а в это время при­граничные магнаты часто содержали такие же по численности армии^[291]. В 1620-е гг. стремительное шведское завоевание Ливонии, господство Восточной Пруссии над побережьем и грабительские торговые пошли­ны на Балтике уже проявили уязвимость польской обороны на севере; в то же время на юге постоянные казацкие выступления в 1630-е гг. усмиря­лись с трудом. Сцена была подготовлена для впечатляющего краха страны в период правления последнего короля из династии Ваза Яна Казимира.

В 1648 г. восстали украинские казаки под руководством Хмельниц­кого, началась крестьянская «жакерия» против польского помещичь­

его класса. В 1654 г., согласно Переяславскому договору, казацкие лиде­ры увели с собой огромные районы юго-востока в объятия вражеского Русского государства; российские войска двинулись на запад, захватив Минск и Вильно. В 1655 г. Швеция начала опустошительное вторжение через Померанию и Курляндию; Бранденбург объединился со Швецией для совместного вторжения. Варшава и Краков быстро сдались шведским и прусским войскам, в то время как литовские магнаты поспешили пе­реметнуться к Карлу X, а Ян Казимир вынужден был спасаться бегством в Австрию. Шведская оккупация Польши подняла шляхту на отчаянное сопротивление на местах. Последовало международное вмешательство, чтобы остановить расширение Шведской империи: голландский флот блокировал Данциг, австрийская дипломатия оказала помощь бежавше­му королю, русские войска вторглись в Ливонию и Ингрию, и, наконец, Дания атаковала шведов с тыла. В результате шведские армии вынужде­ны были к 1660 г. очистить Польшу после огромных разрушений. Война с Россией продолжалась еще семь лет. К тому времени, когда в 1667 г. Речь Посполитая после двух десятилетий борьбы снова получила мир, она по­теряла Восточную Украину с Киевом, обширные приграничные земли со Смоленском, а также все оставшиеся претензии на Восточную Прус­сию; в следующем десятилетии турки захватили Подолию. Географиче­ские потери составили УЬ территории Польши. Но намного тяжелее ока­зались экономические, социальные и политические последствия этих ужасных лет. Шведские армии, которые покинули страну, оставили ее от края и до края разграбленной и обезлюженной: богатая долина Вис­лы пострадала сильнее всего. Население Польши в 1650-1675 гг. уменьши­лось на треть, а экспорт зерна через Данциг — более чем на 8о% в 1618­1691 гг.^[292] Урожай зерновых во многих регионах упал из-за опустошений и демографического кризиса; урожаи никогда не восстановились. Умень­шилось количество обрабатываемой земли, так как многие шляхтичи были разорены. Экономический кризис после войны ускорил концент­рацию земли в условиях, когда только богатейшие магнаты имели ресур­сы для восстановления производства, а многие имения поменьше вы­ставлялись на продажу. Поборы с крепостных усилились в условиях но­вого застоя. Порча монет и падение заработной платы ослабляли города.

В культурном отношении шляхта взяла реванш в разочаровавшей ее истории с помощью болезненной мифомании: поразительный культ во­ображаемых «сарматских» предков дофеодального прошлого был соеди­нен с провинциальным фанатизмом Контрреформации в стране, где го­родская цивилизация ныне приходила в упадок. Псевдоатавистическая идеология сарматизма не была простым помрачением умов; она отража­ла состояние всего класса, которое нашло свое наиболее яркое выраже­ние в самом конституционном королевстве. Именно в сфере политики объединенное влияние украинской революции и шведского «потопа» разбило вдребезги хрупкое единство Польской республики. Великий раскол в истории и процветании дворянского класса не объединил его для создания централизованного государства, которое могло бы усто­ять перед дальнейшими иностранными вторжениями: этот класс, напро­тив, погрузился в самоубийственную безрассудную гонку {fuite en avant). С середины XVII в. анархическая логика Польского государства достигла институционального пароксизма с введением правила парламентского единодушия — знаменитого liberum veto^[293].Единственный голос «против» мог теперь распустить сейм и парализовать государство. Впервые liberum vetoбыло использовано депутатом сейма 1652 г.; после этого оно распро­странилось на провинциальные сеймики, которых было более семидеся­ти. Землевладельческий класс, долгое время делавший исполнительную власть беспомощной, теперь точно так же нейтрализовал законодатель­ные органы. Затмение королевской власти отныне дополнялось распа­дом представительного правления. В действительности, хаоса удавалось избегать только благодаря усилению господства великих восточных маг­натов, огромные латифундии которых, обрабатываемые рутенскими и белорусскими крепостными крестьянами, давали им превосходство над менее богатыми дворянами западной и центральной Польши. Си­стема клиентелы задавала некоторые организационные рамки для клас­са шляхты, хотя соперничество между магнатскими фамилиями—Чарто- рыйскими, Сапегами, Потоцкими, Радзивиллами и другими — постоян­но нарушало единство знати; но в то же время именно они чаще всего использовали liberum veto^[294].Составной конституционной частью «вето» была «конфедерация» — юридический инструмент, который позволял

аристократическим фракциям объявить себя находящимися в состоя­нии вооруженного мятежа против правительства²⁴. По иронии судьбы, в мятежных конфедерациях были узаконены решение большинством го­лосов и военная дисциплина, в то время как национальный сейм был постоянно парализован политическими интригами и единодушным го­лосованием. Успешный дворянский мятеж под руководством Велико­го маршала Любомирского, который предотвратил избрание vivente rege (при живом короле) наследника Яна Казимира в 1665-1666 гг. и ускорил отречение короля, предсказал будущее направление магнатской поли­тики. В эпоху Людовика XIV и Петра I на Висле родилось радикальное и тотальное отрицание абсолютизма.

Польша все еще была второй по размерам страной в Европе. В по­следние десятилетия XVII в. король-солдат Ян Собесский в некотором отношении восстановил ее международные позиции. Получив власть ввиду опасности возобновления турецких вторжений в Подолию, Собес­ский сумел увеличить национальную армию до 12 тысяч человек, модер­низировал ее, дополнив драгунскими и пехотными подразделениями. В 1683 г. польские войска сыграли ведущую роль в освобождении Вены, а продвижение осман в районе Днестра было остановлено. Но главные выгоды от этой последней мобилизации шляхты получил габсбургский император; помощь Польши против Турции позволила австрийскому аб­солютизму быстро продвинуться на Балканах. На родине международ­ная репутация Собесского ему мало чем помогла. Были блокированы все его планы установления наследственной монархии; в сейме еще чаще прибегали к liberum veto.В Литве, где огромной властью обладал клан Сапеги, следы королевской власти практически исчезли. В 1696 г. дво­рянство отвергло его сына в качестве наследника: скандальные выборы закончились воцарением еще одного иностранного принца—Августа II Саксонского, поддержанного Россией. Правитель из династии Веттинов попытался использовать промышленные и военные ресурсы Саксонии, чтобы создать более упорядоченное королевство с более понятной эко­номической программой. На Балтике планировалось организовать сак­сонско-польскую торговую компанию, возобновить строительство пор­тов, в то время как войска Веттина подчинили Литву2⁵. Вскоре после-

см.: Konopczynski L. Le Liberum Veto. P. 217-218. Семья Потоцких держала рекорд среди магнатов по использованию вето.

24 О праве на «конфедерацию» см.: Skwarczynski Р.The Constitution of Poland before the Partitions. P 60.

25 О последних переоценках ранних планов Саксонии в Польше см.: GierowskiJ. and Kaminski A. The Eclipse of Poland //The New Cambridge Modern History of Europe. Vol. VI. P 687-688.

довала реакция шляхты; в 1699 г. была применена pacta conventa,и Ав­густ II был вынужден вывести свою немецкую армию из страны. Затем в союзе с Петром I Август двинул армию на север через границу для на­падения на шведскую Ливонию. Эти действия предварили начало Вели­кой Северной войны в 1700 г. Сейм быстро дезавуировал частные пла­ны короля, но вскоре, в 1701-1702 гг., шведское контрнаступление против саксонской армии погрузило страну в водоворот войны. После большо­го количества победоносных сражений Карл XII оккупировал Польшу, объявил Августа II низложенным и поставил на престол местного пре­тендента — Станислава Лещинского. Столкнувшись с оккупацией, дво­рянство разделилось: великие восточные магнаты (как и в 1655 г.) пред­почли Швецию, в то время как масса мелких западных дворян неохотно присоединились к русско-саксонскому союзу. Поражение Карла XII под Полтавой восстановило Августа II в Польше. Но когда в 1713-1714 гг. сак­сонский король попытался снова ввести свою армию и усилить королев­скую власть, была тотчас образована мятежная конфедерация, а россий­ское военное вмешательство вынудило Августа II подписать в 1717 г. Вар­шавский договор. Под диктовку русского посла был установлен размер польской армии в 24 тысячи человек, саксонские войска были ограниче­ны в 1200 человек личной королевской гвардии, а немецкие чиновники в администрации должны были вернуться на родину^[295][296].

Великая Северная война оказалась на практике вторым «потопом». Жестокость шведской оккупации и разрушения, оставленные от следую­щих одна за другой кампаний скандинавских, немецких и русских ар­мий на польской земле, принесли массовые жертвы. Население Поль­ши, пострадавшее от войны и эпидемий, уменьшилось примерно до 6 миллионов человек. В период конфликта реквизиции трех держав, кото­рые оспаривали стратегический контроль над страной, составили око­ло 6о миллионов талеров, что в 3 раза превысило доходы государствен­ной казны за время конфликта27 Но самым тяжелым все же было то, что впервые Польша стала униженным объектом международной борь­бы, которая разворачивалась на ее земле. Политическая пассивность шляхты в треугольнике между Карлом XII, Петром I и Августом II была нарушена только ее мрачным сопротивлением любому движению, кото­

рое могло усилить королевскую власть и вместе с этим оборонительные возможности Польши. Август II, база которого в Саксонии была бога­че и более развитой, чем Трансильвания, не смог столетием спустя по­вторить опыт Батория. Сорвав достижение хоть какой-нибудь результа­та от польско-саксонского союза, дворянство приготовилось принять русский протекторат. Приглашение вмешаться, направленное Санкт-Пе­тербургу в 1717 г., начало эпоху увеличивающегося подчинения действи­ям царей в Восточной Европе.

В 1733 г. снова оспаривались выборы монарха. Франция попыта­лась водворить на престол кандидатуру Лещинского, природного по­ляка и союзника Парижа. Россия, поддерживаемая Пруссией и Австри­ей, предпочла саксонского наследника как слабейшую альтернативу: не­смотря на законное избрание Лещинского, с помощью иностранных штыков был навязан Август III. В отличие от своего отца отсутствую­щий монарх, новый правитель находился в Дрездене и не предприни­мал попыток пересмотреть политическую систему Польши. Варшава пе­рестала быть столицей, поскольку страна превратилась в одну огром­ную отсталую провинцию, время от времени опустошаемую армиями соседних государств. Саксонские министры распределяли доходные ме­ста в государстве и Церкви, в то время как магнаты пользовались правом вето в сейме по приказу или за деньги со стороны соперничавших дер­жав: России, Австрии, Пруссии, Франции^[297][298]. Шляхта, которая в перио­ды подъема Реформации и Контрреформации поддерживала редкие для Европы стандарты религиозной терпимости, теперь, в эпоху Просвеще­ния, находилась во власти забытого католического фанатизма: дворян­ский пыл преследований стал разрушительным признаком «патриотиз­ма». В экономическом плане конец XVIII в. стал периодом постепенного восстановления. Население вновь выросло, как и во времена, предшест­вовавшие «потопу», а экспорт зерна через Данциг за 40 лет после Вели­кой Северной войны удвоился, хотя и оставался намного ниже пиковых показателей предшествующего столетия. К выгоде магнатов продолжа­лась концентрация земли и крепостных29.

В 1764 г. новым подобранным Россией монархом стал Понятовский— польский фаворит Екатерины II, связанный с кликой Чарторыйских. Первоначальное позволение Санкт-Петербурга провести реформы по централизации вскоре было отозвано под предлогом преследова­ний Чарторыйскими прав православного и протестантского населения Польши. Русские войска вторглись в 1767 г., в конечном счете спровоци­ровав дворянскую реакцию против иностранного владычества, но под флагом религиозной нетерпимости, а не политических реформ. В1768 г. против Понятовского и России во имя католической исключительности поднялась Барская конфедерация. Украинские крестьяне использова­ли возможность восстать против польских помещиков, а конфедератам была отправлена французская и турецкая помощь. Через четыре года борьбы царская армия разгромила конфедерацию. Дипломатические интриги России с Пруссией и Австрией вокруг этого дела закончились первым разделом Польши в 1772 г. по плану, который должен был при­мирить три стороны. Габсбургская монархия получила Галицию; монар­хия Романовых захватила большую часть Белоруссии; монархия Гоген- цоллернов получила Западную Пруссию и вместе с ней — полный кон­троль над южным побережьем Балтики. Польша потеряла 30% своей территории и 35% населения. По размерам она все еще была больше Испании. Но теперь ее слабость была продемонстрирована публично.

Потрясение от первого раздела Польши привело к запоздалому объ­единению дворянства с целью пересмотра государственной структуры. Благодаря росту городской буржуазии в Варшаве, численность кото­рой выросла в 4 раза в правление Понятовского, удалось секуляризиро­вать идеологию землевладельческого класса. В1788-1791 гг. при согласии Пруссии было достигнуто новое конституционное решение: в послед­ние часы сейм проголосовал за отмену liberum vetoи запрещение пра­ва на конфедерацию, установление наследственной монархии, создание армии в іоо тысяч человек, введение поземельного налога и некоторое расширение права голоса³⁰. Российское возмездие было быстрым и за­служенным. В 1792 г. солдаты Екатерины II вторглись с тыла, со сторо­ны литовских магнатов, и произошел второй раздел. Польша потеряла % остававшейся территории в 1793 г., а численность ее населения сокра­тилась до 4 миллионов человек; на этот раз Россия приобрела львиную долю, присоединив всю оставшуюся Украину, в то время как Пруссия за­хватила Познань. Финал Речи Посполитой наступил через два года по­среди апокалипсического беспорядка и взрыва эпох и классов. В 1794 г. вспыхнуло национальное и либеральное восстание под руководством

Костюшко, ветерана Американской революции и гражданина Француз­ской республики. Под его знамена встала масса дворянства, несмотря на то что его программа включала освобождение крепостных крестьян и привлечение плебейских масс столицы, смешав сарматизм и якобин­ство в отчаянном пробуждении знати перед двойным вызовом чужого аб­солютизма на Востоке и буржуазной революции на Западе. Радикализм польского восстания 1794 г. вынес шляхетскому государству смертный приговор. Легитимистские дворы, которые окружали его, неожиданно увидели на Висле отдаленный отраженный блеск огней Сены. Террито­риальные амбиции трех соседних империй теперь получили идеологи­ческое обоснование в форме контрреволюционной миссии. После того как Костюшко нанес поражение прусскому нападению на Варшаву, для подавления восстания с русской армией был направлен Суворов. Пора­жение восстания стало концом польской независимости. В 1795 г. стра­на полностью исчезла в ходе третьего раздела.

Внутренние причины, по которым уникально анархичная и буйная знать, правившая Польшей, не смогла создать национальный абсолю­тизм, без сомнения, исследованы еще неполно; здесь были предложе­ны только некоторые элементы анализа³¹. Но судьба построенного ею феодального государства предоставляет исчерпывающее объяснение того факта, что абсолютизм был естественной и нормальной формой власти дворянского класса после позднего Средневековья. Поскольку как только связанная цепь частичных суверенитетов, которая состав­ляла средневековую политическую систему, была разрушена, знать по­теряла естественный источник объединения. Аристократия была тра­диционно разделена вертикальной иерархией рангов, которые находи­лись в структурном противоречии с горизонтальным распределением представительства, как это будет характерно для буржуазных полити­ческих систем. Поэтому внешний принцип единства был императивом сплавить их вместе; функцией абсолютизма как раз и было навязывание

3’ Иностранные политические титулы были с явной охотой приняты шляхтой, потому что они относительно не задевали экономических интересов дворян­ства как класса. С другой стороны, и это тоже очевидно, что дворянство столь долго терпело прогрессирующий упадок национальной независимости именно потому, что ранее оно не смогло создать собственное централизованное госу­дарство. Если бы польский абсолютизм существовал хоть в каком-то виде, раз­делы лишили бы знать ее позиций в государственной машине — столь важных и доходных повсюду в Европе; и реакция на перспективы завоевания прояви­лась бы гораздо раньше и жестче. Финальное изменение умов и целей после запоздалой попытки создать реформированную монархию в XVIII в. также нуждается в лучшем понимании, чтобы удовлетворительно объяснить истори­ческий опыт шляхты.

жесткого формального порядка извне. Отсюда — постоянные конфлик­ты между абсолютистскими правителями и их аристократией, которые, как мы видели, имели место повсюду в Европе. Эта напряженность была вписана в саму природу солидарных отношений между обеими сторо­нами, так как внутри дворянского класса не было присущего ему пред­ставительства интересов. Абсолютизм мог править только для аристо­кратии, оставаясь над ней. И только в Польше парадоксальный размер шляхты и формальное отсутствие в ней каких-либо титулов произвели на свет саморазрушительную карикатуру на представительную систе­му внутри аристократии. Несовместимость обеих была продемонстри­рована эксцентричным образом в liberum veto.В рамках такой системы не существовало причины, почему любой отдельный дворянин должен был бы отказаться от собственного суверенитета; провинциальные сей­мики могли быть распущены отдельным мелким дворянином, а сейм — делегатом от одного сеймика. Неформальная клиентела не могла обес­печить адекватную замену принципу единства. Неизбежными резуль­татами были анархия, слабость и аннексия. Соседние абсолютистские режимы в конечном итоге уничтожили дворянскую республику. Имен­но Монтескье написал эпитафию этому опыту за несколько лет до кон­ца: «Нет монархии—нет дворянства; нет дворянства—нет монархии».

5.