ЗОДЧЕСТВО ДРЕВНЕГО ПЕРЕЯСЛАВЛЯ XI-XII ВЕКОВ И ЕГО МЕСТО В ОБЩЕЙ КАРТИНЕ РАЗВИТИЯ ЗОДЧЕСТВА ДРЕВНЕЙ РУСИ

Олег Иоаннисян (Санкт-Петербург, Россия)

В статье рассматривается переяславльское зодчество ХІ-ХІІ вв. и его место в общей картине развития зодчества Древней Руси.

По активности строительства и количеству возведенных построек переяславльское зод­чество представляет собой одну из самых ярких страниц в истории древнерусского зодчества (рис.

Рис. 1. Памятники переяславского зодчества XI-XII вв. (по М.К. Каргеру и П.А. Раппопорту): 1 - церковь Архангела Михаила в Остерском городке; 2 - Спасская церковь-усыпальница;

3 - Михайловский собор; 4 - церковь на Советской ул.; 5 - церковь на пл. Воссоединения; 6 - церковь Андрея.

Строительство в Переяславе началось еще в конце XI века до перехода туда из Черни­гова Владимира Мономаха, то есть до 1094 года. Инициатором его стал переяславский епи­скоп, ставший впоследствии митрополитом, Ефрем [См. о нем: 35, с. 101; 77]. Однако в 80-х годах XI века этот чрезвычайно энергичный и деятельный митрополит фактически исполнял функцию не только церковного иерарха, но и фактического правителя Переяславля, посколь­ку его реальный властитель - Владимир Мономах - находился в это время вне своей «отчи­ны» в Чернигове [58, c.

Грандиозный Михайловский собор в Переяславле (рис. 1,3) не похож ни на одну из других древнерусских построек XI века. Несмотря на очень большие размеры, он имел толь­ко одну апсиду, его купол поддерживали четыре мощных квадратных в плане столба, гале­реи были отделены от наоса глухими стенами, которые только в окончаниях ветвей про­странственного креста открывались в наос тройными аркадами. С севера, юга и запада к храму примыкали притворы, а к восточной части северной галереи - небольшая бесстолпная капелла [42, с. 30-39] . Такая структура плана встречается в Византии, хотя не в Константи­нополе, а в провинции и, особенно, в Греции. Довольно близки к Михайловскому собору церковь Христиану в Трифилии и церковь св. Софии в Монемвасии [80, p. 109, 113]. В то же время, техника кладки «opus mixtum» со скрытым рядом для Греции не характерна (участки в несколько рядов такой кладки в Греции обязательно перемежались рядами гладко- тесанных квадров камня) [Ibid, p. 214-244] и выдает руку если не константинопольских, то уже киевских мастеров.

Столь же сложно определить характер происхождения мастеров Ефрема по «строению баньному». Сам характер этого сооружения, совершенно незнакомого на Руси, выдает руку византийского мастера.

С 90-х годов XI века строительство в Переяславе переходит уже под контроль самого Владимира Мономаха, утвердившегося на переяславском столе в 1094 году.

По всей видимости, строительство в Переяславле продолжается и в последующие деся­тилетия. Во всяком случае, об этом свидетельствуют раскопанные там остатки Воскресен­ской (Иоанновской) церкви [30, с. 22-30], которые, судя по архитектурным и строительно­техническим особенностям этого памятника, следует отнести к середине XII века [17, с. 169].

Среди памятников, руины которых еще в 1950-х годах были открыты в Переяславле [30, с. 5-30; 6, с. 112-116], выделяется группа храмов, которые интерпретировались исследо­вателями как храмы с необычной для древнерусского зодчества композицией и определялись как «бесстолпные» (церковь на Советской улице (рис. 1, 4) [30, с. 7-8; 64, с. 34])¹ или «двух- столпные» (Спасская церковь-усыпальница (рис. 1, 2) [30, с. 11-19; 64, с. 36-37], церковь Ан­дрея (рис. 1, 6) [64, с. 33-34], храм на площади Воссоединения (рис. 1, 5) [6, с. 112-116; 64, с. 35-36] в Переяславле и церковь Архангела Михаила в Остерском городке (рис. 1, 1) [34, с. 129-139; 39, с. 373-404; 64, с. 38]).

Характер кладки этих памятников выдает руку константинопольских или киевских мастеров, хотя план этих небольших бесстолпных или двухстолпных храмов довольно слож­но находит себе аналогии в столичной архитектуре Византии и совершенно не известен в Киеве, зато близок храмам Болгарии X века (Виница [36, с.

Вл.В. Седов заметил, что определение малых храмов Переяславля как «бесстолпных» или «двухстолпных» не совсем корректно и попытался показать, что на самом деле эти хра­мы принадлежат к типу «полувписанного креста», то есть были ярко выраженными кресто­вокупольными храмами с пониженными угловыми членениями [Там же, с. 16-17]. При этом Вл.В. Седов считает, что переяславльская церковь Спаса и церковь Архангела Михаила в Остерском городке представляют собой одноапсидный вариант этого типа, а церковь на площади Воссоединения - трехапсидный [Там же, с. 17] .

С отнесением Вл.В. Седовым Спасской церкви в Переяславле и церкви Архангела Ми­хаила в Остре к типу храмов с пониженными угловыми частями вряд ли можно согласиться. Для того, чтобы их можно было бы относить к этому типу, они должны были бы иметь обо­собленные угловые компартименты в интерьере, однако даже несмотря на степень сохранно­сти этих памятников, нетрудно заметить, что никаких следов существования внутренних стен, выделяющих такие компартимены, нет. Кладки этих зданий сохранились на уровне нижних частей стен (а восточная часть остерского храма практически на всю высоту), и это дает возможность увидеть, что какие-либо внутренние стены в них отсутствуют. Более того, не совсем верно вслед за Вл.В. Седовым определять эти храмы как одноапсидные - боковые апсиды у них есть, однако они вписаны в толщу отрезков восточной стены по бокам от цен­тральной апсиды и представляют собой ниши, не представляющие собой самостоятельных объемов, которые в общей пространственной композиции здания могли бы быть понижен­ными по отношению к наосу. Еще менее можно согласиться с Вл.В. Седовым в отнесении к

крестовокупольному типу церкви на Советской улице - ее однонефно-бесстолпная структу­ра, не предполагающая пониженности угловых частей, очевидна.

В то же время, следует согласиться с интерпретацией Вл.В. Седовым церкви на площа­ди Воссоединения как храма с пониженными угловыми компартиментами, то есть с отчетли­во выраженной в объеме здания крестовокупольной композицией. Об этом говорят отрезки ленточных фундаментов, соединяющие окончания межапсидных стен с востока и столбы с запада с периметральными стенами. Особенно показательны западные отрезки фундаментов, которые отходят от столбов не только к боковым стенам здания - северной и южной - но и к западной стене, выделяя таким образом отчетливо читаемые угловые компартименты. В от­личие от Спасской церкви и храма в Остре, церковь на площади Воссоединения сохранилась только на уровне фундаментов. Поэтому можно было бы возразить предположению о том, что указанным отрезкам ленточных фундаментов выше его обреза отвечали наземные стены, и интерпретировать эти фундаментные ленты как своего рода стягивающие конструкции, ха­рактерные для киевского зодчества X - начала XII века, однако направление этих лент явно свидетельствует о том, что они являются не простыми стяжками, связывающими столбы со стенами, а фундаментами наземных стен. Если бы назначение этих отрезков ленточных фун­даментов сводилось бы просто к стягиванию отдельно стоящих столбов со стенами на уров­не фундамента, то они либо продолжались бы и дальше в восточном направлении от столбов, связывая столбы и с межапсидными стенами, западные отрезки которых должны были таким образом выполнять роль восточной пары подкупольных столбов, либо вполне достаточно было бы только поперечных сплошных лент на линии столбов, соединяющих последние с боковыми периметральными стенами (как в соборе Зарубского монастыря в Киевской земле [См.: 29, с. 44-60; 64, табл. 4, № 41]) или продольных лент, идущих по линиям столбов от за­падной стены к межапсидным стенам, как это обычно делалось в памятниках галицкого зод­чества первой половины XII века [См.: 18, с. 36; 22, с. 106, 170, илл. 2; 20, с. 42].

Явное выделение ленточными фундаментами угловых частей церкви на площади Вос­соединения недвусмысленно свидетельствует о том, что отрезки фундаментных лент, отхо­дящие от западных столбов храма, и соединяющие эти столбы, как с западной, так и с боко­выми стенами, несли на себе наземную часть кладки, образующую угловые камеры в интерь­ере, и образуемые этими фундаментными лентами компартименты отвечают таким же ком- партиментам в объемно-пространственной структуре.

По всей видимости, к этому же типу принадлежал и еще один переяславльский памят­ник - церковь Андрея, построенная еще митрополитом Ефремом и интерпретированная П.А. Раппопортом как «бесстолпная» [64, с. 33-34]. Правда, несколько более усложненная схема плана ее фундаментов свидетельствует о том, что она представляла иной вариант того же типа. Очевидно, несхожесть плана ее фундаментов с планом фундаментов церкви на площади Воссоединения привела к тому, что Вл.В. Седов не включил ее в группу переяс- лавльских храмов с крестообразной объемно-пространственной композицией.

Какие же мастера обеспечивали строительную деятельность митрополита Ефрема и Владимира Мономаха в Переяславле, где уже с конца XI века сложилась первая на Руси по­сле Киева самостоятельная архитектурная школа?

Для того, чтобы определить откуда могли появиться мастера у переяславльского ми­трополита Ефрема, следует, прежде всего, обратить внимание на его личность. До 1061 года он занимал одну из высших придворных должностей при князе Изяславе Ярославиче, а затем принял постриг в Киево-Печерском монастыре [52, с. 214-215], откуда уже в 1062 году был отправлен в Константинополь. Там он пробыл более 10 лет, живя иноком в Студийском мо­настыре, но при этом, не порывая связи со своей киевской обителью. Именно он перевел и переслал в Киев устав Студийского монастыря [48, с. 24-28], который с этого времени был принят в Печерском монастыре, а затем стал каноническим на Руси. В Киев он вернулся только в 1078 году и уже оттуда был поставлен на епископскую кафедру в Переяславль, по­лучив вскоре и сан титулярного митрополита [53, c. 106]. По сведениям Густынской летопи­си [57, с. 278] и В.Н. Татищева [74, c. 103], в 1090 году он становится и митрополитом киев­ским и возглавляет киевскую митрополию до своей смерти в 1097 году. По предположению Д. Юзефовича, уже став киевским митрополитом, он сохранил за собой и управление пере- яславльской кафедрой [79, c. 41-50]. Таким образом, в руках Ефрема были сосредоточены огромные возможности в выборе и получении мастеров. Он был теснейшим образом связан и с Константинополем, и с другими областями восточно-христианского мира, и с Киево­Печерским монастырем. Начиная свою строительную деятельность в Переяславле, он по всей видимости получил в свое распоряжение греческого зодчего, но артель каменщиков могла быть получена им, как в Константинополе, так и в Киеве. Причем даже если он и не был киевским митрополитом, как считает А.В. Поппэ, он и в таком случае, мог получить мастеров из Киева, но в таком случае это должны были быть не княжеские мастера, а масте­ра, подчинявшиеся Киево-Печерскому монастырю, с которым у него были теснейшие связи на протяжении всей его духовной карьеры.

После того, как переяславским князем в 1094 году становится перешедший туда из Чернигова Владимир Мономах [58, c. 138], по предположению П.А. Раппопорта, там оказы­вается и переведенная им из Чернигова, работавшая на него артель строителей, возведшая до этого черниговский храм-усыпальницу [62, c. 201]. По-видимому, в ее основу также легла какая-то группа строителей из Константинополя. Таким образом, на рубеже XI и XII веков в Переяславле сложилась мощная строительная организация, сочетавшая в себе традиции ар­хитектуры Константинополя, Балкан (Греция, Болгария) и Киева.

До середины XII века связь переяславского зодчества со строительством в других древ­нерусских центрах также не прерывается. Прежде всего, это обеспечивается тем, что Переяс­лавль был неразрывно связан с Киевом, а тот, в свою очередь, вплоть до середины XII века так или иначе вступал в теснейшие архитектурные контакты с другими центрами Древней Руси. Так, в первой трети XII столетия, именно киевское зодчество послужило источником форм новгородской архитектуры, а новгородские строители, наоборот с 1130-х годов в годы княжения в Новгороде Мстислава Владимировича и Всеволода Мстиславича, сохранявших за собой и переяславльский престол, оказывались в Киеве, откуда попадали в Переяславль. Так случилось в 1130-х годах, когда в Переяславле строится церковь, известная под названи­ем Воскресенская (рис. 2, 3), но на самом деле, посвященная Иоанну Предтечи, в архитек­турных формах которой проявились особенности, сложившиеся в первой трети XII века в зодчестве Новгорода (Рождественский собор Антониева монастыря (рис. 2, 1) и, возможно, церкви Успения на Торгу и Ивана на Опоках) и Пскова (собор Иоанновского монастыря (рис. 2, 2) [19, с. 41-47]. В то же время, в переяславском зодчестве появляются и некоторые формы, и технические приемы, обязанные своим происхождением архитектуре Чернигова (полуколонны бесстолпной Успенской церкви, порядовая кладка Воскресенской (Иоаннов- ской) церкви), но пришедшие туда, скорее всего, не непосредственно из Чернигова, а из Кие­ва [17, с. 169-174]. Явное сочетание традиций Переяславля (архитектурные формы здания), Киева (характер кладки) и Чернигова (характер плинфы) мы видим в Остерской Божнице¹ *.

Рис. 2. Эволюция шестистолпного храма с восьмигранными столбами древнерусском зодчестве первой трети XII века:

1 - Новгород. Рождественский собор Антониева монастыря (по М.К. Каргеру);

2 - Псков. Собор Иоанновского монастыря (по С.П. Михайлову);

3 - Переяславль. Воскресенская (Иоанновская) церковь (по М.К. Каргеру).

На этом памятнике следует остановиться немного подробнее. Церковь Архангела Ми­хаила в Остре (Остерская или «Юрьева» божница) (рис. 1, 1) является одним из ярких при­меров переяславско-киевско-черниговского архитектурного взаимодействия. Этот памятник, также принадлежит к типу «полувписанного креста», однако к несколько иному его варианту [34, с. 129-139; 39, 373-404; 64, с. 38]. Точное время возникновения церкви неизвестно. В ле­тописи этот храм упоминается под 1152 годом как уже существующий [56, стб. 446]. Тради­ция прочно связывает его с именем Юрия Долгорукого: в различных письменных источни­ках и в устном предании, несмотря на свое посвящение архангелу Михаилу, он назывался «Юрьевой Божницей». В таком случае церковь в Остерском Городке должна была быть воз­ведена в то время, когда он находился во владении Юрия Долгорукого, то есть между 1120 и 1152 годами. Именно так и датировал ее М. Константинович. Н.Е. Макаренко также присое­динился к этой датировке, не исключая, однако, возможности, что храм мог быть построен и ранее, но не раньше первого упоминания о Городке «на Востре» в летописи, то есть 1098 го­да, предложив считать хронологические рамки времени возникновения церкви в пределах между 1098 и 1152 годом [39, с. 303]. Однако впоследствии и он сузил датировку церкви до хронологического рубежа между 1120 и 1152 годами [38, с. 206]. Против такой датировки выступил М.К. Каргер. Основываясь на том, что стены церкви Архангела Михаила сложены в технике «opus mixtum» со скрытым рядом, он отверг возможность датировки памятника серединой XII века и настаивал на его датировке рубежом XI и XII столетий [30, c. 19-20]. Столь решительное отрицание возможности датировки «Остерской Божницы» серединой XII века, на наш взгляд, чересчур категорично. М.К. Каргер сам же указывал на то, что клад­ка «opus mixtum» со скрытым рядом доживает в киевском зодчестве до конца первой трети XII столетия [Там же, с. 19], но и без этого у нас есть основания считать возможной датиров­ку, предлагавшуюся ранее М. Константиновичем и Н.Е. Макаренко.

Е.Н. Торшин отмечает, что в Остерской Божнице сочетаются признаки нескольких строительных традиций Древней Руси - киевской (техника кладки), черниговской (формат и характер формовки кирпича) и переяславльской (архитектурный тип и формы здания). При­мер Воскресенской (Иоанновской) церкви в Переяславле и церкви Успения на Подоле (Бого­родицы Пирогощи) в Киеве убедительно показывает, что именно для 1130-1140 годов для зодчества Южной Руси характерно сочетание в одной постройке традиций, характерных для разных строительных центров Руси [17, с. 165-177]. Такая ситуация свидетельствует о том, что именно в это время там происходит замена старой киевской традиции на складывающие­ся местные. По всей видимости, заказчикам в это время приходилось использовать смешан­ные артели, что и приводило к совмещению традиций. Не свидетельствует ли то обстоятель­ство, что в Остерской (Юрьевой) Божнице мы также сталкиваемся с сочетанием нескольких традиций о том, что возводя ее, Юрий Долгорукий не мог воспользоваться услугами артели, работавшей в русле какой-то уже устоявшейся традиции - старой киевской, новой чернигов­ской или переяславльской - и вынужден был сформировать артель, в которую вошли зодчий из Переяславля, плинфотворители из Чернигова и каменщики из Киева. Причем и плинфо­творители, и каменщики могли придти в Остерский городок и из Переяславля, где уже до этого, при строительстве Воскресенской (Иоанновской) церкви, работали мастера и из Киева, и из Чернигова, хотя в обратном сочетании: в Воскресенской церкви традиция киевского и местного переяславльского плинфотворения сочетается с черниговским типом кладки и нов­городско-псковско-киевским типом церковного здания [19, с. 41-47].

Однако переяславское зодчество выступало не только в роли воспринимающей сторо­ны, аккумулируя в себе элементы и особенности других школ зодчества Древней Руси, но и само оказало воздействие на развитие архитектуры других древнерусских центров.

Так, уже на самом рубеже XI и XII веков следы воздействия переяславльской архитек­туры мы можем увидеть в первой монументальной постройке Северо-Восточной Руси Мо- номаховом (Успенском) соборе в Суздале¹. Исследования последних лет показали, что этот храм представлял собой не шестистолпный собор, как это представлялось ранее [См.: 15, с. 42-49; а также статью П.Л. Зыкова в этом сборнике], а четырехстолпный с отчет­ливо выраженным нартексом, в состав которого входила лестничная башня, встроенная в его северо-восточный угол, а западная пара подкупольных столбов соединялась с боковыми сте­нами сплошными стенами, в которых, по всей видимости, были устроены арочные проемы (рис. 3; 4, 1) . Таким образом, здесь мы опять сталкиваемся с возникшим в Византии и хоро- шо усвоенным в Переяславле типом крестовокупольного храма с ярко выраженным объемом центрального пространственного креста. Однако в Суздале этот тип предстает в неожидан­ном виде, необычном ни для Византии, ни для Болгарии, ни для Переяславля. Во-первых, все храмы такого типа, как в Византии, так и в Переяславле, были небольшими компактными зданиями, в которых подобную композицию было сравнительно легко воплотить, в то время как в Суздале перед зодчими, решившими использовать этот тип храма, стояла невиданная до сих пор задача - построить огромный собор, который должен был стать символом утвер­ждения христианства и княжеской власти в Северо-Восточной Руси. Только подкупольное пространство этого храма, сторона которого достигает 8,6 м, почти равно габаритным разме­рам храмов такого типа. По всей видимости, именно это привело к использованию совер­шенно необычных по своей мощности фундаментов, ширина платформы которых превышает 2 м. Однако и эти мощные фундаменты, по-видимому, не смогли обеспечить достаточной устойчивости конструкций здания, и уже в самом конце XII века собор подвергся ремонту, а в 1220-х годах был разобран и сменен новым зданием.

Рис. 3. Суздаль. Мономахов (Успенский) собор.

План по материалам исследований 1996-2001 гг. Реконструкция П.Л. Зыкова.

Вторая особенность суздальского Мономахова (Успенского) собора состояла в том, что к необычному по своим грандиозным размерам храму с композицией объемно­пространственного креста с запада примыкал еще и нартекс, в северную часть которого была вписана лестничная башня. Это еще больше усложняло объемно-пространственную компо­зицию здания, делая его совершенно непохожей на все остальные храмы такого типа, но приближало к храмам типа вписанного креста с нартексом, подобным Успенскому собору Киево-Печерского монастыря.

Рис. 4.: 1 - Псков. Спасо-Преображенский собор Мирожского монастыря. Интерьер;

2 - Суздаль. Мономахов (Успенский) собор. Интерьер. Реконструкция П.Л. Зыкова.

Таким образом на сложение композиции Суздальского собора оказали воздействие два прототипа: какой-то из византийских (а, скорее всего, переяславских) храмов, принадлежа­щих к типу храмов в форме объемно-пространственного креста, и Успенский собор Киево­Печерского монастыря. То, что заимствованный из арсенала византийской архитектуры и принятый в Переяславле тип храма с композицией объемно-пространственного креста лег в основу композиции Суздальского собора несмотря на необычные для храмов такого типа га­бариты, не должно вызывать удивления. Для этого следует вспомнить, по чьей инициативе он был построен - непосредственными инициаторами его строительства были Владимир Мономах, долгое время бывший переяславским князем, и его ближайший сподвижник пере­яславский митрополит Ефрем [10, с. 31]. По всей видимости именно Ефрему и принадлежала идея придать главному храму Северо-Восточной Руси хорошо знакомую ему и по Византии, и по Переяславлю архитектурную форму. С другой стороны, ориентация Суздальского собо­ра еще на один образец - Успенский собор Печерского монастыря в Киеве - также, скорее всего, была вызвана архитектурными и идеологическими предпочтениями именно Ефрема.

Суздальский Мономахов (Успенский) собор стал, таким образом, своеобразным архи­тектурным экспериментом, в результате которого появился совершенно необычный для ар­хитектуры Христианского мира этой эпохи храм, в котором сочетались традиции, с одной стороны, восходящие к архитектуре Византии и Переяславля, а с другой - к уже сложив­шимся в зодчестве Киева XI века формам. Судя по строительно-техническим особенностям, Суздальский собор был возведен строителями из Киева, однако его архитектурные формы говорят в пользу того, что руководил ими зодчий из Переяславля.

Этот эксперимент так и остался воплощенным лишь в одном здании и дальнейшего развития в зодчестве Древней Руси не получил. Уже следующие постройки киевских масте­ров, работавших над созданием Суздальского собора, довольно точно используют заложен­ную в нем плановую структуру, в то же время, заметно упрощая ее. Особенно наглядно это видно на примере собора Михайловского Златоверхого монастыря в Киеве, плановая струк- 182

тура которого почти точно повторяет плановую структуру Суздальского собора, но уже без использования стен, отделяющих угловые компратименты. Таким образом, плановая и объ­емно-пространственная схема Михайловского собора отказывается от использования эле­ментов, заимствованных из переяславльского зодчества, и возвращается к композиционному решению, характерному для киевского зодчества второй половины XI века.

Если Суздальский собор так и остался своего рода архитектурным экспериментом, и применение опыта переяславского зодчества в его композиции не оказало в дальнейшем воз­действия ни на архитектуру Киева, ни на зодчество Северо-Восточной Руси, то по-иному сло­жилась ситуация с использованием переяславского опыта в Северо-Западной Руси. В середине XII века во Пскове был возведен Спасо-Преображенский собор Мирожского монастыря (рис. 5) [3, с. 3-32; 71, с. 24-27, 209-211; 44, с. 77-94; 60, с. 74; 64, с. 80-81; 33, с. 41-56; 67].

Рис. 5. Псков. Спасо-Преображенский собор Мирожского монастыря.

План (по Г.В. Алферовой).

Собор этот представляет собой сооружение, не имеющее себе аналогий во всем пред­шествующем развитии новгородско-псковского зодчества. Храм не имеет нартекса, и его план приближается к четырехстолпному, хотя на самом деле у него только два подкуполь­ных столба, расположенных на западной стороне подкупольного квадрата, в то время как роль восточных столбов выполняют стены, отделяющие основной объем храма от его боко­вых апсид. По сути дела, западные столбы также являются участками стен, отделяющими пространство наоса от угловых ячеек боковых нефов и прорезанными арочными проемами проходов в них. Поэтому столбы приобретают необычную Г-образную форму, при которой уступ обращен в сторону угловых членений боковых нефов. Последние, таким образом, из участков нефов превращаются в самостоятельные изолированные помещения.

Учитывая, что и угловые восточные компартименты здания (северная и южная апсиды) также отделены от наоса стенами, интерьер основного пространства храма приобретает ярко выраженные признаки крестообразного объема, свойственного византийской архитектуре XII века (рис. 4, 2). Ничего подобного в новгородской архитектуре до этого еще не было.

Снаружи о крестообразном объеме говорят лишь пониженные объемы боковых апсид и завершающиеся двухуступчатой аркой ниши, расположенные на западных отрезках боковых стен и на боковых отрезках западной стены. Сам по себе прием устройства таких ниш не яв­ляется чем-то необычным для памятников древнерусского зодчества эпохи Киевской Руси. Такие ниши обычно отмечали закомарное завершение фасадных прясел и находились в са­мых верхних частях стен. В Мирожском же соборе арки этих ниш находятся значительно ниже завершения западных отрезков стен и по своему расположению отвечают высоте боко­вых апсид и западных угловых камер в интерьере. Таким образом, эти арки, по сути дела, яв­ляются закомарами пониженных угловых членений храма.

В то же время, внутри здания над помещениями, расположенными в этих членениях, размещается второй ярус угловых камер, а в пространстве западного рукава подкупольного креста между ними устроены хоры, выполненные в виде деревянного настила с ограждени­ем. Учитывая, что высота этих камер соответствует высоте объема ветвей пространственного креста, образующего наос собора, здание в целом имеет кубическую форму с пониженными восточными угловыми частями и большим куполом на широком барабане. Необычность композиции Спасо-Мирожского собора заключается в том, что его боковые апсиды очень сильно (на ½ высоты) понижены по отношению к остальному объему здания, а ниши зако­мар западных угловых камер выявлены только у камер первого яруса, а не в завершении пря­сел, как это должно было бы быть.

Подробные натурные исследования памятника были проведены в 1947-1948 году Г.В. Алферовой. Результаты этих подробных исследований и предложенная Г.В. Алферовой реконструкция собора, опубликованные в 1958 году [3, с. 3-32], и стали той базой, на которую до сих пор опирается большинство исследователей памятника [Там же, с. 14-15, рис. 18, 19].

Новые исследования собора были проведены в конце 1970-х - начале 1980-х годов Г.М. Штендером и М.И. Мильчиком при участии О.Г. Гусевой. Их результаты, во многом уточнившие выводы предшествующих исследователей, были опубликованы в 1988 году [44, с. 77-94].

Исследования Г.М. Штендера и М.И. Мильчика не только подтвердили выводы всех предыдущих исследователей о том, что Спасо-Мирожский собор принадлежит к классиче­скому варианту крестовокупольного храма с основным крестообразным объемом и пони­женными угловыми членениями, но лишний раз доказали правоту вывода Г.В. Алферовой о том, что надстройка западных угловых камер произошла еще в пределах домонгольского времени.

Г.М. Штендеру и М.И. Мильчику удалось сделать убедительный вывод о том, что храм, изначально задуманный и возведенный как крестовокупольный (рис. 6, 1), практически сразу же после окончания его строительства по первоначальному замыслу был превращен в куби­ческий (рис. 6, 2) [Там же]. Таким образом изменение крестообразного объема здания на ку­бический - это не следствие последующей (пусть и весьма близкой по времени) перестройки храма, а «результат изменения первоначального замысла в процессе строительства» [Там же]. По всей видимости, причиной этого изменения стало осознание создателями зда­ния плохой функциональной приспособленности византийско-балканского типа крестовоку­польного здания с пониженными по отношению к основному крестообразному объему угло­выми членениями к условиям климата Северо-Западной Руси. Перекрытые по закомарам по­ниженные угловые компартименты в условиях холодных и снежных зим, служили бы источ­ником постоянного увлажнения рукавов основного крестообразного объема, а пазухи в углах этого покрытия неизбежно приводили бы к постоянным протечкам в местах сопряжения по­ниженных угловых камер с основным объемом. Чтобы избежать этого, создатели собора и приняли решение поднять уровень западных угловых членений до высоты основного объема.

В крестообразном виде объем собора, хоть и был практически возведен, но фактически самостоятельно так и не существовал, так как был превращен в кубический сразу же после завершения строительства крестообразного. Снаружи здания о его предполагавшемся кре­стообразном объеме теперь говорят лишь пониженные объемы боковых апсид и необычная для древнерусского зодчества композиция западных прясел боковых стен здания, при кото­рой арочными нишами выделена лишь нижняя часть этих членений фасада, в то время как верхняя таких ниш не имеет и даже зрительно воспринимается как надстроенная.

На протяжении более чем полуторастолетней истории изучения памятника ни у кого из его исследователей не вызывало сомнения то обстоятельство, что изначально Спасо- Мирожский собор был задуман и возводился как классический для византийско-балканской архитектуры ярко-выраженный крестовокупольный храм, и только после надстройки запад­ных угловых камер до уровня высоты рукавов основного объема, превратился в более тради­ционный для русского зодчества кубический храм типа вписанного креста, хотя изначальная крестообразная структура его объема и после надстройки угловых западных ячеек ясно про­должает читаться в пространстве его интерьера.

Рис. 6. Псков. Спасо-Преображенский собор Мирожского монастыря:

1 - Реконструкция первоначального замысла и первого этапа строительства;

2 - Собор после надстройки западных угловых камер (Реконструкция Г.М. Штендера и М.И. Мильчика).

Изначальная крестообразность объема собора безоговорочно признавалась всеми его исследователями, что и нашло свое отражение в предлагавшихся ими реконструкциях его первоначального облика (см. реконструкции, выполненные А.М. Павлиновым [47, с. 35, рис. 17], В.В. Сусловым [72, с. 7; См. также: 2, с. 28; 73, с. 39-44], Г.В. Алферовой [3, рис. 18­19, 21], Ю.П. Спегальским [71, с. 27], Г.М. Штендером и М.И. Мильчиком [44, с. 78]). Столь же безоговорочно признавалось всеми исследователями памятника, что столь необычная для древнерусского зодчества форма здания появилась в результате прямого воздействия на его создателей византийского зодчества, где тип крестовокупольного храма в виде ярко выра­женного пространственного креста в средневизантийскую эпоху (IX-XII века) был едва ли не основным типом церковного здания.

Практически все исследователи, занимавшиеся этим памятником, указывали на то, что его изначальная крестообразная композиция не имеет ни аналогий, ни корней ни в новгород­ском, ни вообще в древнерусском зодчестве, а ее истоки лежат в византийской архитектуре [47, с. 36; 9, с. 312; 3, с. 22-25; 71, с. 24; 40, с. 651; 69, с. 39-44; 60, с. 74; 63, с. 189; 59, с. 143; 33, с. 44, 53-54; 67, с. 6]. Практически никто из них не сомневался в том, что создателями Мирожского собора были мастера-строители новгородской княжеской артели, о чем недву­смысленно свидетельствует характерная новгородская кладка из плинфы и известнякового плитняка, но работавшие под руководством какого-то греческого (или вообще византийско­го) мастера. Наиболее показательны в этом плане определения авторства собора, данные П.А. Раппопортом, прямо писавшего, что строительством этого храма «руководил не рус­ский, а византийский зодчий» [24, c. 26]¹, или: «Во Пскове в 40-х годах XII в. по заказу нов­городского епископа Нифонта византийский мастер руководил строительством собора Ми- рожского монастыря, о чем свидетельствует четко выраженная крестообразная композиция, совершенно не применявшаяся на Руси, но типичная для провинциального византийского зодчества» [63, с. 189]. О том, что специально для Нифонта мог быть прислан византийский зодчий писали и Г.М. Штендер, и М.И. Мильчик [44, c. 93].

Столь же единодушны были исследователи и в том, что решающая роль в выборе от­кровенно византийского типа храма принадлежала провизантийски настроенному архиепи­скопу Нифонту, пользовавшемуся прямой поддержкой константинопольского патриарха. Об этом писали Г.В. Алферова [3, c. 23-24], Н.Н. Воронин [9, c. 312], М.Н. Соболева [69, c. 40], П.Н. Максимов [40, c. 651] , А.И. Комеч [33, c. 45], М.И. Мильчик и Г.М. Штендер [44, c. 93].

В то же время, исследователям не удавалось определить конкретный источник проис­хождения византийских форм псковского храма, а, следовательно, и место, откуда в Пскове появился зодчий, возведший вместе с новгородскими мастерами-строителями Спасо­Преображенский собор. Чаще всего в качестве возможных прототипов этого здания называ­лись памятники византийской провинции (Греции, Малой Азии и Крыма), Балкан (Сербии и Болгарии) и Кавказа (Грузии, Армении, Северного Кавказа) [45, с. 88-89; 9, с. 312; 3, с. 23; 7, с. 27-28; 44, с. 93]. А.И. Комеч считал возможным добавить к этому кругу аналогий и сто­личные константинопольские памятники - церковь Георгия в Манганах, Гюль Джами и Ка- лендер Джами [33, c. 54]. Наиболее подробно вопрос о возможных византийских прототипах Мирожского собора разработан Вл.В. Седовым [68, c. 3-29]. В то же время, круг аналогий, приводимых исследователями, настолько широк как в географическом, так и в хронологиче­ском диапазоне, что, опираясь на них, определить возможный источник происхождения не­обычной для новгородско-псковского (и вообще древнерусского зодчества) крестово­купольной композиции Спасо-Мирожского собора в Пскове практически невозможно. Есте­ственно, что это не дает возможности выяснить и происхождение зодчего, руководившего новгородскими мастерами при возведении Нифонтом собора в Пскове. А.И. Комеч совер­шенно справедливо заметил по этому поводу, что «подобные аналогии касаются лишь типа здания и могут быть расширены присоединением образцов едва ли не всей территории ви­зантийского искусства, они оказываются поэтому неконкретными и малосодержательными» [33, c. 44-45].

Однако, еще Н.И. Брунов высказал предположение о том, что непосредственным ис­точником происхождения форм псковского собора могло быть зодчество и тех областей Древней Руси, которые в своем историческом и художественном развитии тесным образом были связаны с Византией [7, c. 27]. Вл.В. Седов поддержал весьма плодотворную идею Н.И. Брунова, согласно которой композиция Спасо-Мирожского собора возникла не в ре­зультате непосредственного воздействия византийской архитектуры на зодчество Новгорода и Пскова, а под влиянием архитектуры какого-то другого центра, который еще до строитель­ства Нифонта испытал на себе воздействие византийской архитектуры и уже сам послужил своего рода архитектурным посредником, промежуточной ступенью, между византийскими памятниками и Спасо-Мирожским собором во Пскове. В качестве такого центра-посредника Вл.В. Седов предлагает рассматривать Переяславль [68, с. 14-15].

В связи с этим вновь вернемся к переяславскому зодчеству и обратимся к церкви на площади Воссоединения. Именно этот памятник, по мнению Вл.В. Седова, и представляет собой прототип Спасо-Мирожского собора во Пскове [Там же, с. 17].

Выше мы уже отмечали, что следует согласиться с интерпретацией Вл.В. Седовым церкви на площади Воссоединения в Переяславле как храма с пониженными угловыми ком- партиментами, то есть с отчетливо выраженной в объеме здания крестовокупольной компо­зицией.

Указывая на возможный источник пространственно выраженной крестовокупольной композиции в архитектуре Переяславля, Вл.В. Седов совершенно справедливо связал ее по­явление там с грекофильскими настроениями и византийскими связями переяславльского титулярного митрополита Ефрема, при котором в Переяславле развернулось активное строи­тельство [Там же, с. 14-15]. Еще ранее М.В. Малевская, П.А. Раппопорт прямо высказыва­лись о том, что, начиная строительство в Переяславле, Ефрем привез или вызвал мастеров из Византии [42, с. 36-37; 60, с. 46-47]. Вл.В. Седов, определяя непосредственный источник происхождения переяславльских мастеров, более осторожен [68, с. 17]. Вслед за А.И. Комечем, он не исключает и их болгарское происхождение [31, с. 290-291; 68, с. 17], отмечая, впрочем, что болгарские постройки, приводимые А.И. Комечем в качестве бли­жайших аналогий переяславльским храмам, во-первых, сами посебе теснейшим образом свя­заны с византийским (константинопольским) строительством [68, с. 15], а, во-вторых, могли быть построены не в IX-X веках, как считают болгарские исследователи, а позднее - в XI ве­ке, когда Болгария находилась уже под византийским владычеством [Там же, с. 17]. Поэто­му, определяя происхождение переяславльских строителей Ефрема, Вл.В. Седов считает, что более вероятным «является малоазиатское происхождение мастеров, что подкрепляется тем, что Ефрем был в Византии как раз в тот момент, когда усиливающееся давление турок- сельджуков и захват ими Киликии и Ликаонии в 1071-1072 гг. могли заставить мастеров бе­жать в Константинополь, откуда Переяславский митрополит вывез их на Русь» [Там же]. С этим предположением Вл.В. Седова трудно не согласиться.

Справедливо мнение исследователя и о том, что Ефрем и его строители превратили Пе­реяславль в своеобразную «выставку архитектурных типов», некий «архитектурный салон» византийской архитектуры на Руси [Там же, с. 18]. Поэтому, когда спустя полстолетия после строительства Ефрема начинавший свою строительную программу новгородский архиепи­скоп Нифонт выбирал тип для первой своей самостоятельной постройки, возведенной без участия княжеского заказа, он обратился не непосредственно к Византии, а к наследию сво­его русского предшественника и избрал за образец для своей псковской постройки один из переяславльских храмов.

Есть несколько причин, по которым высказанное Вл.В. Седовым предположение о пе- реяславльском зодчестве как источнике происхождения композиции Спасо-Мирожского со­бора во Пскове следует признать весьма плодотворным и заслуживающим внимания.

Во-первых, это может быть объяснено сходством религиозно-политических устремле­ний, да и самой биографии, двух иерархов русской церкви - Ефрема и Нифонта. И тот, и другой не только были идеологически сориентированы на Византию, но и самым тесным об­разом непосредственно связаны с ней. Ефрем долгие годы - с 1050 по 1070 - провел в Кон­стантинополе и, возвратясь на Русь, сохранил с византийской церковью теснейшие связи. Его прямая церковная ориентация на Византию, в частности, выразилась в том, что он един­ственный среди русских епископов того времени получил из Константинополя сан титуляр­ного митрополита, что ставило его в особое положение среди русских иерархов. Нифонт, живший уже в другое время, и в других условиях, когда церковная зависимость от Византии начала оспариваться светской княжеской властью, последовательно проводил прогреческую церковную политику, отказался признать поставленного без утверждения константинополь­ским патриархом митрополита Клима Смолятича, за что, единственным среди русских ие­рархов, был удостоен патриархом Константином Музалоном сана архиепископа, что, также как в свое время Ефрема, ставило его в особое положение среди других высших иерархов Руси - ведь будучи архиепископом он подчинялся не киевскому митрополиту (которого он, к тому же, не признавал), а непосредственно константинопольскому патриарху. И Ефрем, и Нифонт начинали как постриженики Киево-Печерского монастыря, связь которого с Визан­тией была традиционной и постоянной. Правда, в отличие от Ефрема, который в течение долгих лет прожил в Константинополе, мы не располагаем сведениями о том, бывал ли в Ви­зантии Нифонт. Во всяком случае, подробная хронология жизни владыки с момента его по­ставления на новгородскую кафедру в 1130 году, составленная на основании сведений пись­менных источников М.И. Мильчиком и Г.М. Штендером [44, с. 84-87], не упоминает о таких поездках. Более того, насыщенная событиями внутрирусской жизни деятельность Нифонта в это время (с 1130 по 1156 год) не оставляет места для таких поездок. Впрочем, нельзя ис­ключать того, что паломнические поездки в Византию могли быть совершены им еще до 1130 года, в бытность его монахом Киево-Печерского монастыря. Возможность совершения таких паломничеств Нифонта в Святую Землю и Константинополь предполагал еще Е.Е. Голубинский [12, с. 306-307, прим. 4]. Но, даже если таких поездок и не было, Нифонт был блестяще осведомлен в вопросах византийского гражданского и церковного права, о чем он сам писал в своем послании к игумену новгородского Юрьева монастыря Кирику, сооб­щая тому, что ему хорошо известны обычаи «по всей гречестеи земли и области» [66, с. 29]. Известно, что Нифонт состоял в переписке с константинопольским патриархом Николаем Музалоном, в которой патриарх, обращаясь к Нифонту, называл его «сыном и сослужебни- ком» [70, с. 85].

Учитывая тесные (хотя, судя по всему, и заочные) отношения Нифонта с патриархом Николаем Музалоном и его прямое подчинение константинопольскому патриарху, М.И. Мильчик, Г.М. Штендер и выдвигали свое предположение о «присылке к Нифонту ви­зантийского зодчего и живописцев» [44, c. 93]. Не исключал прямого участия византийского зодчего и П.А. Раппопорт, писавший о том, что композиция Мирожского собора свидетель­ствует о том, что его созданием «руководил не русский, а византийский мастер, очевидно приглашенный епископом Нифонтом» [60, c. 74]. Однако, наиболее вероятным нам все же представляется точка зрения Вл.В. Седова, что этого зодчего Нифонт все же получил не из Византии, а из Переяславля.

В выборе переяславльского зодчего и византийского типа храма существенную роль могло сыграть то обстоятельство, что Нифонт наверняка был хорошо осведомлен о деятель­ности переяславльского митрополита Ефрема, выходца из той же Киево-Печерской обители, что и он сам. Нифонту должны были быть известны и обстоятельства тесных отношений Еф­рема с константинопольским патриаршим престолом, которые он сам, по сути дела, во мно­гом повторял. По-видимому, это и явилось для Нифонта одной из основных побудительных причин его обращения не только к традиции византийского храмостроительства, но и к опы­ту иерарха, которого он не мог не считать своим духовным предшественником - Ефрема Пе- реяславльского.

Вторая причина, по которой мы разделяем точку зрения Вл.В. Седова о переяславль- ских истоках композиции Спасо-Мирожского собора во Пскове, заключается в том, что Ни­фонт на протяжении всей своей жизни сохранял теснейшие связи с Южной Русью. Начав свою деятельность монахом Киево-Печерского монастыря, Нифонт, уже став новгородским епископом, а затем и архиепископом, продолжал неоднократно бывать в южнорусских зем­лях. Так, в 1135 году ездил в Киев мирить киевского князя Всеволода Мстиславича (который одновременно был и князем новгородским) с черниговским князем Всеволодом Ольговичем [46, с. 23-24]; в 1140 году, во время изгнания очередного князя из Новгорода, Нифонт был послан новгородцами в Киев для приглашения нового князя («по князи») [76, с. 27]; в 1147 году он участвовал в Киеве в соборе русских иерархов, избиравших нового митрополи­та, однако, не поддержав предложенную киевским князем кандидатуру Климента Смолятича и не признав последнего митрополитом, был задержан в Киеве и заточен в свой родной Кие­во-Печерский монастырь [Там же, с. 28-29]. Из заточения он был освобожден Юрием Долго­руким в 1149 году [44, c. 87], однако в Новгород вернулся лишь в 1150 [76, c. 29]. По всей видимости, до возвращения в Новгород Нифонт продолжал оставаться в Южной Руси. В 1156 году он вновь выезжает в Киев для встречи нового митрополита, назначенного констан­тинопольским патриархом [44, c. 87]. Эта поездка оказалась его последним путешествием в Южную Русь. В том же 1156 году 21 апреля Нифонт умер в Киеве в своем родном Киево­Печерском монастыре [46, c. 29, 216] ¹.

И в юности, будучи монахом Киево-Печерского монастыря, и позднее, во время своих неоднократных поездок в Южную Русь Нифонт мог столь же неоднократно бывать и в Пере­яславле и не только потому, что он находится недалеко от Киева, но потому, что Переяс­лавль почти все это время находился во владении князей Мономашичей, причем именно тех из них, с кем Нифонт был непосредственно связан - Всеволодом Мстиславичем, который был одновременно и киевским, и новгородским князем, и с которым Нифонт вел совместную строительную деятельность (строительство церкви Успения на Торгу в Новгороде), и Юрием Владимировичем Долгоруким, которого Нифонт постоянно поддерживал . Именно в Переяс­лавле находился какое-то время изгнанный из Новгорода Всеволод Мстиславич перед тем, как отправиться на княжение во Псков [58, с. 141, 145]. Если учесть, что, скорее всего, имен­но этим обстоятельством мы обязаны появлением в Переяславле Иоанновской (Воскресен­ской) церкви, прямо воспроизводящей плановую композицию другого домоногольского хра­ма Пскова - собора Иоанновского монастыря - связь киево-переяславского и новгородско­псковского зодчества установилась еще в конце первой трети XII века [19, с. 41-47]. Сама новгородская княжеская артель выросла в Киеве и именно оттуда пришла в самом начале XII века в Новгород. Некоторые исследователи даже предполагают, что ее руководитель - мастер Петр - начинал свою деятельность, участвуя в создании собора Михайловского Зла­товерхого монастыря в Киеве [13, с. 45]. Новгородские мастера, по всей видимости, участво­вали в таких строительных инициативах отца Всеволода Мстислава Владимировича в Киеве, как собор Федоровского (Вотча) монастыря и церковь Успения на Подоле (Успения Пиро- гощи) [19, c. 43-45]. В то же время, несмотря на явно не киевское, а византийское происхож­дение зодчих и плинфотворителей Переяславля почерк киевско-новгородских строителей прослеживается и там. По всей видимости, какой-то новгородский зодчий, связанный с соз­данием таких построек как Рождественский собор Антониева монастыря в Новгороде и Ио- анновский собор во Пскове, участвовал в создании Воскресенской (Иоанновской) церкви в Переяславле [Там же, с. 45-46; 21, с. 14-18]. Особенно активными связи новгородских масте­ров с Южной Русью становятся в годы княжения Мстислава Владимировича и Всеволода Мстиславича. Владыка Нифонт стал во главе новгородской кафедры как раз в то время, ко­гда новгородский престол занимал Всеволод Мстиславич, являясь одновременно и переяс- лавльским князем. Поэтому вполне возможно предполагать, что связи переяславского и нов­городского зодчества могли перейти по наследству и к новгородскому епископу.

Если вслед за Вл.В. Седовым предположить, что в Спасо-Мирожском соборе мы стал­киваемся не с прямым, а с опосредованным через уже русское - переяславльское - зодчество воздействием византийской архитектуры, то специфические архитектурные особенности псковского храма, несмотря на прямое типологическое заимствование не находящие себе точных аналогий в архитектуре Византии, становятся понятными и объяснимыми.

Выше, на примере собора Иоанновского монастыря во Пскове, мы уже видели, что связь между зодчеством Переяславля и новгородско-псковской архитектурой первой поло­вины XII века действительно существовала. Однако, если на примере этого памятника мы сталкиваемся с перенесением форм, сложившихся в архитектуре Новгорода и Пскова в Пере­яславль, то Спасо-Мирожский собор демонстрирует нам пример обратной связи: архитек­турная форма воспринятая еще в конце XI века зодчеством Переяславля из архитектуры Ви­зантии, к середине XII столетия была уже прочно усвоена в этом городе Южной Руси и уже оттуда перенесена во Псков.

В дальнейшем этот же, воспринятый из Переяславля и переработанный уже во Пскове, тип крестовокупольного храма претерпевает дальнейшую модификацию уже в Ладоге.

В 1153 году в Ладоге по повелению того же архиепископа Нифонта закладывается церковь Климента [46, c. 215] (рис. 7, 4). План церкви Климента в Старой Ладоге чрезвычайно близок плану предыдущей постройки Нифонта - собора Спасо-Мирожского монастыря во Пскове (рис. 7, 3). Здесь, как и в Мирожском соборе, боковые апсиды здания выделены отрезками стен в самостоятельные компартименты, представлявшие собой фактически замкнутые помещения. Благодаря этому, в церкви Климента также, как и в Мирожском соборе, восточными опорами подпружных арок становились не самостоятельно стоящие столбы, а углы этих помещений. Так же, как и в псковском памятнике, восточные отрезки наружных боковых (южной и северной) стен не имеют на фасадной поверхности восточных угловых лопаток. Все это вне всякого со­мнения свидетельствует о том, что угловые восточные части здания (его боковые апсиды) были, как и в Мирожском соборе, понижены по отношению к основному объему.

Также, как и в псковском храме, решена в ладожской церкви и западная часть: и в том, и в другом зданиях западные угловые членения в интерьере образуются западной парой столбов, фактически сливающихся со стенами, отделяющими угловые членения от наоса, но прорезанных внизу широкими арками. В интерьере это создает, с одной стороны, нерасчле­ненность крестообразного пространства наоса, а, с другой, четко выделяет угловые ячейки в самостоятельные, почти изолированные от основного объема камеры. Таким образом, плано­вая структура церкви Климента свидетельствует о том, что в основе этого здания, так же, как и Мирожском соборе во Пскове, лежит схема четко артикулированного крестовокупольного храма. Нет никакого сомнения в том, что строители церкви Климента сознательно повторяли в Ладоге тип и структуру Спасо-Мирожского собора во Пскове.

Рис. 7. Эволюция планов храмов XI-XII вв. от типа выраженного пространственного креста (1-4) к типу вписанного креста (5-10): 1 - Переяславль. Церковь Андрея;

2 - Переяславль. Церковь на пл. Воссоединения; 3 - Псков. Спасо-Преображенский собор Мирожского монастыря; 4 - Старая Ладога. Церковь Климента; 5 - Старая Ладога. Церковь Успения; 6 - Старая Ладога. Церковь на р. Ладожке; 7 - Старая Ладога. Церковь на р. Волхове; 8 - Старая Ладога. Церковь Георгия; 9 - Новгород. Церковь Благовещенья на оз. Мячине; 10 - Новгород. Спасо-Преображенский собор Хутынского монастыря.

Однако в ладожском храме есть одна особенность, существенно отличающая его от псковского. Как мы уже видели, Мирожский собор первоначально был задуман и построен как здание, у которого и восточные, и западные угловые членения были понижены по отно­шению к основному пространственному кресту, включавшему в себя пространство наоса и главного алтаря, однако практически сразу западные угловые ячейки собора были надстрое­ны до высоты основного объема здания, что снаружи превратило его в фактически кубиче­ский объем, у которого были пониженными только восточные углы. В интерьере же храма крестообразное пространство наоса продолжало оставаться отчетливо выраженным. Это привело к тому, что угловые камеры второго яруса в западной части храма (которых не было в первоначальном варианте) дали возможность устройства на сводах ячеек первого яруса помещений, соединенных между собой деревянным балконом хор. Таким образом в Миро- жском соборе, где по первоначальному замыслу вообще не предполагалось устройства пола­тей, возник весьма своеобразный тип хор, состоящих из замкнутых палаток над западными угловыми членениями первого яруса и деревянного балкона, соединяющего между собой эти палатки в пространстве западной части центрального нефа. В связи с тем, что первоначально устройство хор в соборе не предусматривалось, строители не стали устраивать и лестницы для входа на них, однако после надстройки угловых ячеек до уровня второго яруса и возник­новения в здании хор им пришлось устроить в храме деревянную лестницу для входа на них.

В церкви Климента в Ладоге мы сталкиваемся с решением, уже учитывающим устрой­ство хор в здании. К наосу этой церкви с запада добавлен нартекс, отсутствовавший в псков­ском храме, что давало возможность устройства над ним хор, а западная стена ладожской церкви заметно утолщена по сравнению с остальными стенами здания, что свидетельствует о том, что она предназначалась для размещения в ней внутристенной лестницы, ведущей на хоры.

Таким образом, строители церкви Климента в Ладоге повторили псковский образец не в том виде, в котором он был задуман и построен в первом варианте, а в том, каким он стал уже после надстройки его западных угловых членений до уровня высоты основного объема. В результате этого церковь Климента оказалась значительно ближе к традиционно русскому пониманию церковного здания как кубического объема или объема в форме параллелепипе­да. Об изначальной крестовокупольности в церкви Климента снаружи напоминали только пониженные объемы боковых апсид и отсутствие восточных угловых лопаток на северном и южном фасадах.

Все исследователи, писавшие о Спасо-Мирожском соборе во Пскове и церкви Климен­та в Старой Ладоге, оказались единодушными в оценке той роли, которые эти памятники сыграли в дальнейшем развитии новгородского зодчества, но наиболее четко эта роль была определена в статье «К вопросу о сложении новгородской архитектурной школы», написан­ной совместно А.А. Песковой, П.А. Раппопортом и Г.М. Штендером и опубликованной в 1982 году [50, с. 35-46]. По схеме, предложенной этими авторами, в начале 1150-х годов, по­сле завершения возведенного по заказу Нифонта Спасского собора Мирожского монастыря во Пскове, артель по воле того же Нифонта перемещается в Ладогу, где ею возводится цер­ковь Климента. После этого в Ладоге возводится еще несколько храмов (церкви Успения (рис. 7, 5), Георгия (рис. 7, 8), церковь на берегу Волхова (церковь Спаса?) (рис. 7, 7) и цер­ковь на берегу реки Ладожки (рис. 7, 6). С 1153 года (начало возведения церкви Климента) строительство в Ладоге ведется непрерывно на протяжении 50-х и, частично, 60-х годов XII века, после чего строительная артель вновь возвращается в Новгород. Именно там - в Пскове и Ладоге - и происходит сложение того архитектурного явления, которое принято рассматривать как новгородскую школу зодчества.

Первая же ладожская постройка (церковь Климента) уже отдалялась от заимствованно­го из Переяславля откровенно византийского варианта храмового здания, которое нашло свое отражение в Спасо-Мирожском соборе, и приближалась по своему облику к более тра­диционному и привычному не только для новгородского, но и для всего древнерусского зод­чества второй половины XI-XII веков типу здания, напоминающего по своему объему парал­лелепипед или куб. В то же время, восточные угловые членения (северная и южная апсиды) церкви Климента, судя по характеру плана фундаментов здания, были, как и в Мирожском соборе, понижены по отношению к основному кубическому объему и выделены в интерьере здания в самостоятельные компартименты. Это также, как и во Пскове, привело к тому, что восточная пара столбов здесь практически отсутствовала, и их роль выполняли углы на со­пряжениях стен, отделяющих эти компартименты от основного объема здания. Однако все последующие ладожские постройки (церковь Успения, церковь Георгия, церковь на Волхове и церковь на речке Ладожке), возведенные с середины 50-х по вторую половину 60-х годов XII века, отказываются и от этого композиционного приема. Их боковые апсиды вновь по­вышаются до высоты центральной (то есть почти на всю высоту основного объема), а сам облик здания приобретает форму почти кубического объема, увенчанного одной главой. В то же время во всех ладожских храмах сохраняется идущий через Мирожский собор и церковь Климента от храмов «переяславского» типа прием артикулирования боковых апсид в ин­терьере Г-образными выступами граней восточной пары столбов, обращенной к стенам, и устройство лопаток на восточных отрезках боковых стен, отвечающих этим выступам. В ладожских храмах 1150-1160-х годов от заимствованных византийско-переяславских нов­шеств остается уже сильно переработанная композиция интерьера, в которой от былой четко выраженной крестообразности внутреннего пространства и обособленности угловых ком- партиментов, еще столь отчетливо проявившихся в соборе Мирожского монастыря во Пско­ве, остается лишь воспоминание в виде обособления угловых восточных компартиментов Г-образными столбами и замена сплошного пространства хор на замкнутые угловые камеры, соединенные деревянным помостом в виде небольшого балкона.

Впоследствии, после возвращения артели в 1167 году из Ладоги в Новгород, именно такой тип здания становится традиционным и фактически единственным, на протяжении всей второй половины XII и начала XIII века, определяющим собой характерные черты того, архитектурного явления, которое обычно называется новгородской архитектурной школой (см., например, такие новгородские памятники второй половины XII века, как Благовещенья на Мячине [64, с. 72; 27, с. 109-112] (рис. 7, 9) и Спасо-Преображенский собор Хутынского монастыря [8, с. 510-515] (рис. 7, 10). Г.М. Штендер очень точно подметил, что новый тип новгородского храма сложился как синтез старых форм новгородского зодчества начала XII века, во многом восходящих еще к киевской архитектуре, и новых, которые возникли в Пскове и Ладоге на основе переработки византийского типа крестообразного храма, кото­рый, как мы теперь видим, пришел на Северо-Запад Руси не непосредственно из Византии, был заимствован из Переяславля. Исследователь писал о том, что в новгородском зодчестве второй половины XII века соединились две системы. Уже в ладожских храмах, которые и по­служили непосредственным источником новгородских храмов второй половины XII столе­тия, «добавление восточного членения и повышение боковых апсид было уходом от кресто­образной структуры и возвратом к системе «крест в квадрате» [78, c. 12]. Правда, как отме­чает исследователь, в ладожских храмах угловые западные палатки и Г-образная форма вос­точных столбов «все еще формируют в интерьере пространственный крест, хотя и меньше выраженный в восточной части» [Там же]. В новгородском же зодчестве второй половины XII века (церковь Успения в Аркажах, церковь Кирилла на Нелезене, церковь Спаса на Нере- дице, церковь Петра и Павла на Синичьей горе, церковь Панетелеймона) «синкретичность двух структур окончательно исчезает: чужеродные элементы (формы крестообразного хра­ма - О.И.), преобразовывая традиционные формы, постепенно растворяются в новой среде» [Там же]. Впрочем, для Г.М. Штендера не существует никаких сомнений в том, что Новго-

род во второй половине XII столетия воспринял и продолжал развивать тот архитектурный тип, который сложился в конце 1150-1160-х годах в Ладоге [Там же, с. 13].

Таким образом, если в Северо-Восточной Руси использование заимствованной из Пере­яславля, а, возможно, и воплощенной переяславским зодчим, крестообразной схемы здания было всего лишь единичным эпизодом, своего рода архитектурным экспериментом, то на архитектуру Руси Северо-Западной воздействие переяславского зодчества оказало более глубинное воздействие, хотя и не привело к буквальному повторению архитектурных форм, а выразилось в их серьезной переработке.

Гораздо более непосредственное воздействие переяславское зодчество оказало на дру­гие центры Руси - Чернигов и Владимир-Волынский. Однако, степень воздействия на них также была различной. В Чернигове оно проявилось лишь один раз - в Ильинской церкви (рис. 8, 2) - в использовании типа бесстолпного храма, источником которого, по-видимому, послужили переяславские постройки [17, с. 165-166]. Источники же остальных архитектур­ных особенностей этого памятника (равнослойная кладка, форма угловых пилястр, исполь­зование аркатурного пояска), скорее всего, следует искать в знакомстве его создателей с ро­манской архитектурой Запада [16, с. 12-15]. Гораздо в большей степени во взаимоотношени­ях переяславского и черниговского зодчества мы сталкиваемся с обратным (появление чер­ниговской плинфы в Остерской божнице, использование черниговской техники кладки в Воскресенской (Иоанновской) церкви и пластического решения фасада в церкви Богородицы (Успенской) (рис. 8, 7) [17, с. 165-166].

Рис. 8.: 1 - Переяславль. Церковь Богородицы (Успенская);

2 - Чернигов. Ильинская церковь.

В значительно большей степени традиции переяславского зодчества сказались в XII ве­ке на архитектуре Владимира-Волынского. О том, что истоки сложения Владимира- Волынского как самостоятельного архитектурно-строительного центра Древней Руси следу­ет искать в сочетании традиций переяславского и киево-черниговского зодчества впервые весьма аргументировано и убедительно высказался П.А. Раппопорт [60, с. 58-61].

Причиной для такого вывода послужил памятник, несомненно принадлежащий к той же группе, что и большинство переяславских «бесстолпных» храмов, но заложенный уже в середине XII века во Владимире-Волынском. В 1975 году там при раскопках большого собо­ра Федоровского монастыря (так называемой «Старой кафедры») П.А. Раппопортом под ее основаниями были обнаружены фундаменты более ранней постройки, представлявшей собой маленький бесстолпный храм, по своему типу безусловно входящий в ту же группу, что и переяславльские «малые» храмы (рис. 9, 7) [65, с. 262-265]. Раскопки показали, что строи­тельство этого храма так и не было доведено до конца и ограничилось лишь устройством фундамента [Там же, с. 264]. Причина прекращения строительства малого храма была связа­на с тем, что его заказчики вместо малого храма вскоре после его закладки решили создать большой, фундаменты которого были устроены на этом же месте.

Рис. 9.: 1 - Владимир-Волынский. Фундаменты недостроенного бесстолпного храма на месте будущего Федоровского собора («Старой Кафедры»);

2 - Владимир-Волынский. Фундаменты недостроенного бесстолпного храма на Садовой ул.

Вряд ли хронологический разрыв между закладкой фундамента малого храма и строи­тельством на этом же месте большого шестистолпного собора был велик. Скорее всего, строительство большого собора началось почти сразу после закладки на этом же месте мало­го храма. Учитывая, что большой собор Федоровского монастыря (так называемая «Старая Кафедра») был создан где-то на рубеже 50 и 60-х годов XII века, время устройства фунда­ментов малого храма следует относить к 1150-м годам. При этом следует учитывать, что это не могло произойти ранее 1154 года, поскольку до этого строительство каменных храмов на Волыни совсем не велось. Но если это так, то тогда малые храмы в Переяславле, откуда и появились мастера на Волыни [60, c. 58-59], должны были строиться вплоть до этого време­ни, то есть до середины XII столетия. В таком случае гипотеза Вл.В. Седова о переяславль- ском происхождении форм Спасо-Мирожского собора во Пскове представляется не только вполне оправданной, но и весьма вероятной.

Если недостроенный малый храм Федоровского монастыря во Владимире-Волынском должен был представлять собой типично переяславльскую постройку, то возведенный вме­сто него большой собор относился к типично «черниговскому» типу храма. Это был боль­шой шестистолпный храм, возведенный в технике равнослойной кладки, а к его фасадным пилястрам примыкали характерные мощные полуколонны (рис. 10, 7) [65, c. 253-262]. В то же время сама плинфа, из которой был возведен Федоровский собор, не характерна ни для черниговского, ни для киевского зодчества - волнообразные «расчесы» на ее постелистой стороне, по мнению П.А. Раппопорта, определенно указывают на ее переяславльское проис­хождение [Там же, с. 265]. Здесь следует отметить, что недавно Д.Д. Елшиным было выска­зано мнение о том, что плинфа с «расчесами» не обязательно должна рассматриваться в ка- честве обязательного определяющего признака переяславской строительной традиции, по­скольку помимо Переяславля и Волыни встречается и в памятниках других центров Южной Руси - Киева и Чернигова [14, с. 92-99]. Однако, как мы уже видели, на протяжении конца XI и первой половины XII века пути развития строительных традиций Киева, Чернигова и Пе­реяславля (и даже Новгорода и Пскова) не раз пересекались [17]. Даже если принять точку зрения Д.Д. Елшина о том, что традицию производства и использования кирпичей с «расче­сами» следует считать не переяславской, а, скорее, киевской [14, с. 93], все равно следует учитывать, что в Киеве и в Чернигове такая плинфа применяется наряду с другими ее типа­ми, в то время как в Переяславле и во Владимире-Волынском она является основным типом строительного материала. Не стоит забывать и о том, что на Волыни строительные мастера, скорее всего, появились не непосредственно из Переяславля, а, по-видимому, из Киева, куда, по предположению П.А. Раппопорта, переяславская артель переместилась в 1140-х годах, а к 1150-м годам вновь вернулась в Переяслав уже из Киева, после чего, в свою очередь, была перемещена во Владимир-Волынский [60, c. 58-61]. Уже к моменту появления этой артели на Волыни в ее почерке сочетались строительные традиции и Переяславля, и Киева.

Рис. 10.: 1 - Владимир-Волынский. Федоровский собор («Старая Кафедра»);

2 - Владимир-Волынский. Успенский собор («Мстиславов храм»);

3 - Владимир-Волынский. Храм близ Васильевской церкви.

Впрочем, о переяславской архитектурной традиции в «Старой Кафедре» говорит не только использование определенного типа строительных материалов (кирпичей с «расчеса­ми»), но и одна чисто архитектурная особенность, характерная именно для переяславского зодчества - отсутствие вертикальных тяг на апсидах [65, с. 265]. Вместе с тем, сам архитек­турный тип, к которому принадлежит «Старая Кафедра», обязан своим происхождением черниговскому зодчеству, хотя к моменту его появления на Волыни он уже прочно утвер­дился в киевском зодчестве.

Таким образом, Федоровский собор во Владимире-Волынском, более известный под именем «Старая Кафедра», сочетал в себе сразу несколько традиций - переяславльскую, проявившуюся в нем лишь в строительно-технических особенностях, и черниговско- киевскую, сказавшуюся в типе и стилистике здания. Письменные источники ничего не со­общают о постройке этого собора (так же, как и о закладке недостроенного малого храма на этом месте), поэтому вопрос о его датировке может быть решен лишь приблизительно. П.А. Раппопорт считал, что архитектурные формы и строительная техника Федоровского со­бора свидетельствуют в пользу его датировки второй половиной XII века [64, с. 107].

Рис. 11. Владимир-Волынский. Успенский собор («Мстиславов храм»).

Заметим, что такая датировка основывалась еще и на том, что П.А. Раппопорт считал монастырский Федоровский собор постройкой более поздней, чем большой городской собор Владимира-Волынского, явно возведенный теми же мастерами. Строительство же последне­го укладывается в промежуток времени между 1156 и 1160 годами [Там же, с. 105]. Успен­ский собор («Мстиславов храм»), построенный князем Мстиславом Изяславичем, представ­ляет собой большой шестистолпный одноглавый храм с четко выраженным нартексом [61, с. 17-22] (рис. 10, 2; 11). Его формы и стилистика теснейшим образом связаны с тради­циями черниговско-киевского зодчества XII века. Он сложен в технике равнослойной клад­ки, его боковые фасады членятся пилястрами с мощными полуколоннами, а западные угло­вые пилястры сходятся под прямым углом, не образуя закрестий. В основании закомар, по­добно черниговским памятникам, Кирилловской церкви в Киеве и церкви Георгия в Каневе, проходит аркатурный поясок, выполненный из специальных керамических деталей [Там же, с. 21]. Таким образом, и этот собор входит в ту же черниговско-киевскую стилистическую группу построек, однако его строительно-технические особенности и, особенно, кирпичи с «расчесами», по выражению П.А. Раппопорта, «ведут нас к другому архитектурному центру - Переяславлю» [Там же, с. 22].

Еще один волынский памятник - четырехстолпный храм, остатки которого были рас­копаны в 1955-1956 годах М.К. Каргером недалеко от Васильевской церкви во Владимире- Волынском [25, c. 12-22], - также демонстрирует сочетание этих двух традиций (рис. 10, 3). Его фасады также членятся пилястрами, к которым примыкают полуколонны, что указывает на черниговско-киевскую традицию, а использованная для его строительства плинфа с «рас­чесами» - на переяславльскую. Но есть в этом памятнике и другая черта, заставляющая предположить, что его создатели в некоторых деталях копировали главную и самую раннюю постройку Переяславля - Михайловский собор. Столбы раскопанного М.К. Каргером во Владимире-Волынском храма имеют не обычную крестчатую форму, а квадратную в плане и очень массивны. Во всем зодчестве домонгольской эпохи такие столбы мы можем увидеть только в одном памятнике - Михайловском соборе в Переяславле [42, с. 30-31]. По всей ви- 197

димости, вышедшие из Переяславля создатели этого волынского храма сознательно скопи­ровали одну из характерных особенностей главного переяславльского собора. Вместе с тем, у четырехстолпного храма, раскопанного у Васильевской церкви, появляется и еще одна особенность, не связанная ни с чернигово-киевским, ни с переяславским кругом памятников - углы здания вообще не имеют пилястр, а оформлены в виде широких закруглений. По всей видимости, эта черта является уже индивидуальной особенностью памятника и свидетельст­вует о сложении самостоятельных черт волынского зодчества. Впоследствии такую же осо­бенность (вместе с использованием массивных столбов квадратной в плане формы) мы уви­дим еще в одном волынском памятнике - Успенской церкви в Дорогобуже-Волынском [41, с. 57-60].

Еще один волынский храм XII века - церковь, фундаменты которой были раскопаны во Владимире-Волынском на Садовой улице [49, с. 541-546] (рис. 9, 2) - также, как и малый храм под «Старой Кафедрой», не был достроен, и, так же, как и он, должен был стать бес- столпным храмом, явно принадлежащим к переяславльской традиции. Ближайшей переяс- лавльской аналогией этому храму является церковь на Советской улице в Переяславле.

Таким образом, мы видим, что на протяжении своего почти векового развития - со вто­рой половины XI по вторую половину XII века - переяславское зодчество, несмотря на свою необычность для общего хода развития зодчества Древней Руси и явную ориентированность на византийскую архитектуру, не было маргинальным явлением в общей картине древнерус­ского зодчества этого времени. Оно не только было связано теснейшим образом с зодчеством других центров Южной Руси - Киева и Чернигова, но и давало определенные импульсы для развития зодчества в более отдаленных древнерусских центрах - Суздале, Пскове, Ладоге, Новгороде и Владимире-Волынском.

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

1. 1000-летие русской художественной культуры. Каталог выставки «1000-летие русской художественной культуры». - М.-Schloss Gottorf, 1988. - № 46.

2. Академик архитектуры Владимир Васильевич Суслов. 1875-1921. Каталог выставки. Академия художеств СССР. Научно-исследовательский музей (сост. В.Г. Лисовский). - Л., 1971.

3. Алферова Г.В. Собор Спасо-Мирожского монастыря // Архитектурное наследство. - М., 1958. - Вып. 2.

4. Асеев Ю.С., Сикорский М.И., Юра Р.А. Памятник гражданского зодчества XI в. в Пере- яславе-Хмельницком // СА. - 1967. - № 1.

5. Асеев Ю.С., Харламов В.А., Сикорский М.И. Исследования Михайловского собора в Пе- реяславе-Хмельницком // Славяне и Русь. - К., 1979.

6. Брайчевский М.Ю., Асеев Ю.С. Археологические исследования в Переяславе- Хмельницком в 1958 году // КСИА. - 1960. - Вып. 81.

7. Брунов Н.И. К вопросу о некоторых связях русской архитектуры с зодчеством южных славян // Архитектурное наследство. - М., 1958. - Вып. 2.

8. Булкин В.А., Штендер Г.М. Спасо-Преображенский собор - древнейшая каменная по­стройка Хутынского монастыря под Новгородом // Памятники культуры. Новые откры­тия. Ежегодник. 1993. - М., 1994.

9. Воронин Н.Н. Зодчество Пскова // История русского искусства. - М., 1954. - Т. II.

10. Воронин Н.Н. Зодчество Северо-Восточной Руси XII-XV веков. - М., 1961. - Т. I.: XII столетие.

11. Глазов В.П., Зыков П.Л., Иоаннисян О.М., Торшин Е.Н. Исследование памятников вла­димиро-суздальской архитектуры XII-XIII вв. / Средневековая архитектура и монумен­тальное искусство. - СПб., 1999.

12. Голубинский Е. История русской церкви. - М., 1901. - Т. I. - 1-й полутом.

13. Дегтярьов М.Г., Реутов А.В. Михайлівський Золотоверхий монастир. - К., 1999.

14. Елшин Д.Д. Традиция «расчесов» в производстве плинфы южнорусских земель в XII веке / Государственный Эрмитаж. Архитектурно-археологический семинар. Из истории строительной керамики Восточной Европы. - СПб., 2003.

15. Зыков П.Л. К вопросу о реконструкции Суздальского собора конца XI - начала XII в. / Средневековая архитектура и монументальное искусство. - СПб., 1999.

16. Иоаннисян О.М. Ломбардские зодчие на Руси. «Русская романика» XII века // Пинакоте­ка. - 2003. - № 1-2 (16-17).

17. Иоаннисян О.М. О двух памятниках переяславского зодчества и об их месте в общей кар­тине развития архитектуры Руси конца XI - первой трети XII века (Киев, Чернигов, Пе­реяславль, Новгород и Псков в их архитектурном взаимодействии) // Наукові записки з української історії. - Переяслав-Хмельницький, 2005. - Вип. 16.

18. Иоаннисян О.М. О раннем этапе развития галицкого зодчества // КСИА. - 1981. - Вып. 164.

19. Иоаннисян О.М. Об отражении традиции новгородско-псковского зодчества в архитекту­ре Киева и Переяславля первой половины XII века. / Архитектурно-археологический се­минар: Материалы заседания памяти Ю.П. Спегальского (1909-1969). - СПб., 2001.

20. Иоаннисян О.М. Основные этапы развития галицкого зодчества. / Древнерусское искус­ство. Художественная культура X - первой половины XIII вв. - М., 1988.

21. Иоаннисян О.М. Церковь Иоанна Предтечи во Пскове и ее место в архитектуре Руси XII в. // Художественная жизнь Пскова и искусство поздневизантийской эпохи: Тезисы докладов международной научной конференции 23-26 сентября 2003 года. Москва, Псков. - М., 2003.

22. Иоаннисян О.М. Церковь Спаса в Галиче - памятник первой половины XII века. / Древ­ние памятники культуры на территории СССР. - Л., 1986.

23. Иоаннисян О.М., Зыков П.Л., Торшин Е.Н. Работы Архитектурно-археологической экс­педиции в 1996 году. / Государственный Эрмитаж. Отчетная археологическая сессия за 1996 год. Тезисы докладов. - СПб., 1997.

24. История русского искусства. - М., 1991. - Т. I.

25. Каргер М.К. Вновь открытые памятники зодчества XII-XIII вв. во Владимире-Волынском // Уч. зап. ЛГУ. Серия исторических наук. - 1958. - Вып. 29.

26. Каргер М.К. «Летская божница» Владимира Мономаха // КСИИМК. - 1953. - Вып. 49.

27. Каргер М.К. Новгород. - Л., 1980.

28. Каргер М.К. Памятники переяславского зодчества XI-XII вв. в свете археологических ис­следований // СА. - 1951. - Т. 15.

29. Каргер М.К. Развалины Зарубского монастыря и летописный город Заруб // СА. - 1950. - Т. 13.

30. Каргер М.К. Раскопки в Переяславе-Хмельницком в 1952-1953 гг. // СА. - 1954. - Т. 20.

31. Комеч А.И. Древнерусское зодчество конца X - начала XII в. Византийское наследие и становление самостоятельной традиции. - М., 1987.

32. Комеч А.И. Композиция фасадов новгородских церквей XII-XIII вв. / Древнерусское ис­кусство. Художественная культура X - первой половины XIII вв. - М., 1988.

33. Комеч А.И. Каменная летопись Пскова XII - начала XVI вв. - М., 1993.

34. Константинович М. Развалины Юрьевой божницы в с. Старогородке // Киевская старина. - 1896. - № 1.

35. Коринный Н.Н. Переяславская земля, X - первая половина XIII века. - К., 1992.

36. Мавродинов Н. Старобългарското изкуство. - София, 1959.

37. Мавродинова В. Културата и изкуство през време на Първата българска държава // Исто­рия на българското изобразително изкуство. - София, 1976. - Т. I.

38. Макаренко М. Старгородська божниця та ії малювання. / Чернігів та північне лівобереж­жя. - К., 1928.

39. Макаренко Н.Е. Древнейший памятник искусства Переяславского княжества. / Сборник статей в честь П.С. Уваровой. - М., 1916.

40. Максимов П.Н. Архитектура Новгородской земли XII - начала XIII века // Всеобщая ис­тория архитектуры в 12 томах. - Т. 3.: Архитектура Восточной Европы. Средние века. - Л.-М., 1966.

41. Малевская М.В., Пескова А. А. Древнерусская Успенская церковь в Дорогобуже Волын­ском. / Проблемы изучения древнерусского зодчества. - СПб., 1996.

42. Малевская М.В., Раппопорт П.А. Церковь Михаила в Переяславле // Зограф. - 1979. - № 10.

43. Мильчик М.И. Церковь Георгия в Старой Ладоге // СА - 1979. - № 2.

44. Мильчик М.И., Штендер Г.М. Западные камеры собора Мирожского монастыря во Пско­ве (к вопросу о первоначальной композиции храма). / Древнерусское искусство. Художе­ственная культура X - первой половины XIII в. - М., 1988.

45. Некрасов А.И. Очерки по истории древнерусского зодчества XI-XVII века. - М., 1936.

46. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. - М.-Л., 1950.

47. Павлинов А.М. История русской архитектуры. - М., 1894.

48. Патерик киевского Печерского монастыря. - СПб., 1911.

49. Пескова А. А., Раппопорт П.А. Неизвестный памятник волынского зодчества XII в. / Па­мятники культуры. Новые открытия. Ежегодник. 1986. - М., 1987.

50. Пескова А. А., Раппопорт П.А., Штендер Г.М. К вопросу о сложении новгородской архи­тектурной школы // СА. - 1982. - № 3.

51. Повесть Временных Лет. - М.-Л., 1950. - Ч. I.

52. Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988-1237 гг.) // Subsidia Byzantinorossica. - СПб., 1996. - Т. I.

53. Поппе А. Русские митрополии Константинопольской патриархии в XI в. // ВВ. - 1968. - Т. 28.

54. Поппэ А.В. Митрополиты киевские и всея Руси (988-1305 гг.). / Я.Н. Щапов. Государство и церковь Древней Руси. - М., 1989.

55. Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X-XII вв. - СПб., 1913.

56. ПСРЛ. - Т. II. - М., 1962.

57. ПСРЛ. - Т. II. - СПб., 1843.

58. Рапов О.М. Княжеские владения на Руси в X - первой половине XIII в. - М., 1977.

59. Раппопорт П.А. Внешние влияния и их роль в истории древнерусской архитектуры. / Ви­зантия и Русь. - М., 1989.

60. Раппопорт П.А. Зодчество Древней Руси. - Л., 1986.

61. Раппопорт П.А. Мстиславов храм во Владимире-Волынском // Зограф. - 1977. - № 7.

62. Раппопорт П.А. О деятельности византийских зодчих на Руси в XI в. / Памятники средне­вековой культуры. Открытия и версии. - СПб., 1994.

63. Раппопорт П.А. О роли византийского влияния в развитии древнерусской архитектуры // ВВ. - 1984. - Т. 45.

64. Раппопорт П.А. Русская архитектура X-XIII вв. Каталог памятников // Археология СССР. САИ. - Вып. Е1-47. - Л., 1982.

65. Раппопорт П.А. «Старая кафедра» в окрестностях Владимира-Волынского // СА. - 1977. - № 4.

66. Русская историческая библиотека. - СПб., 1880. - Т. VI.

67. Сарабьянов В.Д. Спасо-Преображенский собор Мирожского монастыря. - М., 2002.

68. Седов Вл.В. Собор Спасо-Мирожского монастыря: иконография и происхождение типа // Архив архитектуры. - М., 1992. - Вып. 1.

69. Соболева М.Н. Стенопись Спасо-Преображенского собора Мирожского монастыря в Пскове // Древнерусское искусство. Художественная культура Пскова. - М., 1968.

70. Соколов П. Русский архиерей из Византии. - К., 1913.

71. Спегальский Ю. Псков. - Л., 1978.

72. Суслов В.В. Материалы к древней новгородско-псковской архитектуре. - СПб., 1888.

73. Суслова А.В., Славина Т.А. Владимир Суслов. - М., 1978.

74. Татищев В.Н. История Российская. - М., 1963. - Т. II.

75. Харламов В.А., Трофименко Г.В. Архитектура Переяславля Русского XI - первой поло­вины XII века // Проблемы изучения древнерусского зодчества. - СПб., 1996.

76. Хорошев А.С. Церковь в социально-политической системе Новгородской феодальной республики. - М., 1980.

77. Хрусталев Д.Г. Разыскания о Ефреме Переяславском. - СПб., 2002.

78. Штендер Г.М. Архитектура Новгородской земли XI-XIII веков: Диссертация на соиска­ние ученой степени кандидата архитектуры в форме научного доклада о результатах вы­полненных и опубликованных исследований, произведенных в процессе реставрацион­ных работ. - Л., 1984.

79. Юзефович Д. Иерархия Переяславско-Полтавской епархии // Полтавские епархиальные ведомости. - Часть неофициальная. - Полтава, 1863. - № 14.

80. Millet G. L’dcole greque dans Tarchitecture byzantine. - Paris, 1916.

In article it is considered architecture of Ancient Pereyaslavl XI-XII of centuries and its place in the general picture of development of architecture of Ancient Rus'.