Общественное устройство н бытъ Кіевской земли въ до-монгольскій періодъ.

Изъ внѣшнихъ сношеній Полянскаго племени для насъ наиболѣе интересны отношенія его къ древлянамъ, которые затѣмъ вошли въ составъ Кіевской земли. О древнѣйшемъ политическомъ строѣ Дре­влянской земли мы имѣемъ весьма скудныя извѣстія; по представленію лѣтописца, въ половинѣ X в.

Со своими восточными сосѣдями древляне имѣли частыя столкнове­нія, которыя перешли затѣмъ въ открытую борьбу. Послѣдняя тянулась долго. Перепетіи ея были извѣстны составителю лѣтописи, кажется, только по довольно смутнымъ воспоминаніямъ, достовѣрныя историческія извѣ­стія онъ имѣлъ лишь относительно конца этой борьбы. Какъ упомянуто выше, онъ зналъ, что сначала поляне „быша обидими древляны®, какъ народомъ менѣе культурнымъ, но съ появленіемъ дружины Полянскіе князья скоро перешли отъ оборонительной войны къ наступательной и начали систематически „примучивать® древлянъ, утверждая въ ихъ странѣ свое господство въ той первоначальной формѣ, въ которой оно ограничивалось лишь сборомъ дани и нисколько не входило во внутренній строй страны. Начало этого господства лѣтописецъ пріу­рочиваетъ ко времени Олега, который „бѣ обладая ими®; по словамъ лѣтописца, онъ бралъ съ нихъ дань „по черьнѣ кунѣ®, и по приказу его древлянское ополченіе участвовало въ походѣ на Царь-градъ ^{[834] [835] [836]); но древляне продолжали пользоваться самоуправленіемъ и имѣть сво­ихъ князей.}

Существуетъ мнѣніе, что послѣднее возстаніе древлянъ, пріуро­чиваемое лѣтописцемъ ко времени управленія Игоря и Ольги, повлекло за собою порабощеніе древлянъ полянами; такъ, Н. И. Костома­ровъ полагалъ, что „покореніе древлянъ было не только поддан­ствомъ, но порабощеніемъ", что часть ихъ была отдана въ рабство и выведена въ землю полянъ, часть страны была обращена во владѣ­нія фиска, другая часть была роздана полянамъ—боярамъ; поляне по отношенію къ древлянамъ составляли народъ господствующій, и это обстоятельство, съ одной стороны, ускорило сліяніе полянъ съ ихъ пришлою дружиною, съ другой—содѣйствовало формировкѣ вліятель­наго и могущественаго боярскаго сословія; словомъ, въ отношеніяхъ полянъ къ древлянамъ знаменитый историкъ видѣлъ полную анало­гію съ западнымъ феодальнымъ строемъ ’). Съ такимъ взглядомъ нель­зя согласиться; лѣтописное сказаніе гласить только, что Ольга, взявъ Искоростень, „пожьже и, старѣйшины же города ижьже, и прочая люди овѣхъ изби, а другия работѣ преда мужемъ своимъ, а прокъ остави ихъ платити дань, и възложи на ня дань тяжьку, и двѣ ча­сти идета Киеву, а третьяя Вышгороду къ Ользѣ", затѣмъ она обо­шла Деревскую землю, уставляя „уставы и уроки, и суть становища ея и ловища ея"^{[837] [838]). Сколько въ этихъ подробностяхъ исторической прав­ды, мы не можемъ рѣшить, но нельзя, по меньшей мѣрѣ, на Древлян­скую землю вообще распространять то, что говорится только объ Ис- коростнѣ [839]); распоряженія Ольги относительно этой земли передаются въ выраженіяхъ, сходныхъ съ распоряженіями ея относительно зем­ли Новгородской *)—послѣднюю, конечно, никто не считаетъ пора­бощенною. Далѣе, завоеваніе древлянъ было совершено не племенемъ полянъ, а княжескою дружиною, въ зависимости они находились не отъ народа Полянскаго, а отъ князя, потому поляне и не могли со­ставить относительно ихъ господствующаго народа; отношеніе самихъ полянъ къ князю, правдоподобно, неособенно разнилось отъ отноше­нія къ нему древлянъ. Что касается дружины и бояръ, то на суще­ствованіе въ Южной Руси помѣстной системы нѣтъ никакихъ наме­ковъ, можно съ вѣроятностью думать, что дружина не получала отъ князя земельныхъ надѣловъ, и едва ли можно въ данномъ случаѣ предполагать исключеніе изъ этой общей нормы. Правда, для поло­вины ХП в. мы имѣемъ указаніе на присутствіе въ Древлянской зем­лѣ княжьей дружины: когда Изяславъ шелъ въ 1150 г. на Юрія, дружина его, совѣтуя итти скорѣе къ Кіеву, говорила: „а что ти бу­дешь на Тетереви, а ту к тобѣ дружина твоя вси приѣдуть, а что ти Богъ дасть и до Бѣлогорода дойдеши передъ нимъ (Володиміркомъ), а боле дружины к тобѣ приѣдеть, а болши ти сила"; и дѣйствитель­но, у Мичьска „усрѣтоша и дружина многое множество, иже сѣ- дяхуть по Тетереви" [840] [841]). Но то могли быть поляне, посаженные кня­земъ въ качествѣ гарнизона; могли быть и древляне-землевладѣльцы, служившіе въ княжеской дружинѣ; будь то и поляне,—пребываніе ихъ въ Древлянской землѣ мы не имѣемъ права связывать непремѣн­но съ утвержденіемъ кіевскаго господства въ этой землѣ, фактомъ, отдѣленнымъ отъ нашего извѣстія двумя столѣтіями.}

Итакъ, мы имѣемъ только тотъ вполнѣ ясный и достовѣрный фактъ, что въ концѣ концовъ во второй половинѣ X в. (въ 970 г. по лѣтописи) въ Древлянской землѣ былъ посаженъ кіевскій княжичъ. Въ какой мѣрѣ при этомъ подвергся измѣненіямъ политическій строй земли, мы не знаемъ ^[842]); и послѣ назначенія кіевскаго князя общины могли сохранять въ значительной степени свою автономію, могли су­ществовать на ряду съ нимъ нѣкоторое время даже частные тузем­ные князья и исчезнуть только постепенно, со временемъ. Древляне болѣе не обнаруживали попытокъ сбросить съ себя зависимость отъ кіевскаго князя. Тотъ же Н. И. Костомаровъ высказалъ предпо­ложеніе, что, быть можетъ, въ распрѣ Святославичей Олега и Яро­полка проявилось возстаніе побѣжденныхъ противъ побѣдителей ^l); но это мало вѣроятно: пріобрѣвъ отдѣльнаго князя, хотя бы изъ кіев­скаго княжескаго дома, земля получала вмѣстѣ съ тѣмъ и полную автономію^{[843] [844] [845]); скорѣе ужъ здѣсь можно усматривать со стороны древ­лянъ защиту своей автономіи отъ посягательствъ кіевскаго князя и кіевской дружины. Во всякомъ случаѣ, если устранить этотъ эпизодъ, мы не находимъ болѣе извѣстій о какихъ-либо столкновеніяхъ Дре­влянской земли съ Полянского, не видимъ также борьбы или стол­кновеній между древлянскимъ земствомъ и пришлыми князьями и ихъ дружиною; повидимому, этотъ новый элементъ покорно былъ при­нятъ населеніемъ.}

Два раза Древлянская земля получала самостоятельныхъ кня­зей изъ кіевскаго дома, но обособиться въ самостоятельное княже­ніе ей не удалось: и тотъ и другой князь—Олегъ Святославичъ и Святославъ Володимеричъ—вскорѣ по вокняженіи погибали отъ кіев­скихъ собирателей, не оставивъ потомства ^[846]); въ обоихъ случаяхъ, по смерти ихъ, Древлянская земля должна была обращаться въ кіев­скую провинцію, находившуюся подъ управленіемъ кіевскихъ посад­никовъ, и приходила такимъ образомъ постепенно въ болѣе близкую связь съ Полянскою землею. При Ярославовомъ дѣленіи Древлянская земля уже не была выдѣлена въ самостоятельное княжество, а была объединена въ одну волость вмѣстѣ съ землею полянъ.

Заодно прослѣдимъ кратко дальнѣйшія отношенія земель Древ­лянской и Полянской. Въ теченіи удѣльно-вѣчевого періода изъ тер-

риторіи древлянской выкраивались нѣсколько разъ частные кіевскіе удѣлы ¹), во, подобно другимъ кіевскимъ удѣламъ, Древлянская зем­ля не выдѣлилась въ самостоятельную политическую единицу. Во время борьбы за кіевскій столъ, въ періодъ упадка Кіева. Древлян­ская земля не обнаружила никакихъ стремленій къ обособленію; такъ какъ обстоятельства были очень благопріятны для обнаруженія такихъ стремленій, если бы они существовали, то мы въ правѣ заключить, что древлянское племя въ это время утратило уже въ значительной степени сознаніе своей особности и единства, утратило вкусъ въ по­литической свободѣ. Очевидно, кіевскій режимъ не возбуждалъ рѣз­каго, опредѣленнаго неудовольствія въ смыслѣ междуплеменной враж­ды: мы не замѣчаемъ никакихъ враждебныхъ отношеній къ полянамъ, древляне никогда не пользуются кіевскими смутами во вредъ своимъ сожителямъ. Въ одномъ случаѣ древлянскіе города обнаруживаютъ даже живое участіе и сочувствіе къ кіевскому князю-народнику: я говорю о сочувственной встрѣчѣ, которую сдѣлало Изяславу Мсти- славичу населеніе Корческа и Мичьска во время вышеупомянутаго похода его на Кіевъ; но этотъ фактъ стоитъ такъ одиноко, что не­вольно возбуждаетъ сомнѣніе—не стояло ли населеніе этихъ городовъ въ какихъ-либо особыхъ условіяхъ, не было ли оно разбавлено По­лянскими колонистами, или не имѣло ли какихъ-либо особыхъ пово­довъ сочувствовать Изяславу^{[847] [848]). Во всѣхъ другихъ случаяхъ, напротивъ, мы замѣчаемъ у древлянъ полную апатію, полную безучастность къ кіевскимъ интересамъ, къ различнымъ злобамъ дня кіевскаго населе­нія; это высказалось въ первое же кіевское народное движеніе: когда изгнанный изъ Кіева Изяславъ Ярославичъ шелъ на него съ поль­скимъ войскомъ, кіевское ополченіе, выйдя ему па встрѣчу, остано­вилось у Бѣлгорода, пограничнаго пункта Полянской земли: очевид­но, древляне остались въ сторонѣ отъ этого движенія, не обнаружи­ли солидарности съ полянами. И позже, въ другихъ случаяхъ, когда полянское населеніе выступаетъ на политическую сцену, мы напрас­но стали бы искать участія древлянскаго населенія. Оно и понят­но: насильствено лишенное самостоятельности и введенное въ кругъ отношеній Полянскаго племени, древлянское населеніе оставалось чуждо ихъ, было безучастно къ его желаніямъ и цѣлямъ, ко всему то­му, что такъ мощно двигало Полянскимъ населеніемъ въ періодъ удѣльно-вѣчевой и придавало такую напряженность его жизни. Древ­лянская земля не слилась органически съ Полянского, а продолжала быть ея аннексомъ, или, какъ справедливо выразился Н. И. Костома­ровъ, она была волостью Кіева, а не землею въ смыслѣ народовла­стія—самоуправленія[849]); лѣтописецъ—кіянинъ въ XII в. еще противопо­лагаетъ ее настоящей „Русской землѣ", сознательно и даже безсоз­нательно; когда онъ говоритъ, что „вся Русская земля" приняла или обрадовалась прибытію такого-то князя и т. п., ясно чувствуется, что подъ „Русскою землею" лѣтописецъ разумѣетъ только Полянскую землю.}

Но при равнодушіи древлянъ къ политической жизни Кіева не нужно предполагать отчужденности въ другихъ отношеніяхъ; напро­тивъ, нужно думать, ЧТО древляне быстро „русѣли" (въ ПОЛЯНСКОМЪ смыслѣ) и подчинялись вліянію высшей культуры; ассимиляціи дол­жно было способствовать и христіанство, приходившее къ древлянамъ изъ Полянской земли, и административная зависимость, и естествен­ное тяготѣніе къ тѣмъ торговымъ путямъ, которые находились въ ру­кахъ полянъ.

Уже въ удѣльно-вѣчевой періодъ въ общественную жизнь Кіев­ской земли привходитъ еще одинъ этнографическій элементъ—это раз­ноплеменные тюркскіе насельники, извѣстные подъ общимъ именемъ черныхъ клобуковъ. Выше я приводилъ извѣстія объ этой колониза­ціи ¹); задержанная половецкими вторженіями въ концѣ XI в., она получаетъ наибольшее развитіе въ первой половинѣ XIl в.; областью ея было Поросье, можетъ быть—и сѣверное Побожье; впрочемъ сплош­ного населенія черные клобуки не составляли, а жили вмѣстѣ съ русскими. Сохраняя свой кочевой бытъ и свою предковскую религію, черный клобукъ тѣмъ не менѣе уживался мирно съ Русью, и у по­слѣдней мы не замѣчаемъ антагонизма къ „своимъ поганымъ”. Чер­ные клобуки принимаютъ въ XII в. живое участіе въ дѣлахъ Русской земли и заявляютъ свою преданность кіевскимъ князьямъ, заявляютъ, что они „головы складываютъ за Русскую землю и за княжью честь”^{[850] [851]). Однако они считаютъ себя при этомъ за нѣчто самостоятельное, не принадлежащее къ Кіевской общинѣ, и также смотрятъ на нихъ туземцы („Русская земля и Черные клобуки”); въ тѣхъ случаяхъ, когда при­зывались князья, рядомъ съ посольствомъ отъ кіянъ упоминаются послы и отъ черныхъ клобуковъ; съ послѣдними иногда заключается особый рядъ. Во второй половинѣ XII в. мы не видимъ у черныхъ клобуковъ даже солидарности съ Кіевскою общиною: они ведутъ свою особую политику, и, напримѣръ, въ то время какъ община усердно поддерживаетъ Мстислава Изяславича, берендичи держатъ себя или очень двусмысленно, или открыто поддерживаютъ его враговъ [852] [853]); въ концѣ XII в. у нихъ существуютъ связи съ половцами, „сватами сво­ими” *). Такимъ образомъ въ это время нѣтъ вовсе единства между Русью и тюрками, послѣдніе руководствуются своими частными ин­тересами. Быть можетъ, здѣсь сказалось вліяніе той сумятицы, кото­рая царила во второй половинѣ XII в. въ Кіевской землѣ, во время ослабленія кіевскихъ князей; при нормальномъ ходѣ дѣлъ можно было, наоборотъ, ожидать болѣе тѣснаго объединенія, сплоченія [854]).}

Черные клобуки были поселены съ цѣлью обороны отъ полов- цевъ и эта цѣль въ значительной степени достигалась; въ XII в. по­ловцы въ своихъ набѣгахъ большею частью, какъ я замѣчалъ уже, застреваютъ въ этой военной границѣ и рѣдко проникаютъ дальше Поросья. Кромѣ того черноклобуцкое населеніе представляло въ рас­поряженіе кіевскихъ князей весьма дешевое и численное войско, осо­бенно пригодное для борьбы съ половцами. Это, естественно, давало черному клобуку важное значеніе въ жизни Кіевской земли, и князья дорожили преданностью ихъ, старались снискать и поддержать рас­положеніе черноклобуцкихъ старшинъ. Если въ указанныхъ отноше­ніяхъ черные клобуки были полезны землѣ, то когда у нихъ явилась своя особая политика, они вносили и весьма вредную рознь въ об­щественную жизнь Кіевщины, парализовали стремленія Кіевской об­щины. Другое нежелательное вліяніе—вліяніе степной дикости и гру­бости; такое вліяніе черные клобуки въ особенности должны были оказывать на своихъ непосредственныхъ сожителей—поршанъ, съ ко­торыми у нихъ существовали, вѣроятно, и брачныя связи. Конечно, существовало, вмѣстѣ съ тѣмъ и обратное вліяніе—Руси на черныхъ клобуковъ,

Перейдемъ къ обзору политическаго строя Кіевской земли въ удѣльно-вѣчевой періодъ. Этотъ строй, сообразно двумъ элементамъ его, можно назвать общинно-дружиннымъ, или дружинно-вѣчевымъ: земская автономная, суверенная община, обнимающая собою всю зем­лю, и единоличная власть опирающаяся на дружину, составляютъ два элемента, два фактора, обусловливающіе этотъ строй. Первый изъ этихъ элементовъ—общинный вступаетъ въ разсматриваемый періодъ въ состояніи ослабленія, атрофіи. Хотя подъ вліяніемъ внѣшнихъ ус­ловій онъ затѣмъ возвращается, къ политической дѣятельности, ноне создаетъ для себя опредѣленныхъ, постоянныхъ функцій, а остается въ своей' практикѣ, такъ сказать, органомъ экстраординарнымъ, те­кущее же управленіе вѣдаетъ элементъ дружинный, причемъ эти два элемента иногда конкурируютъ и сталкиваются. Такое нѣсколько не­опредѣленное положеніе общиннаго элемента подало поводъ нѣкото­рымъ ученымъ игнорировать его: считая политическую дѣятельность общины за нѣчто ненормальное, революціонное, они признаютъ строй Кіевской земли за строго монархическій ^[855]). Несправедливость такого взгляда будетъ ясна при ближайшемъ разсмотрѣніи дѣятельности обо­ихъ общественныхъ элементовъ и ихъ взаимнаго отношенія.

Начнемъ съ общиннаго, какъ старѣйшаго, исконнаго элемента; оговоримся только, что свѣдѣнія наши о немъ относятся ближайшимъ об­разомъ лишь къ землѣ полянъ—Русской землѣ. Что элементъ этотъ жилъ и дѣйствовалъ въ разсматриваемый періодъ въ Кіевской землѣ, это утверждаетъ прежде всего извѣстное, классическое свидѣтельство Суз­дальской лѣтописи, которое относится ко второй половинѣ XII в. и гласитъ такъ: „Новгородця бо изначала, и Смоляне, и Кияне, и Ho- лочане, и вся власти яко же на думу на вѣча сходятся, на что же старѣйшии сдумають, на томь же пригороди стануть"¹). Центръ тя­жести этого извѣстія—въ отношеніяхъ городовъ къ пригородамъ; лѣ­тописецъ объясняетъ почему Владиміръ, младшій городъ отступаетъ отъ общей нормы и не подчиняется рѣшенію старшихъ городовъ; но онъ въ то же время утверждаетъ существованіе въ эту эпоху въ Кіев­ской землѣ вѣча, какъ органа всей земли, притомъ органа воли вер­ховной, такъ какъ тутъ, очевидно, идетъ дѣло о вѣчѣ, собираемомъ населеніемъ по собственной иниціативѣ, а не по указанію извнѣ; од­нимъ словомъ, это извѣстіе указываетъ на существованіе въ Кіевской землѣ суверенной общины и не дѣлаетъ въ этомъ отношеніи разницы между нашею землею и такими политически-развитыми общинами, какъ Новгородъ и Полоцкъ ^{[856] [857] [858]). Это теоретическое утвержденіе сѣвер- наго лѣтописца подтверждается конкретными фактами исторіи Кіев­ской земли; факты эти были уже болѣе или менѣе обслѣдованы въ предшествующемъ изложеніи, теперь я сведу ихъ, распредѣливъ по отдѣламъ, сообразно тѣмъ вопросамъ, которые обсуждались и рѣшались общиною 1).}

На первомъ планѣ среди различныхъ функцій вѣча стоитъ избра­ніе и призваніе князя, принятіе его, или утвержденіе, и низложеніе. Къ этой категоріи относится первое проявленіе политической дѣятель­ности вѣча, когда въ 1068 г. недовольные Изяславомъ кіяне низложили его и посадили на княженіи („поставиша средѣ двора княжа") Всеслава. Когда Всеславъ бѣжалъ, „людье створила вѣче, послашася кь Святославу и кь Всеволоду", призывая ихъ къ себѣ на столъ, но вслѣдствіе отказа ихъ были вынуждены принять назадъ Изяслава^{[859] [860] [861]). Въ 1115 г. кіяне призвали къ себѣ на столъ Мономаха, и когда онъ не рѣшался при­нять предложеніе, настояли на своемъ[862]). Въ 1132 г. они призвали на столъ Ярополка Володимерича[863]). Въ 1146 г., по предложенію Всеволода Ольговича, признали своимъ княземъ Игоря Ольговича, по смерти Всеволода подтвердили свое согласіе („брать твой князь и ты"), но затѣмъ окончательно разочаровавшись въ Игорѣ, призвали на столъ Изяслава; послѣдняго встрѣтили на пути депутаціи отъ старшаго города и отъ пригородовъ съ заявленіемъ признанія („ты нашь князь, а Олго- вичь не хочемъ"[864]). Въ 1150 г. Изяславъ, изгнанный Юріемъ, отпра­вился обратно въ Кіевъ, „хотящимъ его Кыяномъ"; между тѣмъ Вя­чеславъ сѣлъ на кіевскій столъ, но кіяне отреклись отъ него и при­знали своимъ княземъ Изяслава („а мы его не хочемъ, ты нашь князь"). Когда Изяславъ долженъ былъ снова ретироваться предъ нападеніемъ Юрія и Володимірка, „Кияне убоявъшеся Володимера Галичьскаго, уведоша князя Дюргя въ Киевъ", но затѣмъ снова „му- жи Вячеславли и Берендѣи и Кияне" „повабиша Изяслава" ’). Въ 1154 г. „посадила в Клевѣ Ростислава Кияне, рекуче ему: яко же и братъ твой Изяславъ честилъ Вячеслава, тако же и ты чести, а до твоего живота Киевъ твой". Послѣ пораженія Ростислава Изя­славъ Давыдовичъ „посла Кияномъ река: хочю к вамъ поѣхати, и послапіа Кияне епископа Демьяна Канѣвьского, рекуче: ты еси нашь князь, а поѣди"; потомъ Изяславъ, оправдываясь предъ Юріемъ, го­ворилъ: „ци самъ есмь ѣхалъ Киевѣ (взялъ Кыевъ)? посадили мя Кияне"2). Подъ 1157 г. въ Новгородской лѣтописи читаемъ: „поса- дпша Изяслава Давыдовиця Кыяне на столѣ"8). Въ 1168 (1169) г., по смерти Ростислава, къ Мстиславу'Изяславичу были посланы от­дѣльныя посольства съ призывомъ на столъ отъ князей, отъ кіянъ и отъ черныхъ клобуковъ4). Наконецъ въ 1202 г., когда Романъ по­шелъ на Рюрика, „Черный Клобуци вси совкупившеся ѣхаша къ Ро­ману, и что городовъ Русскихъ и ис тѣхъ людье ѣхаша к Романо- ви... и отвориша ему Кыяне ворота Подольская"5).}

Весьма важно, что правоспособность общины относительно приз­ванія и утвержденія князей признавалась самими князьями; съ этой стороны любопытно предложеніе Всеволода Ольговича, чтобы вѣче признало своимъ княземъ его брата Игоря, и вышеприведенное оправ­даніе Изяслава Давыдовича: „ци самъ есмь ѣхалъ Киевѣ? посадиша мя Кияне"⁶).

Во вторыхъ, община „рядилась" съ княземъ, т. е. предъявляла ему свои требованія и въ зависимости отъ исполненія ихъ ставила обладаніе столомъ. Намъ извѣстно, и то отчасти, содержаніе только

¹⁾ Ипат. с. 276, 280, 284, Лавр. с. 309.

²⁾ Ипат. с. 324, 327, 329.

³⁾ 1 Новг. с. 12.

⁴⁾ Ипат. с. 365.

⁵⁾ Лавр. 396—397.

^ь) Существуетъ интересный вопросъ относительно того, призывался ли князь лишь на время или нѣтъ; проф. Сергѣевичъ (Вѣче с. 71 сл.) полагаетъ, что призваніе было временное, по на неопредѣленное время—до сохраненія едпневія народа и князя. Это предположеніе кажется мнѣ вполнѣ вѣроятнымъ: оно имѣетъ за себя такія выраженія, какъ иапр. слова віевлянъ Ростиславу: „а до твоего живота Киевъ твой". Наоборотъ, проф. Будановъ думаетъ, что „избраніе новаго князя каждый разъ являлось какъ бы избраніемъ новой династіи, съ утвержденіемъ на будущее время наслѣдственнаго преемства престола, и признавалось какъ бы яляеніемъ случайнымъ, вызваннымъ временною нуждою" (Обзоръ с. 38-39).

двухъ „рядовъ", именно ряда кіянъ съ Игоремъ Ольговичемъ: „ны­нѣ, княже Святославе, цѣлуй намъ хрестъ, и зъ братомъ (за бра­томъ) своимъ: аще кому насъ будетъ обида, то ты прави" (въ Воскр.: „аще кому до насъ будетъ дѣло какое, да сами насъ судите"), на что Святославъ отвѣчалъ: „язъ цѣлую крестъ за братомъ своимъ, яко не будетъ насилья никоторого же"; послѣ присяги кіяне повторили, что признаютъ Игоря княземъ, и цѣловали ему крестъ—послѣднее, оче­видно, было обусловлено исполненіемъ требованій ’)• Другой рядъ, уже упомянутый,—съ Ростиславомъ: „яко же и братъ твой Изяславъ че­стилъ Вячеслава, тако же и ты чести, а до твоего живота Киевъ твой"—опять исполненіемъ этого условія обусловливалось признаніе княземъ. Кромѣ того мы имѣемъ еще два случая заключенія ряда, но безъ объясненія, въ чемъ они состояли,—одинъ подъ 1169, другой подъ 1172 г.; оба были заключены Мстиславомъ Изяславичемъ^{[865] [866]). На­конецъ, сюда же относится извѣстіе, что по смерти Вячеслава дружи­на совѣтовала Ростиславу вернуться въ Кіевъ и „утвердиться съ людьми: да аче стрый придеть на тя Дюрги, понѣ ты ся с людми утвердилъ будеши, годно ти ся с нимъ умирити—умиришися, пакы ли а рать зачнеши с нимъ" [867]). Здѣсь, очевидно, идетъ рѣчь о новомъ ря­дѣ съ населеніемъ, котораго требовала перемѣна въ положеніи Ро­стислава. Нечего и говорить, что правоспособность населенія въ этомъ отношеніи признавалась князьями: заключая рядъ съ населеніемъ, князь тѣмъ самимъ признавалъ ее.}

Въ третьихъ, вѣче обсуждало и рѣшало разные текущіе госу­дарственные вопросы; такъ въ сказаніи объ ослѣпленіи Василька разсказывается, что Святополкъ послѣ поимки Василька созвалъ вѣче („бояре и Кияне") и сообщилъ ему о намѣреніи Василька, убить его и захватить Кіевъ; Святополкъ при этомъ, очевидно, же­лалъ, чтобы община высказала свое рѣшеніе, но вѣче уклонилось отъ опредѣленнаго заявленія, не желая связывать себя дѣломъ Святопол­ка. Въ 1098 г., когда союзныя войска двинулись на Кіевъ, Свято­полкъ хотѣлъ бѣжать изъ Кіева, но кіяне не пустили его („не даша ему Кияне побѣгнути"), а отправили отъ себя пословъ къ Монома­ху, убѣждая не погубить „Русьской землѣ". Ходатайство общины было уважено, н союзники обѣщали окончить дѣло мирно. Весьма ха­рактерна въ этомъ разсказѣ подробность, что князья вели переговоры съ общиною помимо ея князя, котораго община заслоняетъ при этомъ¹). Фактъ непосредственнаго сношенія князей съ общиною, но въ отсут­ствіе князя, упоминается и раньше—община сносилась съ Святосла­вомъ и Всеволодомъ въ 1069 г., и князья „утѣшиста Кыяне" ^{[868] [869]). Въ 1146 г. вѣче обсуждало злоупотребленія княжьихъ чиновниковъ и рѣшило принести на нихъ жалобу князю Игорю и потребовать на будущее время гарантіи отъ подобныхъ злоупотребленій. Призвавъ къ себѣ на вѣче князя, оно заключило съ нимъ упомянутый выше рядъ[870] [871]). Здѣсь кстати будетъ вспомнить также о намѣреніи Мономаха и Свя­тополка „рядъ учинить о Pyской земьлѣ" съ Олегомъ Святославичемъ въ Кіевѣ, „предъ епископы, игумены и предъ мужи отець нашихъ, и перед горожанъ! (людьми градьскими)"1)∙}

Въ частности община обсуждала вопросы о войнѣ, особенно ес­ли съ этимъ связывался вопросъ о созывѣ земскаго ополченія. Такъ въ 1068 года вѣче постановляетъ продолжать войну съ половцами и проситъ у князя коней н оружія ^[872]). Въ 1093 г., во время похода на половцевъ, когда обсуждался вопросъ, переходить ли за Стугну или нѣтъ, „Кіяне“, т. е. кіевское ополченіе, рѣшили перейти, и это рѣ­шеніе было принято остальными ^[873]). Въ 1147 г. Изяславъ Мстисла­вичъ созвалъ вѣче („бояре своя и всю дружину свою, Кияне") и об- явивъ ему свое намѣреніе итти на Юрія, предложилъ также снаря­дить ополченіе („а вы доспѣвайте"). Кіяне рѣшительно отказались („княже, ты ся не гнѣвай, не можемъ на Володимире племя рукы възняти, оня же Ольговичь хотя и с дѣтми"), и Изяславъ вынужденъ былъ замѣнить народное ополченіе созывомъ охотниковъ. Когда же походъ на Юрія неожиданно перешелъ въ походъ на Ольговичей, Изя- славъ пригласилъ кіянъ исполнить обѣщанное: „нынѣ же, братье Ки- яне, чего есте хотѣли, чимъ ми ся есте обечали, пойдите по мнѣ к Чернигову на Олговичь", и созывъ народнаго ополченія состоял­ся '). Въ 1149 г. Изяславъ опять предложилъ кіянамъ собрать зем­ское ополченіе противъ Юрія; кіяне не соглашались, и только обѣ­щаніемъ, что походъ будетъ имѣть лишь характеръ демонстраціи, Изя­славу удалось добиться желаемаго. Онъ не исполнилъ однако своего обѣщанія, кіяне вынуждены были сражаться за него и потерпѣли по­раженіе. Вернувшись въ Кіевъ, Изяславъ освѣдомился, согласна ли община поддерживать его впредь; получивъ отказъ, онъ удалился изъ Кіева ^{[874] [875] [876]). Въ 1150 г., во время похода на Владимірка, Кіяне, узнавъ о превосходныхъ силахъ послѣдняго, настаивали на отступленіи („по- ѣди, княже, прочь"); Изяславъ не соглашался, тогда „Кияне побѣ- гоша отъ него прочь, и оттолѣ Чернии Клобуки побѣгоша къ сво­имъ вежамъ" s). Въ 1151 г. вѣче, повидимому, по собственной ини­ціативѣ постановило собрать поголовное ополченіе противъ Юрія („ать же пойдутъ вси“); ослушникамъ оно при этомъ грозило смертною казнью[877]).}

Пересматривая эти извѣстія лѣтописи, нужно признать, что по­литическая дѣятельность вѣча не имѣетъ характера революціоннаго ⁵), нѣкоторыя дѣйствія его имѣютъ строго легальный характеръ, насколь­ко можно прилагать подобные термины къ неопредѣленнымъ вообще отношеніямъ того времени; правоспособность вѣча признается самими князьями. На ряду съ такими дѣйствіями и тѣ, которыя не облечены въ ле­гальную форму, имѣютъ по внѣшности даже характеръ революціонный (какъ напр. изгнаніе Изяслава и посаженіе Всеслава въ 1068 г., призваніе Изяслава Мстиславича), должны быть признаны проявленіями того же права общины на государственную дѣятельность, которая сознавалась всегда общиною и признавалась князьями. Государственная дѣятельность общины не имѣетъ также характера чего-либо новаго, какой-нибудь узурпаціи княжескихъ правъ, со стороны князей она не встрѣчаетъ какой-либо принципіальной вражды или противодѣйствія (избіеніе кіевлянъ въ 1069 г. было, конечно, личною местью князя за поне­сенныя непріятности и убытки, а перенесеніе торговища было сдѣ­лано въ тѣхъ видахъ, чтобы близость княжескаго двора сдерживала народъ въ его совѣщаніяхъ и рѣшеніяхъ). Въ сказаніи объ ослѣпле­ніи Василька князья (Святополкъ, Мономахъ) обращаются къ вѣчу, какъ къ нормальному институту, хотя послѣ вспышки 1069 г., при­томъ такъ плачевно кончившейся, намъ ничего не извѣстно о прави­тельственной дѣятельности вѣча, и было бы чрезвычайно странно, если бы князья стали сами будить революціонную силу, такъ мимо­летно проявившуюся и снова скрывшуюся. Очевидно, мы имѣемъ дѣло съ элементомъ, не возникшимъ вновь, а существовавшимъ всегда, права котораго на государственную дѣятельность всегда молчаливо признавались князьями.

Функціи вѣча, настолько извѣстны онѣ изъ лѣтописи, довольно широки: въ приведенныхъ извѣстіяхъ мы имѣемъ, кромѣ утвержденія и низложенія князей, нѣчто въ родѣ законодательной дѣятельности— заключеніе „рядовъ", въ весьма, конечно, примитивной формѣ, такъ какъ этихъ рядовъ нельзя сравнивать съ позднѣйшими новгородскими рядами; далѣе—рѣшеніе вопросовъ внѣшней политики, войны и мира, контроль надъ администраціею и судопроизводствомъ; наконецъ, вѣче вѣдаетъ земское ополченіе. Однако функціи эти вовсе не отличаются опредѣленностью и постоянствомъ; возьмемъ самыя главныя—призва­ніе и утвержденіе князей и рядъ съ ними: въ періодъ до монголь­скаго нашествія мы имѣемъ около пятидесяти смѣнъ князей на кіев­скомъ столѣ и около сорока до 1202 г., къ которому относится по­слѣднее извѣстіе о дѣятельности кіевской общины. За это время, по нашимъ источникамъ, община принимала участіе въ смѣнѣ князей около четырнадцати разъ; при этомъ кандидатъ, получилъ столъ исклю­чительно по иниціативѣ общины три или четыре раза'); десять или одинадцять разъ вѣче подтвердило права кандидата, получившаго столъ по завѣщанію ми договору князей, или поддержало одного претен­дента въ борьбѣ противъ другого; только четыре раза вѣче заключило рядъ съ княземъ. Конечно, мы не можемъ положиться на полноту нашихъ извѣстій, на дѣлѣ, быть можетъ, вѣче выступало и чаще, тѣмъ не менѣе съ увѣренностью можно сказать, что случаи, гдѣ оно выступало, составляли все-таки меньшинство. Столъ получали князья на основаніи своихъ, принятыхъ въ ихъ сословіи правъ—на основаніи старѣйшинства, по завѣщанію, договору, или добывали оружіемъ; княжескія права, договоры ихъ, завѣщанія вѣче считало для себя необязательными, тѣмъ не менѣе оно часто предоставляло князьямъ получать столъ на основаніи этихъ правъ, или добывать силою и не принимало активнаго участья въ замѣщеніи его. Это было въ тѣхъ случаяхъ, когда община ничего не имѣла противъ кандидата или. по крайней мѣрѣ, не такъ много, чтобы выступить открыто противъ него и подвергаться непріятностямъ войны, когда она не имѣла подъ рукою иного, болѣе желательнаго кандидата, или не было у ней достаточно средствъ для борьбы. Если претендентъ или дан­ный князь былъ ужъ слишкомъ немилъ, если подъ рукою былъ бо­лѣе желательный кандидатъ, особенно если борьба не представляла большого риску, тогда только вѣче дѣятельно вмѣшивалось въ княжескія отношенія и вершило дѣло по своему, не справляясь, кто кого старше, или кто кому обѣщалъ столъ ^[878]). Еще больше благопріятныхъ шансовъ требовалось для ряда; община заключить его могла только съ кня- зьемъ, который считалъ нужнымъ справляться съ желаніемъ населенія по внимательности своей къ его голосу, или потому, что чувствуя недо­статокъ въ силахъ, хотѣлъ заручиться поддержкою общины; съ своей стороны, община едва ли стала бы заключать рядъ, если бы вовсе не имѣла довѣрія къ князю, считала невозможнымъ устроить съ нимъ какой-нибудь modus vivendi; наконецъ она не стала бы входить въ рядъ безъ особыхъ, чрезвычайныхъ поводовъ и съ княземъ, къ кото­рому чувствовала полное довѣріе, на котораго вполнѣ полагалась. Такимъ образомъ на практикѣ рядъ былъ явленіемъ скорѣе экстраорди­нарнымъ, чѣмъ обычнымъ, хотя, конечно, вполнѣ легальнымъ.

То же можно сказать и объ остальныхъ проявленіяхъ народной воли. Община не имѣла своихъ спеціальныхъ, исключительно ей при­надлежащихъ функцій, она была институтомъ контролирующимъ; те­кущая административная и государственная дѣятельность находилась въ вѣдѣніи кнйзя, община вмѣшивалась въ нее въ тѣхъ случаяхъ, когда дѣятельность эта расходилась съ ее желаніями, или когда князь оказывался въ какомъ - ннбудь отношеніи несостоятельнымъ. Вѣче служило какъ бы коррективомъ княжьяго управленія; община могла вмѣшаться во всякую сферу вѣдѣнія князя, но удовлетво­ривъ себя тѣмъ или инымъ путемъ, она возвращала эту сферу пер­воначальному ея хозяину, не внося никакихъ существенныхъ измѣ­неній. Гарантіи порядка, желаемыхъ отношеній она искала не въ правовыхъ нормахъ, не въ обязательствахъ, а въ личности князя— пріобрѣсти князя, который жилъ бы душа въ душу съ общиною, осу­ществлялъ бы во всемъ ея желанія—вотъ панацея отъ всѣхъ неу­стройствъ; поэтому чаще всего практикуемое средство отъ всякихъ золъ—это замѣна одного князя другимъ. Если же князя нельзя было пе­ремѣнить—оставалось покоряться и ожидать лучшихъ обстоятельствъ^l). Такой образъ дѣйствій, кромѣ недостатка политическаго развитія, объясняется, съ одной стороны, тѣмъ, что кіяне были нѣсколько из­балованы относительно князеіі-народолюбцевъ и впослѣдствіи, вмѣсто длинной и трудной выработки правовыхъ гарантій, предпочитали обза­вестись какъ-нибудь такимъ княземъ народолюбцемъ^{[879] [880]); съ другой сторо­ны, кіевскій столъ дѣлался часто добычею сильныхъ князей, опиравшихся на военную силу, съ которыми общинѣ трудно было входить въ ком­промиссы или добиваться исполненія своихъ требованій.}

По отношенію къ князю вѣче является въ приведенныхъ извѣ­стіяхъ источниковъ то какъ высшая инстанція, контролирующая его или устраняющая, то какъ равносильный общественный элементъ. Въ нашихъ извѣстіяхъ нѣтъ случая, чтобы князь пользовался вѣчемъ, какъ орудіемъ, созывалъ его для выслушанія своихъ распоряженій^[881]), или какъ свою думу. Князь не предлагаетъ ему своихъ плановъ, а доводитъ ихъ до свѣдѣнія общины, которая вольна отнестись къ нимъ такъ или иначе, принять свое рѣшеніе. Въ этомъ есть существенная разница между вѣченъ и, напримѣръ, земскими соборами Mockob- скаго государства, съ которыми сравниваютъ его нѣкоторые изслѣ­дователи ^l).

Пересмотримъ теперь извѣстія, относящіяся до устройства и по­рядка вѣча. Относительно участниковъ его мы имѣемъ только одно извѣстіе лѣтописи: кіяне заявляли Изяславу, что готовы итти на Оль- говичей „хотя и с дѣтми"^{[882] [883]); отсюда выводятъ и, мнѣ кажется, со­вершенно справедливо, что рѣшающій голосъ на вѣчѣ принадлежалъ главамъ семействъ [884]); собиралось же на вѣче все свободное населеніе „отъ мала и до велика"[885]). На участье пригорожанъ въ вѣчѣ нѣтъ указаній, но, конечно, пригорожанинъ, случившійся въ городѣ, имѣлъ право также учавствовать въ вѣчѣ. Впрочемъ, по смыслу приведен­наго выше свидѣтельства Суздальской лѣтописи о городахъ и приго­родахъ, участье пригорожанъ въ вѣчѣ не было необходимо, даже въ теоріи, для того, чтобы вѣчевое постановленіе имѣло силу и для при­городовъ: „на что же старѣйшии сдумають на томь же пригороди стануть", безусловно[886]). Представительство не допускалось: всякъ участвовалъ только самъ за себя. Созываетъ вѣче князь; въ един­ственномъ подробномъ описаніи, которое мы имѣемъ, Изяславъ пору­чаетъ въ свое отсутствіе созвать вѣче брату своему съ вѣдома митро­полита и тысяцкаго[887]). Но вѣче можетъ собираться и по собственной иниціативѣ, и тогда, вѣроятно, оно собиралось само собою, безъ уча­стія какихъ-либо оффиціальныхъ посредниковъ. Въ одномъ случаѣ сказано, что вѣче было созвано звукомъ трубъ[888]), созывалось оно, вѣроятно, и колокольнымъ звономъ, какъ въ другихъ мѣстахъ. Мѣ- стами вѣча являются: площадь у св. Софіи, Ярославль дворъ, Угор­ское, торговище и площадь у Туровой божницы; въ первыхъ трехъ— у Св. Софіи и на княжескихъ дворахъ—собиралось вѣче по зову кня­зя, въ послѣднихъ, на Подольѣ—по собственной иниціативѣ; такъ, вѣроятно, оно было и въ другихъ случаяхъ ,)∙ Любопытно извѣстіе 1146 г.: будучи созвано на Ярославль дворъ, вѣче безпрекословно присягнуло Игорю, но собравшись снова у Туровой божницы, оно рѣшило предъявить свои требованія и призвало князя къ себѣ сюда; очевидно, на Подольѣ оно чувствовало себя болѣе свободнымъ, чѣмъ на княжьемъ дворѣ; въ связи съ этимъ обстоятельствомъ стоялъ и пе­реводъ торговища съ Подолья на Гору Изяславомъ Ярославичемъ[889] [890]): конечно, этимъ путемъ Изяславъ думалъ оказывать вліяніе на народ­ныя собранія. Относительно вѣча у св. Софіи въ одной лѣтописной версіи стоитъ: „въставшемъ же имъ въ вѣчи", а въ другой: „сѣдоша у святое Софьи"; у Туровой божницы вѣчники совѣщались, сидя на коняхъ[891]). Говорить на вѣчѣ могъ, повидимому, всякій[892]). Терминомъ для вѣча служили: „сотворити вѣче", „совѣтъ сотворити", „совѣтъ совѣщати", „сдумати". Рѣшеніе принималось, вѣроятно, громаднымъ большинствомъ; вѣче признавало свое рѣшеніе обязательнымъ и для отдѣльныхъ несогласныхъ и считало себя въ правѣ принуждать силою къ исполненію его[893]).}

Что касается отношеній общины собственно кіевской къ приго­родамъ, свѣдѣнія наши весьма скудны. Изъ городовъ Кіевской земли въ качествѣ отдѣльныхъ общинъ, низшихъ въ сравненіи съ кіевскою (городскою), выступаютъ ясно Вышгородъ, Бѣлгородъ, Василевъ; По- росская область (поршане) тоже выступаетъ какъ отдѣльная община Кіевской земли, но безъ опредѣленнаго центра.

Опредѣленныя свѣдѣнія о кіевскихъ пригородахъ мы имѣемъ только для половины XII в.: когда Изяславъ былъ призванъ на кіев­скій столъ въ 1146 г. кіянами, наравнѣ ' съ депутаціею отъ кіянъ явились депутаціи отъ бѣлгородской и василевской общинъ, отъ пор- шанъ и черныхъ клобуковъ съ признаніемъ и призывомъ на столъ („ты нашь князь, а Олговичь не хочемъ")—пригороды такимъ обра­зомъ подтверждали и присоединялись къ рѣшенію старшаго города. Затѣмъ въ 1151 г., когда Юрій приступилъ къ Бѣлгороду и потре­бовалъ, чтобы отворили ему городъ, бѣлгородцы отвѣчали: „а Киевъ ти ся кое отворилъ? а князь напіь Вячьславъ, Изяславъ и Рости­славъ": пригородъ такимъ образомъ ссылается на примѣръ и рѣшеніе старшаго города¹). Приведенныя извѣстія указываютъ на солидар­ность города и пригородовъ; однако послѣдніе, очевидно, сознаютъ за собою извѣстную самостоятельность.

Что до Вышгорода, мы имѣемъ извѣстіе о самостоятельной присягѣ его подъ 1146 г.: Всеволодъ, разболѣвшись въ Вышгородѣ, пригласилъ сюда депутатовъ отъ кіевской общины и рекомендовалъ имъ Игоря; принявъ его, кіяне присягнули ему въ Кіевѣ, „заутрии же день ѣха Игорь Вышегороду, и цѣловаше к нему хрестъ Выше- городцѣ"^{[894] [895]).—Здѣсь собственно мы имѣемъ опять фактъ подтвержденія, принятія пригородною общиною рѣшенія старшаго города, какъ и въ приведенныхъ выше извѣстіяхъ о другихъ пригородахъ. И. И. Костомаровъ высказалъ предположеніе, что этимъ выражался пере­ходъ Вышгорода изъ состоянія пригорода на степень свободнаго- го­рода[896]); мнѣ кажется, что для такого предположенія нѣтъ достаточ­ныхъ основаній. Вышгородъ не обнаруживаетъ большей самостоятель­ности послѣ этого; непосредственно за этимъ кіевское вѣче, принося жалобу Игорю Святославичу, жалуется и на разореніе княжьими чи­новниками Вышгорода—значитъ, послѣдній также считался состав­ною частью кіевской земской общины. Если принять отдѣльную при­сягу за признакъ самостоятельности, то придется признать, что съ княже­нія Изяслава Мстиславича и другіе кіевскіе пригороды сдѣлались само­стоятельными, а это не вѣроятно. Любопытно, что вышгородцы при­сягаютъ послѣ присяги кіянъ, какъ бы присоединяясь къ ней, хотя ничто не мѣшало имъ присягнуть и раньше старшаго города, если они желали, такъ сказать, подчеркнуть свою независимость. При всемъ томъ несомнѣнно, что Вышгородъ дѣйствительно игралъ болѣе само­стоятельную роль и дѣйствительно какъ будто нѣсколько соперничалъ съ Кіевомъ; то былъ старинный, торговый, вѣроятно богатый городъ; по извѣстію лѣтописца, уже въ половинѣ IX в. онъ занималъ исклю­чительное положеніе относительно Кіева, составляя удѣлъ Ольги; раньше другихъ пригородовъ (вѣроятно, въ 1077 г.) онъ получилъ своего особаго, хотя и подручнаго князя (Ярополка Изяславича) и позже затѣмъ имѣлъ часто своихъ особыхъ князей Интересно, что Святополкъ Володимеричъ нашелъ себѣ пособниковъ для убіенія Бо­риса среди вышгородскихъ бояръ, которыхъ кіевскій лѣтописецъ ха­рактеристично именуетъ „боярцами" („Вышегородьскыя боярьцѣ")[897] [898]). Во время борьбы Мономаховичей и Ольговичей вышгородцы какъ будто благопріятствуютъ не любимымъ кіянами Ольговичамъ; по нѣ­которымъ лѣтописнымъ спискамъ Всеволодъ Олеговичъ даже пришелъ на Вячеслава съ вытгородцами[899] [900])-, если и не принятъ этого чтенія, то все-таки замѣтно со стороны Всеволода какое-то благоволеніе къ Вышгороду; послѣдній не послалъ, подобно другимъ городамъ, и сво­ихъ депутатовъ на встрѣчу Изяславу. Позже мы имѣемъ еще эпизодъ, не лишенный, быть можетъ, значенія: когда тѣло Владиміра Андрее­вича везли въ Кіевъ, и дружина отказывалась провожать его туда, боясь мести за учиненный недавно погромъ 1169 г. (княже, ты самъ вѣдаеши, что есмы издѣяли Кияномъ; а не можемъ ѣхати, избьють ны“), эта дружина безбоязненно отправилась въ Вышгородъ, и мы не видимъ никакого проявленія народнаго неудовольствія: по­видимому, пригородъ не принималъ близко къ сердцу несчастья, по­стигшаго городъ *). При всемъ томъ до открытой борьбы или вражды дѣло не доходитъ, нѣтъ никакихъ намековъ на нее.}

Итакъ кіевскіе пригороды въ общемъ находились со своимъ городомъ въ хорошихъ отношеніяхъ; это обстоятельство слѣдуетъ объяснить тѣмъ, что пригороды были сгруппированы вблизи города, такъ что послѣдній могъ быть вполнѣ отзывчивымъ къ ихъ нуждамъ и желаніямъ, жи­тели пригорода легко могли участвовать въ вѣчахъ города, наконецъ тѣмъ, что Кіевъ во много разъ превосходилъ, совершенно затмевалъ свои пригороды славою, богатствомъ, силою, такъ что его преобла­даніе должно было казаться вполнѣ естественнымъ.

Перейдемъ къ другому элементу политическаго устройства земли— князю. Каково бы ни было происхожденіе тоговремевной княже­ской власти, выросла ли она естественнымъ путемъ на почвѣ самой кіевской общины, какъ убѣждены мы, или она пришла извнѣ, какъ думалъ лѣтописецъ, во всякомъ случаѣ община настолько свыклась съ нею, княжья власть такъ глубоко и широко проникла въ обще­ственное устройство земли, что считалась необходимою, и безъ нея земля чувствовала себя совершенно безпомощною. Лѣтопись намъ со­хранила нѣсколько характеристическихъ примѣровъ: въ 1069 г. кіев­ское ополченіе, узнавъ о бѣгствѣ Всеслава, не рѣшилось сражаться съ Изяславомъ, а вернулось назадъ въ Кіевъ; община принялась подыскивать себѣ новаго князя, и когда старанія ея оказались неу­дачными, покорилась Изяславу. Въ 1113 г. въ отсутствіе князя подня­лись безпорядки, я только прибытіе новаго князя, по мнѣнію населе­нія, могло прекратить ихъ. Въ 1156 г. „тяжко бяше Кияпомъ, не осталъ бо ся бяше у нихъ ни единъ князь у Киевѣ", и за неимѣ­ніемъ лучшаго, они должны были призвать непопулярнаго Изяслава Давыдовича^[901]). Такой же смыслъ имѣло отчасти и приглашеніе въ Кіевъ Святослава Всеволодича по смерти Изяслава—„блюсти волость" до прибытія Ростислава, такъ какъ старикъ Вячеславъ не шелъ въ счетъ, а община сама, очевидно, блюсти волость не могла²). Любо­пытно также извѣстіе, что для поддержанія порядка въ войскѣ необ­ходимо было присутствіе князя, „а боярина не вси слушаютъ"³). Ha- родныя движенія, какія мы имѣемъ въ до-татарскій періодъ, направ­ляются противъ личности князя, котораго желательно было замѣнить болѣе пріятнымъ кандидатомъ, а не противъ княжеской власти вообще ¹)∙ Послѣднее составляло связующее звено, которымъ держался полити­ческій строй государства. Самоуправленіе, по выраженію В. И. Сер­гѣевича, теперь (въ доисторическую эпоху оно могло быть и иначе) оказывается уже „не въ средствахъ вѣча"—самоуправленіе въ смы­слѣ общаго управленія всею землей^{[902] [903]). Такъ что когда въ Кіевщинѣ прекратилась, какъ думаю я, княжеская власть во второй половинѣ ХШ в., земля уже потому самому должна была распасться на отдѣль­ныя, автономныя общины.}

Званіе князя пользовалось большимъ почетомъ и уваженіемъ. Для выраженія особеннаго почтенія кромѣ обыкновеннаго имени „князь" употребляются титла „господина" и „царя", т. е. цесаря, импера­тора—это означало возможный почетъ и властность^[904]). Въ такомъ же значеніи почетнаго названія, а не титула, употребляется и имя „ве­ликаго князя"; за все продолженіе разсматриваемаго періода оно упо­требляется лишь изрѣдка и никогда не встрѣчается въ обращеніяхъ ^[905]); техническое значеніе это титло получило уже на сѣверо-востокѣ, оф­фиціальный же титулъ кіевскаго князя—просто „князь". Личность князя признавалась неприкосновенною и оставалась такою во всякихъ передрягахъ ^[906]); убіеніе Игоря Ольговича есть явленіе исключительное, объясняющееся необычайнымъ возбужденіемъ и раздраженіемъ народа —оно, очевидно, произвело сильное впечатлѣніе на самое общество. Изъ Византіи проникало уже въ то время чрезъ литературу ученіе о божественномъ происхожденіи и святости власти; составитель Началь­ной лѣтописи разсуждаетъ, напримѣръ, такъ: „поставляетъ царя и князя Вышьний, ему же хощеть, дасть. Аще бо кая земля управиться предъ Богомъ, поставляетъ царя и князя праведна, любяща судъ и правду, и властеля устраяеть и судью правяща судъ"^l). То же уче­ніе проповѣдовало и духовенство; митрополитъ Никифоръ въ своемъ посланіи къ Мономаху говоритъ о немъ, между прочимъ: „егоже Богъ издалеча проразумѣ и прѣдповелѣ, егоже изъ утробы освяти и и помазавъ, отъ царское и кнажьское крови смѣсивъ" ^{[907] [908]). Но въ об­ществѣ это ученіе не привилось; съ нимъ сталкивалось исконное воз­зрѣніе на князя, какъ на мірского человѣка, перваго чиновника об­щины, котораго послѣдняя можетъ во всякое время перемѣнить; хотя нельзя сказать, чтобы община ревниво относилась къ этому своему праву выбора—далеко не всегда осуществляла она его, какъ ука­зано выше.}

Внѣшнимъ знакомъ пріобрѣтенія княземъ стола служило насто­лованіе; конечно, первоначально народъ сажалъ на самомъ дѣлѣ но­ваго князя на столъ, какъ германцы поднимали короля или герцога на щитѣ; но въ разсматриваемое время хотя встрѣчается выраженіе „посадить" („посадиша Кияне"^[909]), однако чаще говорится „сѣде на столѣ", даже о князьяхъ, которые получали столъ поводѣ народа^[910]); измѣнился ли сообразно этому и обрядъ, трудно сказать. Настолова­ніе обыкновенно происходило въ одномъ изъ княжескихъ дворцовъ, особенно на Ярославлѣ дворѣ; въ извѣстіяхъ XII в. князь предвари­тельно отправляется поклониться св. Софіи и затѣмъ настолуется; эти два момента соединяются.въ одинъ, и настолованіе получаетъ от­части церковный характеръ^[911]). Духовенство также участвовало во встрѣчѣ новаго князя населеніемъ; по всей вѣроятности митрополитъ благословлялъ его на княженіе^[912]). Въ смыслѣ настолованія извѣстна и другая церемонія: кіевляне, изгнавъ Изяслава Ярославича и освобо­дивъ Всеслава, „поставити и средѣ двора княжа" ¹)∙

Функціи князя очень широки и разнообразны; въ вѣдѣніи его находятся почти всѣ сферы тогдашняго управленія, только вся дѣя­тельность его находилась подъ контролемъ общины и ея органа— вѣча, которое, какъ сказано, могло вмѣшаться (при благопріятныхъ условіяхъ) во всякую сферу его дѣятельности, если находило что-либо несогласнымъ со своими желаніями и интересами. Съ своей стороны, князь иногда самъ привлекалъ вѣче къ участію въ своей дѣятельно­сти, съ цѣлью достигнуть большей солидарности съ общиною, зару-* читься ея поддержкою ^{[913] [914] [915]).}

Въ частности князь вѣдалъ: во первыхъ, сношенія съ другими государствами и князьями; онъ заключалъ съ ними союзы и договоры, принималъ на себя тѣ или другія обязательства, объявлялъ войну и заключалъ миръ. Примѣровъ такой дѣятельности князя приводить нѣтъ надобности; гораздо меньше извѣстно случаевъ участія въ этой дѣятельности общины: Изяславъ два раза сообщалъ вѣчу свое на­мѣреніе воевать съ Юріемъ, желая заручиться поддержкою населенія; въ обоихъ случаяхъ вѣче отговаривало князя отъ этой войны, совѣ­товало помириться, а въ первомъ случаѣ, кромѣ того,—расторгнуть со­юзъ съ Ольговичами. На исполненіи своего желанія вѣче не настояло, но когда Изяславъ, потерпѣвъ неудачу, хотѣлъ превратить наступа­тельную войну въ оборонительную, вѣче настоятельно потребовало удаленія его изъ города. Въ сказаніи объ ослѣпленіи Василька мы имѣемъ разсказъ о сношеніяхъ общины съ другими князьями по­мимо своего князя ^[916]).

Во вторыхъ, князь вѣдалъ военное дѣло; онъ былъ главнымъ полководцемъ и распорядителемъ всякой войны; на доставляемыя во­лостью средства онъ содержалъ дружину; въ случаѣ надобности онъ вербовалъ отряды охотниковъ изъ земства; созывалъ земское ополченіе съ согласія вѣча или безъ него, если со стороны общины не предви­дѣлось никакого сопротивленія, какъ, напримѣръ, во время половец­кихъ нападеній; имъ же назначались какъ начальники дружины, охот­никовъ, такъ и предводители земскихъ полковъ—тысяцкіе, воеводы. Примѣровъ этой дѣятельности опять-таки указывать не буду ¹); выше были приведены случаи, показывающіе, какъ необходимъ былъ князь для общины въ этой сферѣ дѣятельности, а также случаи вмѣшатель­ства вѣча въ военныя распоряженія.

Въ третьихъ, князь назначалъ чиновниковъ административныхъ и полицейскихъ, судебныхъ, фискальныхъ. Такъ намъ извѣстно изъ лѣтописи, что князь назначалъ тысяцкихъ—„держи ты тысячи», какъ еси у брата моего держалъ", говорилъ Игорь тысяцкому Улѣбу ²); что соцкіе тоже не были выборными, а назначались княземъ, видно изъ того, что они подверглись мести народа вмѣстѣ съ тысяцкимъ въ 1113 г.³). О назначеніи посадниковъ мы имѣемъ нѣсколько мѣстъ, напримѣръ подъ 1162г.: „Давыдъ ѣха въ Торцьскый, а посадника Мьсти- славля Вышка емъ, приведе къ Киеву", или подъ 1206 г.: „Всеволодъ Чермный сѣде в Кыевѣ, надѣяся на свою силу, и посла посадники по всѣмъ городомъ Киевьскымъ".*). Относительно тіуновъ достаточно будетъ и жалобъ кіянъ Игорю на разоренія, причиненныя тіунами. По аналогіи имѣемъ право и замѣщеніе остальныхъ должностныхъ лицъ приписать князю, исключая лишь такихъ, какъ сельскіе старосты. Относительно вѣча мы не имѣемъ ни одного примѣра, чтобы оно на­значало или смѣщало чиновниковъ; этого, навѣрное, и въ дѣйствитель­ности не бывало.

Далѣе, судъ также принадлежалъ князю и отправлялся какъ его чиновниками, такъ и самолично; о Всеволодѣ Ярославичѣ говорится, что его любимцы „начата людемь не хотѣти княжѣе правды"; въ Поученіи Мономаха въ числѣ княжьихъ занятій стоитъ и „оправ­ливаніе" людей^б). Вѣче не судитъ никого и даже жалуясь Игорю на

¹⁾ Укажу только нѣсколько примѣровъ назначенія воеводъ—Ипат. с. 108, 179, 444; Погодинъ Изслѣд. VII с. 44; о тысяцкихъ см. ниже.

²⁾ Ипат. с. 231.

³⁾ Ипат. с. 198.

⁴⁾ Ипат. с. 355, Лавр. с. 406. Другія мѣста лѣтописей см. у Погодина ИзслЬд. ѴП с. 205—207.

⁵⁾ Ипат. с. 151, Лавр. с. 238. Ср. также Русскую Правду—приговоръ Изяслава надъ дорогобужцами, убившими его конюха—си. Академ, ст. 21.

злоупотребленія тіуновъ, апелляціи на нихъ направляетъ къ князю ’)•

Князю же принадлежало изданіе законовъ—функція эта стояла въ тѣсной связи съ отправленіемъ суда. На участіе вѣча въ этомъ отно­шеніи мы не имѣемъ никакихъ указаній, исключая рядовъ съ княземъ: въ извѣстіяхъ нашихъ объ изданіи законовъ дѣйствуютъ князья съ участіемъ своей думы, бояръ-друженниковъ. Такъ извѣстны законы, изданные сообща Изяславомъ, Святославомъ и Всеволодомъ съ уча­стіемъ „мужей своихъ “: Коснячка, Перенѣга, Микыфора Кыянина, Чу­дина, Микулы; свои законы о лихвѣ Мономахъ издалъ, созвавъ „дру­жину свою на Берестовѣмъ: Ратибора тысечьскаго Кыевьскаго, и Проко­пия тысачьскаго Бѣлогородьскаго, Станислава, тысячьскаго Переяславь- скаго, Нажира, Мирослава, Иванка Чудиновича, Олгова мужа"^{[917] [918]).}

Наконецъ князь принималъ еще широкое участіе въ церковномъ благоустройствѣ (о чемъ рѣчь будетъ ниже).

При обширности и разнообразіи компентенцій княжеской власти, при затруднительности и слабости вѣчевого контроля, личность князя имѣла огромное значеніе. Жизнь не отлилась еще въ прочныя юри­дическія формы, отношенія отличались неопредѣленностью, админи­стративный механизмъ—несовершенствомъ; нуженъ былъ энергичный руководитель, одушевленный стремленіемъ къ правдѣ, любовью къ на­роду, чтобы сгладить эти несовершенства, дополнить недостающее въ формѣ живымъ духомъ, словомъ—нуженъ былъ князь, который бы „хо­тѣлъ добра всѣмъ сердцемъ Русской землѣ"^[919])—только такая любовь и могла одушевить его; но этотъ идеалъ оставался большею частью неосуществимымъ. По справедливому замѣчанію историка, княжеская политика того времени можетъ быть охарактеризована, какъ политика эгоизма по преимуществу; первая забота каждаго князя состояла въ увеличеніи владѣній, и все приносилось ей въ жертву—земскій миръ, узы родства^[920]). Даже излюбленные народомъ князья въ сущности ви­дѣли въ земствѣ орудіе для осуществленія своихъ личныхъ цѣлей, и ихъ ласковое отношеніе къ общинѣ является подчасъ только искус- нымъ средствомъ добиться отъ послѣдней тѣхъ или другихъ жертвъ въ свою пользу. Конечно, это чувствовалось населеніемъ. „Господина наю князя, говорило кіевское вѣче Изяславу и Ростиславу, не погу- бита насъ до конца; се нынѣ отци наши и братья наша и сынови наши на полку они изоимани, а друзии избьепп, и оружие снято; а вы вѣдаета оже намъ съ Гюргемъ не ужити: аже по сихъ днехъ кде узримъ стягы ваю, ту мы готовы ваю есмы" ¹). Эти слова звучатъ горькою ироніею и служатъ обвинительнымъ актомъ противъ госу­дарственнаго строя того времени.

Къ этому основному недостатку—отсутствію солидарности, еди­ненія между земствомъ и правящею сферою присоединялось еще много другого—нашествія ратей, „плѣнующихъ и села жгущихъ", наводимыхъ князьями въ ихъ „которахъ “, экономическія бремена въ видѣ разныхъ „даній тяжкихъ", „нетворимыхъ виръ и продажъ" на содержаніе двора и дружины, небрежность и неправды въ судахъ, неустройства слишкомъ несовершенной административной машины, всевозможныя злоупотребленія „небогобойныхъ и лукавыхъ мужей", назначаемыхъ „толико того дѣля, абы князю товара добывалъ", тіуновъ „людей гра­бящихъ и продающихъ", „погубляющихъ" цѣлые города, отроковъ, обижающихъ худого смерда и убогую вдовицу—все это внушало на­селенію весьма мало симпатій къ носителямъ власти вообще; власть и притѣсненіе тѣсно связывались въ общественномъ представленіи, и сѣверный лѣтописецъ, укоряющій тѣхъ, которые „не вѣдятъ глаголе­маго: идѣже законъ, ту и обидъ много", конечно, и не подозрѣвалъ, что говоритъ такую злую иронію^{[921] [922]).}

Неудовлетворительность тогдашняго кіевскаго государственнаго устройства обусловливалась въ значительной степени еще внѣшней политикой Кіевской земли, ея положеніемъ среди другихъ русскихъ земель. Отъ предшествующаго періода осталось преданіе, что Кіевъ и его волость есть центръ всѣхъ русскихъ волостей и старѣйшій столъ между остальными столами; кіевскій князь есть старѣйшій, великій князь между прочими, независимо отъ дѣйствительныхъ родовыхъ счетовъ (такъ Ростиславичи, уступая Кіевъ Ярославу Изяславичу въ 1174 г., тѣмъ самимъ „положиша на немъ старѣйшиньство" '); по Ярославлю завѣщанію кіевскій князь долженъ быть остальнымъ „въ отца мѣсто", и прочіе князья должны „послушати его", какъ отца. Однако фактическихъ преимуществъ ни старѣйшинство, ни положеніе „въ отца мѣсто" не давали сами по себѣ. Князья не одаренные вы­дающимся характеромъ, энергіею, не обладавшіе большими силами, какъ, напримѣръ, Изяславъ Ярославичъ, Ярополкъ Володимеричъ, от­части Свято полкъ Изяславичъ и другіе, не пользовались никакимъ особеннымъ авторитетомъ среди другихъ; только личности энер­гичныя, къ тому могущественныя, какъ Мономахъ, Мстиславъ, пре­вращали свою почетную роль въ настоящее господство: какъ тотъ, такъ и другой поставляютъ прочимъ князьямъ въ обязанность являться по ихъ зову, поставлять контингенты и за ослушаніе наказываютъ лишеніемъ волостей^{[923] [924] [925]). Во вторую половину XII в., когда кіевскій столъ часто получаютъ на основаніи договоровъ, и притомъ самое обладаніе является спорнымъ, когда самый Кіевъ падаетъ, теряетъ свое обаяніе, и съ нимъ соперничаютъ новые центры политической жизни,—только выдающіеся князья, какъ Изяславъ Мстиславичъ, Ро­стиславъ, Мстиславъ Изяславичъ, „въ воли" котораго были Ольго- вичи8), сохраняли за собою почетное положеніе среди другихъ собра­тій; о господствѣ же нечего было уже и думать. Доставляло ли Кіев­ское княженіе матеріальныя преимущества? Намъ извѣстно, что Яро­полкъ Володимеричъ посылалъ (въ 1133 г.) Изяслава Мстиславича „къ братьи Новугороду, и даша дани Печерьскиѣ и отъ Смолиньска даръ"[926] [927]); возможно, что и въ другихъ случаяхъ кіевскій князь, какъ старѣйшій, получалъ подарки, но только отъ своихъ родичей; на ка­кія-либо другія матеріальныя преимущества нѣтъ никакихъ указаній.}

Съ этимъ традиціоннымъ престижемъ Кіева была связана тради­ціонная же политика собиранія русскихъ земель; какъ я замѣтилъ уже выше, она существовала среди кіевскихъ князей и въ разсматривае­мый періодъ. Князь, взобравшійся на кіевскій столъ, немедленно пре- вращался изъ автономиста въ горячаго объединителя и собирателя; общее стремленіе къ увеличенію владѣній тутъ еще усугублялось историческими преданіями Кіева. Мы видѣли, что первые Ярославичи—Изяславъ, Свято­славъ, Всеволодъ—вели сообща собирательную политику на счетъ другихъ родичей, потомъ Святославъ и Всеволодъ соединяются про­тивъ старшаго брата, а позже Изяславъ и Всеволодъ лишаютъ воло­стей Святославичей; въ это время, какъ собирательное средство, и выдвинуто было т. н. изгойство. Всеволодъ и его преемники вели со­бирательную политику уже на свой собственный счетъ, безъ союзни­ковъ; ему и особенно Мономаху посчастливилось собрать большое чи­сло волостей—это былъ послѣдній значительный успѣхъ собиранія; не безуспѣшна была также дѣятельность Святополка, вернувшаго Во­лынь, и Мстислава, прихватившаго Полоцкую волость и Посемье. Пріобрѣтеніями Мстислава В. и закончилось собираніе; послѣднимъ отголоскомъ этой политики было еще намѣреніе Всеволода „самому землю всю держати", если только дѣйствительно у него было такое намѣреніе, въ чемъ я сильно сомнѣваюсь. Послѣдующіе князя на­столько не прочно сидѣли на кіевскомъ столѣ или настолько были слабы, что не помышляли уже о собираніи земель.

Эта собирательная политика для Кіевской земли была весьма вредна; на нее уходили ея средства и силы: борьба велась не только княжьими дружинами, содержавшимися впрочемъ также на счетъ земли, но и земскими ополченіями; земля оскудѣвала отъ этихъ „ра- тий" ^[928]), которыя были совершенно чужды ея интересамъ, и резуль­таты которыхъ въ сущности были совершенно безплодны: собираемое въ концѣ концовъ раздѣлялось между дѣтьми собирателя, и исторія начиналась сызнова. Только княжья дружина, особенно высшая, бы­ла заинтересована въ пріобрѣіеніи новыхъ волостей: это приносило новыя кормленія, новые доходы, которыми, по тогдашнимъ понятіямъ, князья должны были дѣлиться прежде всего съ дружиною.

Еще больше значенія имѣлъ способъ перехода кіевскаго стола отъ князя къ князю. Относительно пріобрѣтенія столовъ въ то время, какъ извѣстно, существуетъ нѣсколько теорій, которыя кладутъ въ основу одинъ какой-нибудь принципъ: родовое владѣніе, отчинность, добыва­ніе, договоръ, народное избраніе; но ни одна изъ этихъ теорій не обнимаетъ собою всей суммы фактовъ, представляемыхъ исторіей: кажется, всѣ перечисленныя начала дѣйствовали одновременно, под­часъ сталкиваясь, и едва ли у самихъ князей существовали опредѣ­ленныя, ясныя воззрѣнія на этотъ предметъ ¹). Къ серединѣ XlI в. отдѣльныя волости постепенно обособились подъ управленіемъ осо­быхъ княжескихъ линій, и принципы старшинства, добыванія и пр. примѣняются уже внутри такихъ отдѣльныхъ волостей; однако Кіевъ (равно какъ и другіе нѣкоторые столы) не раздѣлилъ этой общей уча­сти и попрежнему имѣлъ князей изъ различныхъ линій и семействъ. Эту особенную судьбу Кіева, кажется, нужно объяснить, въ связи съ его традиціонною ролью, тѣмъ, что сами князья ревниво слѣдили другъ за другомъ и не позволяли Кіевской землѣ сдѣлаться спеціаль­нымъ владѣніемъ которой-нибудь линіи; то была своего рода система равновѣсія. Существуетъ мнѣніе, что кіевская община, дорожа сво­имъ правомъ избранія князей, съ своей стороны всѣми мѣрами про­тиводѣйствовала установленію у себя наслѣдственнаго преемства; Со­ловьевъ видѣлъ здѣсь одну изъ причинъ, почему кіевская община не создала прочнаго государства^{[929] [930]). Основаніемъ для этого воззрѣнія слу­жатъ извѣстныя слова кіянъ, призывавшихъ Изяслава Мстиславича: „Ольговичевъ не хочемъ быти акы в задничи"[931]), но это частный слу­чай, который нельзя обобщать. Кіевляне дѣйствительно не хотѣли сдѣлаться наслѣдственнымъ достояніемъ Ольговичей, но это вовсе не значитъ, чтобы они вообще были противъ наслѣдственности. Напро­тивъ, мы знаемъ, что они охотно переходятъ отъ Мономаха къ Мсти­славу и Ярополку; послѣ перерыва, произведеннаго захватомъ Всево­лода, они призываютъ Изяслава Мстиславича, по смерти его утвер­ждаютъ на столѣ его брата—Ростислава, затѣмъ поддерживаютъ Мсти­слава Изяславича и его сына Романа. Очевидно, кіевская община обнаруживаетъ тяготѣніе къ одному опредѣленному роду, стремится закрѣпить его за землею. Такимъ образомъ Кіевская земля не состав­ляетъ въ этомъ отношеніи исключенія въ ряду другихъ земель; то обстоятельство, что кіяне предпочитаютъ старшихъ племянниковъ младшимъ дядьямъ и игнорируютъ „лѣствичныя восхожденія", не со­ставляетъ какого-нибудь спеціальнаго отличія ихъ, и аналогическіе примѣры встрѣчаются и въ другихъ земляхъ. Этимъ я хочу сказать, что Кіевская земля не представляла никакихъ противогосударствен­ныхъ элементовъ, какъ находятъ нѣкоторые историки, и вовсе не въ ея строѣ лежала причина, что ей не удалось составить отдѣльнаго, зам­кнутаго политическаго тѣла ’).}

Смѣна князей изъ различныхъ линій, по большей части безъ сан­кціи земли, безъ обязательствъ относительно ея, безъ прочныхъ нормъ и гарантій во взаимныхъ отношеніяхъ, была, несомнѣнно, вредна для земли п совершенно непріятна населенію. Она плодила усобицы, мало того—отражалась и на земскомъ строѣ. Князь, являвшійся въ Кі­евъ въ силу завоеванія или въ силу обычнаго княжескаго права, смотрѣлъ на землю, какъ на временное, въ лучшемъ случаѣ—„до­животное" владѣніе, онъ зналъ, что передать этотъ столъ своимъ дѣ­тямъ ему ни въ какомъ случаѣ не придется, напротивъ, его смѣнитъ князь изъ враждебной, соперничающей линіи. Болѣе предусмотри­тельный князь заботился объ образованіи партіи, которая, пожалуй, сможетъ когда-нибудь, чрезъ большой промежутокъ времени, помочь его сыну взобраться на златой столъ кіевскій, но во всякомъ случаѣ онъ чувствовалъ себя чужимъ въ землѣ, и такимъ чувствовало его на­селеніе; зачастую его встрѣчало съ самаго начала предвзятое не­расположеніе земства—при такихъ условіяхъ нравственной связи меле­ду нимъ и землею не могло существовать. Естественно, князь видѣлъ въ землѣ лишь средство къ достиженію собственныхъ выгодъ и не имѣлъ особенныхъ поводовъ радѣть о ней. Онъ наводилъ съ собою земляковъ, которые оттѣсняли мѣстную знать, которые были чужды мѣстныхъ воззрѣній, не знали мѣстнаго права, которые не связаны были нравственно' съ туземнымъ населеніемъ и тоже не имѣли при­чинъ воздерживаться отъ эксплуатаціи его. Народное раздраженіе про­тивъ этого порядка проявилось въ избіеніи черниговцевъ по смерти Игоря, суздальцевъ—по смерти Юрія, проявлялось, вѣроятно, и во многихъ другихъ случаяхъ, но не устраняло этого порядка вещей.

Въ болѣе благопріятныхъ условіяхъ находилась излюбленная ди­настія кіянъ (Мономахъ - Мстиславъ - Изяславъ - Мстиславъ - Романъ); она хорошо знала дорогу къ популярности, умѣла ее цѣнить и, разъ пріобрѣвъ расположеніе кіевскаго земства, старалась сохранить и за­крѣпить его за собою. Однако и тутъ была худая сторона. Дѣло въ томъ, что расположеніе современнаго общества, насколько можно су­дить, снискивалось не столько тѣми или иными конкретными резуль­татами княжьей дѣятельности, сколько характеромъ князя, его лич­нымъ поведеніемъ, личною дѣятельностью. Излюбленный князь—чело­вѣкъ вѣрный, на него можно положиться, онъ хочетъ добра Русской землѣ, знаетъ желанія ея и при всякомъ случаѣ поступитъ въ ея ин­тересахъ—таково, приблизительно, было общественное представленіе (хотя практика часто и сильно расходилась съ нимъ). Результатомъ было не усиленіе дѣятельности общины, не расширеніе ея функцій, а напротивъ - ослабленіе вѣчевой иниціативы, контроля, расширеніе полномочій князя и еще большее проникновеніе его въ жизнь земли. Такимъ образомъ правленіе излюбленныхъ князей убаюкивало общину, тормозило политическое развитіе ея, и въ концѣ концовъ, послѣ бла­гополучнаго правленія князя народолюбца община получала какого- нибудь непріятнаго Всеволода Ольговича или Юрія, безъ всякой по­литической подготовки, безъ средствъ къ устройству сноснаго modus vivendi. Оставалось терпѣть и ждать случая, чтобъ учинить лесть подъ княземъ своимъ.

Заговоривъ объ излюбленныхъ князьяхъ Кіевщины, естественно поставить вопросъ: какія качества были причиною популярности Мо­номаха и его старшей линіи, предпочтенія ея всѣмъ остальнымъ? Этого вопроса я касался уже при случаяхъ въ предшествующемъ из­ложеніи, теперь не лишнимъ будетъ свести разрозненныя замѣчанія во­едино. Кстати по этому вопросу мы имѣемъ отличный источникъ ВЪ Поученіи Мономаха. Самый популярный князь своего вѣка, онъ очень хорошо зналъ запросы общества и не оставилъ своихъ сыновей безъ руководства въ этомъ отношеніи. Его наставленія въ общественной сферѣ можно свести къ такимъ положеніямъ: будьте энергичны и дѣя­тельны, будьте мужественны и отважны на войнѣ и внимательны къ управленію, входите во всѣ отрасли его, до „церковнаго наряда® включи­тельно, контролируйте своихъ чиновниковъ и слугъ, особенно заботьтесь о правосудіи и защитѣ слабыхъ, ко всѣмъ, даже случайнымъ встрѣч­нымъ, будьте ласковы и радушны, оказывайте предупредительность и почетъ ¹). Несомнѣнно, населеніе очень цѣнило эти качества, и мы дѣйствительно находимъ ихъ или, по крайней мѣрѣ, догадываемся, что они были присущи старшей линіи Мономаха, и, наоборотъ, от­сутствіемъ этихъ качествъ болѣе или менѣе страдали прочіе искатели и обладатели кіевскаго стола: у однихъ не ставало энергіи и распо­рядительности, какъ у Всеволода Ярославича, у другихъ—рыцарской отваги, радушія, какъ у Святополка, у третьихъ—вниманія къ же­ланіямъ земства, какъ у Юрія. Затѣмъ нужно имѣть въ виду еще одно очень важное обстоятельство, которое я постоянно отмѣчалъ въ предшествующемъ изложеніи, именно—отношенія къ половцамъ. Ни одинъ излюбленный князь не прибѣгалъ къ ихъ услугамъ, напро­тивъ—всѣ они, начиная съ Мономаха и кончая Романомъ, по возмож­ности вели наступательную борьбу съ ними^{[932] [933]); я считаю это чисто­народною политикою, не допуская, чтобы она велась лишь въ угоду воззрѣніямъ духовенства и дружины[934]). Вражда къ степному хищни­ку глубоко залегала въ южнорусскомъ народѣ; чуждый всякой племен­ной вражды и исключительности, онъ не могъ дружить лишь съ этимъ исконнымъ врагомъ, въ продолженіи вѣковъ высасывавшимъ его жизненные соки, ничѣмъ не утолимымъ [935]). И когда древній лѣтопи­сецъ отмѣчаетъ, что „се уже третье наведе Олегъ поганыя на Рус­кую землю, его же грѣха дабы и Богъ простилъ, понеже много хре- стьянъ изгублено бысть", или разсуждаетъ (по поводу набѣга Кон- чака): „аще кто любить врагы Божія, то сами что приймуть отъ Бога"?[936])—его устами говоритъ не только духовный человѣкъ, но еще, можетъ быть, больше — кіянинъ. И кіевское населеніе, несомнѣнно, всегда ставило на счетъ своимъ князьямъ, если они „наводили по­ловцевъ на Рускую землю“.}

Не сочувствуя соперничеству и постоянной смѣнѣ князей изъ разныхъ вѣтвей, желая оставаться при излюбленной линіи Монома­ховичей, кіевское населеніе держалось двоякаго, совершенно различ­наго образа дѣйствій: то оно устранялось совершенно отъ внѣшней политики, предоставляя князьямъ вести свои безпокойныя распри, то съ одушевленіемъ вмѣшивалось въ эти отношенія, желая поддержать симпатичнаго князя или надѣясь прекратить разъ навсегда посторон­нія претензіи и посягательства, какъ при Изяславѣ. Но и то и дру­гое помогало мало: съ одной стороны—осуществить извѣстную фор­мулу „князь и дружина сами по себѣ, а земство само по себѣ“ ^[937]) въ полномъ ея объемѣ на практикѣ было невозможно: княжеско-дружин­ный элементъ все-таки довольно глубоко проникалъ въ жизнь общества, и княжьи которы и рати производились не гдѣ индѣ, а по живому тѣлу самого земства; съ другой стороны, кіевская община, распола­гавшая средствами одной лишь Полянской земли, вдобавокъ ослаб­ляемая существованіемъ династическихъ партій, не была доста­точно сильна для того, чтобы своими силами уничтожить сложившій­ся порядокъ преемства, противостать всѣмъ постороннимъ искатель­ствамъ. Такое колебаніе продолжалось во все время до монгольскаго нашествія. Столкновеніе интересовъ князей и земли окончилось пла­чевно для послѣдней — она подверглась разореніямъ, ослабѣла, за­худала.

Такимъ образомъ въ Кіевской землѣ политическая несостоятель­ность княжеско-дружиннаго строя присоединялась къ тѣмъ экономи­ческимъ тягостямъ, неустройствамъ, которыя повсемѣстно удручали народъ; кіевское земство болѣе, чѣмъ какое-либо, имѣло поводы тя­готиться имъ и наконецъ, отчаявшись создать когда-либо желаемый modus vivendi, не находя къ тому средствъ ни у себя, ни во внѣ, безъ попытокъ борьбы съ этимъ строемъ въ смыслѣ какихъ-либо ре­формъ (по крайней мѣрѣ намъ ничего не извѣстно въ этомъ смыслѣ), какъ кажется, прямо отказалось отъ него. Оно воспользовалось мон­гольскимъ погромомъ и вернулось къ первоначальному строю—къ мелкимъ, автономнымъ общинамъ.

Перейдемъ къ организаціи управленія земли. Прежде всего зай­мемся частными удѣлами Кіевщины. Подобно тому, какъ въ другихъ волостяхъ, здѣсь также отдѣльные города, области отдавались князь­ями въ управленіе и пользованіе близкимъ и дальнимъ родичамъ. До половины XII в. раздача удѣловъ весьма рѣдка. Дорогобужъ, Бужскъ и Острогъ были даваемы Давыду Игоревичу, Ярополкъ Изяславичъ и Мстиславъ Володимеричъ при жизни отцовъ сидѣли — первый въ Вышгородѣ, второй въ Бѣлгородѣ; кромѣ того, Вышгородъ держалъ съ годъ Всеволодъ Мстиславичъ (при Ярополкѣ), а Бѣлгородъ былъ отданъ на нѣкоторое время Всеволодомъ Ольговичемъ брату Святославу. Лишь начиная съ правленія Изяслава, раздача удѣловъ практикует­ся очень широко и съ послѣдней четверти XII в. входитъ въ обыкно­веніе—Кіевская земля постоянно раздѣлена на удѣлы. Если обра­тить вниманіе на то, какъ часто тотъ или другой городъ былъ на­значаемъ въ удѣлъ и какъ долго онъ находился въ положеніи удѣль­наго, то кіевскіе удѣлы можно расположить въ слѣдующемъ нисхо­дящемъ ряду: Погорина, Вышгородъ, Бѣлгородъ, Торческъ, Треполь, Каневъ, Котельница съ Божскимъ, Межибожемъ и еще двумя горо­дами, Овручъ, Корсунь, Богуславль, Бужскъ (отдѣльно), Мозырь, Kop- ческъ, Котельница (отдѣльно), Михайловъ, Половый '); конечно, мы можемъ составить только приблизительное понятіе о дѣйствительномъ распредѣленіи удѣловъ, такъ какъ продолжительность владѣнія не всегда извѣстна, а также неизвѣстно часто и то, какіе города тянули къ упоминаемому центральному пункту. Обращая вниманіе на при­веденный списокъ, замѣчаемъ, что удѣлы, за исключеніемъ межеумоч­ной Погорины, выдѣлялись преимущественно въ землѣ Полянской (съ Поросьемъ), гораздо рѣже въ ея аянексахъ: это, можетъ быть, выте­кало изъ политическихъ соображеній кіевскихъ князей.

Изъ перечисленныхъ удѣловъ только Погорина обособилась и присоединилась затѣмъ къ Волыни; прочіе удѣлы никогда прочно не обособлялись. Главною причиною было то обстоятельство, что при постоянной смѣнѣ князей на кіевскомъ столѣ въ выдѣленіи удѣловъ, въ распредѣленіи ихъ происходили частыя перемѣны, такъ что ни одинъ не могъ закрѣпиться за кѣмъ-либо, не оставался даже непре- рывяо въ роли удѣла (кромѣ Погорины). Кромѣ того, какъ указано, удѣлы выдѣлялись преимущественно на территоріи ПОЛЯНСКОЙ, послѣд­няя же настолько невелика и объединена самыми географическими условіями, что распасться на удѣлы не могла. Такимъ образомъ цѣ­лость Кіевской земли во весь этотъ періодъ, за вычетомъ западной полосы, оставалась ненарушимою. Но выдѣленіе удѣловъ все-таки, надо думать, нарушало связь пригородовъ съ городами и ослабляло единство общины; что оно ослабляло силы кіевскаго князя, это само собою разумѣется.

Что до отношеній удѣльныхъ князей къ кіевскому, то необходи­мо различать тѣ случаи, когда удѣлы получали сыновья отъ отца— кіевскаго князя, и когда ихъ получали другіе родичи, особенно от­даленные. Въ первомъ случаѣ отдѣленные города оставались въ тѣс­ной связи съ Кіевомъ,- ихъ князья немного разнились отъ обыкно­венныхъ посадниковъ и находились въ полномъ повиновеніи у кіевска­го князя; во второмъ случаѣ зависимость удѣльнаго князя опредѣля­лась тѣми мотивами, которые привели къ выдѣленію удѣла—было ли то пожалованіе изъ милости безземельному родичу, уступка за помощь, за услугу, или просто дѣлежъ „Руской земли" между нѣсколькими претендентами: сообразно съ этимъ измѣнялись и отношенія; въ по­слѣднемъ случаѣ совладѣльцы пользовались полною самостоятельностью, и ихъ могло объединять только представленіе о солидарности ихъ интересовъ, какъ князей одной и той же „Руской земли": подобное видѣли мы въ совмѣстное правленіе Святослава Всеволодича и Рюрика.

Что касается городовъ, отдававшихся, княгинямъ—какъ, напри­мѣръ, извѣстно, что Вышгородъ принадлежалъ Ольгѣ, кн. Верху- славѣ былъ отданъ Рюрикомъ Ростиславичемъ городъ Брагинъ—то они, правдоподобно, не составляли ни удѣловъ, ни, еще менѣе, частной собственности княгинь; послѣднія, вѣроятно, пользовались только вся­каго рода данью и пошлинами; самые же города не выдѣлялись изъ общей системы управленія.

Центральный органъ управленія волости составлялъ князь, кото­рый, какъ сказано, назначалъ чиновниковъ, отправлялъ судъ, въ част­ности—по жалобамъ на рѣшенія чиновниковъ, кромѣ того управлялъ финансами, принималъ доходы и завѣдывалъ ихъ назначеніями. При немъ находился совѣтъ, или, какъ его называютъ теперь, „дума", съ которою онъ, какъ св. Владиміръ въ сказаніи, „дума о строеньи зємлинсмь, и о уставѣ земленемь, и о ратѣхъ" ’)> словомъ—о всѣхъ тѣхъ предметахъ, которые вѣдалъ самъ^{[938] [939]). Главнымъ элементомъ, изъ котораго складывалась эта „дума", была старшая дружина, бояре княжьи: это ихъ обязанность и право; въ нѣкоторыхъ случаяхъ княжьими со­вѣтниками являются также духовныя лица—митрополитъ и еписко­пы [940]). Въ болѣе раннюю эпоху, при Владимірѣ Св., въ этомъ совѣтѣ участвуютъ и вліятельные представители общины—„старцы градскіе" или „людскіе" и „старѣйшины городскіе"; привлекались ли неслу­жилые люди, представители общины, и позже? Этотъ вопросъ рѣшает­ся новѣйшими изслѣдователями различно; такъ, проф. Иловайскій по­лагаетъ, что рядомъ съ боярскою думою стояло „малое вѣче", ко­гда „лучшіе люди", вліятельные члены общины, призывались на кня­жескій дворъ для совѣщаній вмѣстѣ съ боярами и дружиною. На­противъ, проф. Ключевскій въ спеціальномъ своемъ изслѣдованіи держится того мнѣнія, что земская аристократія въ эту эпоху тѣ­сно примкнула къ вѣчу, сдѣлавшись его руководительницею, и луч­шіе люди являлись къ князю только въ качествѣ депутатовъ и по­средниковъ отъ вѣча. Другіе ученые (какъ, напримѣръ, проф. Буда­новъ), полагая, что въ Xl и XIT вв. земское и служилое боярство совершенно слилось, тѣмъ самимъ устраняютъ самый вопросъ[941]). Мнѣ думается, что возобновленіе вѣча, какъ выраженія воли населенія, само по себѣ не дѣлало излишнимъ участье въ княжескомъ совѣтѣ предста­вителей земства: вѣче было институтомъ контролирующимъ, экстраор­динарнымъ. князю же весьма часто необходимо было знать образъ мыслей населенія; правда, посредниками могли служить дружинники изъ мѣстной аристократіи (о чемъ ниже), но лишь отчасти. Поэтому нѣтъ ничего невозможнаго въ томъ, что и въ разсматриваемое вре­мя князь, если у него не были рѣзкаго антагонизма съ общиною, могъ приглашать къ совѣщанію выдающихся членовъ земства; такое совѣщаніе не могло имѣть, впрочемъ, юридическаго значенія: князь имѣлъ цѣлью лишь освѣдомиться о настроеніи общины или заручиться помощью вліятельныхъ членовъ ея для проведенія того или другого плана.}

Совѣщанія думы происходили весьма часто, едва ли не еже­дневно, раннимъ утромъ^l); въ обыкновенныхъ совѣщаніяхъ прини­мали участіе наличные бояре, въ болѣе важныхъ случаяхъ призывают­ся, напримѣръ, тысяцкіе изъ другихъ городовъ; но и въ такомъ случаѣ составъ думы не многочисленъ—всего 5—6 бояръ^{[942] [943]). Хотя дума со­ставляла личный совѣтъ князя, тѣмъ не менѣе обычай требовалъ, что­бы послѣдній ничего важнаго не предпринималъ безъ совѣта со своей дружиной; кіевскій лѣтописецъ съ неудовольствіемъ отмѣчаетъ фактъ, что Святославъ Всеволодичъ задумалъ выгнать Ростиславичей изъ Русской земли, „сдумавъ с княшнею своею и с Кочкаремь, милость- никомъ своимъ, и не поведѣ сего мужемъ своимъ лѣпшимъ думы своея" [944]). Съ своей стороны, бояре считали себя не обязанными участ­вовать въ тѣхъ предпріятіяхъ князя, которыя не были предварительно обсуждены въ ихъ совѣтѣ („о себѣ еси, княже, замыслилъ, а не ѣдемъ по тобѣ, мы того не вѣдали® 1). Совѣтники князя имѣли собственно совѣщательный голосъ, но пользовались немалымъ вліяніемъ; не рѣдко князь принималъ то или другое рѣшеніе по иниціативѣ бояръ; этимъ обстоятельствомъ объясняется то, что при княжескихъ договорахъ приводили къ присягѣ и бояръ, обязывая ихъ не разстраивать со­гласія [945] [946]).}

Княжескій дворъ носилъ характеръ болѣе частный, чѣмъ госу­дарственный, и придворные чиновники были личными слугами князя. Одинъ разъ упоминается у насъ „дворскій® (подъ 1169 г.): правдо­подобно, то былъ завѣдующій княжескимъ дворомъ; этотъ чинъ часто затѣмъ встрѣчается въ Галичѣ^[947]). Упоминаются еще придворные чины— покладника (спальника) и стольника^[948]). Казною и запасами князя за- вѣдывали тіуны и ключники ^[949]). тіуны же вѣдали отдѣльныя отрасли придворнаго управленія. Для исполненія княжескихъ порученій су­ществовало нѣсколько категорій чиновниковъ и слугъ; таковы биричи: въ одномъ случаѣ биричъ публикуетъ княжеское распоряженіе, въ дру­гомъ они являются также исполнительными органами^[950]); затѣмъ—дѣт­скіе и отроки, исполнявшіе разныя служебныя обязанности; предпола- гатъ, что между ними существовала такая разница: отрокомъ могъ быть и не свободный, дѣтскій же—всегда свободный человѣкъ 9; мечники, правдоподобно составлявшіе собственно княжью гвардію, также были исполнительными чиновниками, по крайней мѣрѣ во время народнаго движенія 1146 г. въ Кіевѣ они подверглись народному негодованію наравнѣ съ мѣстнымъ тіуномъ²).

Перейдемъ къ помѣстному управленію; въ качествѣ чиновниковъ помѣстныхъ встрѣчаемъ: тысяцкихъ, посадниковъ, тіуновъ. Тысяцкіе были самыми важными чиновниками; по происхожденію своему это чинъ военный: тысяцкій значитъ то же, что воевода, и должность ты­сяцкаго называется воеводствомъ ³J; но тождественны ли по объему понятія воеводы и тысяцкаго, рѣшить трудно; возможно, что первое понятіе было шире. Въ разсматриваемый періодъ мы дѣйствительно видимъ, что тысяцкіе во время войны предводительствуютъ войскомъ; такъ какъ эта должность была пріурочена къ важнѣйшимъ городамъ Кіевской земли (Кіеву, Бѣлгороду, Вышгороду), то, очевидно, тысяц­кій былъ предводителемъ мѣстнаго земскаго ополченія. Но онъ не былъ только полководцемъ; должность эта была постоянною, и мы ее встрѣ­чаемъ и внѣ войны: отправляясь въ походъ на Юрія, въ 1147 г., Изяславъ оставилъ въ свое отсутствіе въ Кіевѣ тысяцкаго Лазаря, очевидно, для управленія (народное ополченіе тогда въ походѣ не участвовало)⁴); тысяцкіе же участвовали, какъ мы видѣли уже, въ законодательной дѣятельности Ярославичей и Мономаха. Очевидно, въ это время они были также административными правителями—„дер ■ жали тысячу“, т. е. управляли ею ^s). Тысяча заключала въ себѣ, по всей вѣроятности, не только городъ, но и окружающую территорію, тянувшую къ нему ¹). Въ Кіевской землѣ тысяцкіе извѣстны въ Кіевѣ, Бѣлгородѣ и Вы шгородѣ^{[951] [952]); тысяцкіе вышгородскіе и бѣлгородскіе упо­минаются всего по одному, по два раза, но кіевскіе—довольно часто, такъ что можно составить довольно большой списокъ ихъ; намъ извѣстны: Коснячко (1068 г.), Янъ Вышатичъ (1089), Путята, братъ Яневъ (1113), Ратиборъ (1113—1125), Давыдъ Яруновичъ (1136), Улѣбъ (1146), Лазаръ (1147), прежде бывшій саковскимъ посадни­комъ, Жирославъ Андреевичъ (1160), Григоръ (1172), Славно Бори­совичъ (1188), Іоаннъ Славновичъ (1231), Дмитро (1239—1240 г.)[953]). Были ли тысяцкіе въ другихъ городахъ земли? На это можно отвѣ­чать лишь болѣе или менѣе гадательно, въ связи съ вопросомъ о происхожденіи этой должности. Дѣло въ томъ, что хотя тысяцкіе въ разсматриваемое время назначались князьями, но первоначально они. весьма вѣроятно, были выборными военными вождями общинъ и какъ такіе, могли существовать лишь въ общинныхъ центрахъ, т. е. городѣ и важнѣйшихъ пригородахъ земли; да и сборными пунктами ополче­нія естественно было служить этимъ послѣднимъ. Какъ оно было впослѣдствіи, въ разсматриваемое время — другой вопросъ. Однако важно то, что и въ это время мы находимъ тысяцкихъ лишь въ важ­нѣйшихъ пунктахъ, земскихъ центрахъ русскихъ земель; вотъ по­чему утвержденіе, напримѣръ, Погодина, что каждый городъ и каж­дый князь имѣли своего тысяцкаго, нельзя принять безъ ограниченій[954]). Тысяцкіе княжьи, т. е. называемые по именамъ князей, а не горо­довъ (тысяцкій Давыдовъ, Даниловъ) встрѣчаются также лишь съ именами князей, занимавшихъ важнѣйшіе столы, имѣвшіе значеніе земскихъ центровъ ’); по всей вѣроятности, это были тѣ же городскіе ты­сяцкіе, и имя князя равносильно въ данномъ случаѣ имени его столь­наго города: такъ Дмитро, знаменитый тысяцкій 1240 г., называется „кіевскимъ тысяцкимъ Даниловымъ"2). Нужно впрочемъ замѣтить, что тысяцкіе, если и были нѣкогда вождями земства, въ это время, повидимому, утратили вовсе земское значеніе, стали вполнѣ княжьими чиновниками: по крайней мѣрѣ и въ движеніе 1067 г., и во время безпорядковъ 1113 г. народное неудовольствіе направляется изъ чи­новниковъ прежде всего на тысяцкихъ (Косяячка и Путяту)3).}

Должности сотскихъ и десятниковъ имѣли, вѣроятно, общее происхожденіе съ должностью тысяцкихъ: то были, надо думать, земскіе чины, подчиненные тысяцкому, также бывшіе военными первоначально и военно-административными въ разсматриваемое время; какъ я выше замѣтилъ, они назначались тогда, по всей вѣроятности, княземъ ⁴).

Посадники управляли городскими округами, которые не имѣли тысяцкихъ; правдоподобно, они были такими же военно-администра­тивными чиновниками, какъ и тысяцкіе, хотя прямыхъ указаній на это мы не имѣемъ⁵).

землѣ Бѣлгородъ, возникшее при св. Владимірѣ изъ княжескаго дворцоваго села, при Мономахѣ также было тысячей" (Боярская дума с. 30, также Русская Мысль 18S0 кн. X, с. 73—74). Но извѣстіе о заложеніи.,города" въ Бѣлгородѣ (Ипат. с. 53) еще не зна­читъ, что тамъ раньше не существовало города (ср. иапр. заложеніе Кіева при Ярославѣ с. 106), и тысяча тамъ могла существовать не только раньше Владиміра Мономаха, ко ii Владиміра Св. Существованіе тысяцкихъ въ Бѣлгородѣ и Вышгородѣ гораздо естествен­нѣе, кажется мнѣ, объяснять земскимъ значеніемъ этихъ городовъ, тѣмъ болѣе, что они никогда собственно не превращались въ настоящіе стольные города. Что до сѣверныхъ „новыхъ" стольныхъ городовъ (какъ Владиміръ, Москва, Нижній Новгородъ), на которые указываетъ проф. Ключевскій, то они въ своемъ строѣ въ многомъ повторяли строй ста­рыхъ, земскихъ городовъ.

¹⁾ См. сводъ данныхъ у Погодина 1. с. Сомнѣніе возможно лишь относительно Вла­диміра Мстиславича, у котораго былъ въ 1147 г. тысяцкій („Рагуило Володпмеръ тысяц­кой"—Ипат. с. 247), но весьма возможно и вѣроятно предположеніе, что Владиміръ въ это время занималъ Владимірскій (на Волыни) столъ—см..Іинниченко Взаимн. отнош. с. 160.

') Ипат. с. 523. Тысяцкихъ княжьихъ отъ городскихъ отличаетъ, напримѣръ, Бе­стужевъ-Рюминъ—Рус. ист. I с. 210.

³⁾ Ииат. с. 120, 198.

⁴⁾ О сотскихъ Инат. с. 86, 198; десятники упоминаются только въ сказаніи о Вла­димірѣ Св. (с. 86); если справедливо, что это сказаніе сложилось много позже описы­ваемыхъ событій, то эта должность существовала въ нашу эпоху.

°) Ср. Сергѣевича Вѣче и князь с. 362—365; мѣста лѣтописей о посадникахъ см. въ Изслѣд. Погодина VII с. 205—207.

Соединяли ли въ своихъ рукахъ тысяцкіе и посадники также судебныя и финансовыя компетенціи, судили ли опи и собирали ре­галіи? Любопытно, что въ тѣхъ городахъ, гдѣ существовали тысяц­кіе—въ Кіевѣ и Вышгородѣ, встрѣчаемъ и тіуновъ, которые „прода­ютъ и губятъ" народъ, т. е., правдоподобно, завѣдываютъ сборомъ судебныхъ пошлинъ и податей ’). Можетъ быть, судебныя и финан­совыя компетенціи не всегда входили вь кругъ вѣдомства тысяцкаго и посадника и передавались лишь въ силу особаго пожалованья, а безъ того тысяцкій или посадникъ получалъ на свое содержаніе только извѣстную часть этихъ податей или пень.

Обязанности низшихъ чиновниковъ при посадникахъ и тысяц­кихъ исполняли, вѣроятно, ихъ частные тіуны, дѣтскіе, отроки; въ качествѣ судебнаго чиновника упоминается въ Русской Правдѣ „вирникъ“ ^{[955] [956]).}

Далѣе, въ лѣтописи упоминается еще осменикъ (осмьникъ), важ­ный чиновникъ кіевскій, водившій хлѣбъ-соль съ самимъ княземъ; эту должность мы встрѣчаемъ въ Кіевѣ и позже, въ литовскій періодъ: „осмникъ" тогда завѣдывалъ сборомъ торговыхъ пошлинъ, обладалъ также судебно-полицейскими полномочіями и участвовалъ въ смѣ­шанномъ церковно-гражданскомъ судѣ^[957]). Упоминается въ ХП в. въ Бѣлгородѣ мытникъ, собиравшій пошлины на мосту ^[958]); подобныя мыт­ницы надо предполагать также и на другихъ торговыхъ трактахъ; изъ Русской Правды мы узнаемъ, что мытники находились и на тор­гахъ—для сбора торговыхъ пошлинъ; при этомъ они исполняли обя­занность маклеровъ, санкцируя торговыя сдѣлки ^[959]).

Значительная часть административнаго, полицейскаго, финансо­ваго управленія оставалась, несомнѣнно, у мѣстныхъ общинъ—город­скихъ и сельскихъ; органами его служили общее вѣче и совѣтъ „лучшихъ людей", „старѣйшинъ", „старцевъ". Намъ извѣстно изъ Русской Правды, что княжескій судъ пользовался общиною, какъ орудіемъ для поимки преступниковъ, что существовала круговая по- рука, и община отвѣчала за своего члена ^τ); нельзя сомнѣваться, хотя прямыхъ указаній такого роза мы не имѣемъ, что община также за­нималась раскладкою и собираніемъ податей, верстала ратниковъ въ ополченіе, выбирала свою старшину и вообще самоуправлялась. По справедливому замѣчанію проф. Градовскаго, только благодаря тому, что большая часть управленія оставалась въ рукахъ мѣстныхъ об­щинъ, княжеское управленіе могло обходиться такими несложными органами^{[960] [961]). Княжьи чиновники были лишь посредниками между мѣст­ными общинами и центральною княжескою властью.}

Резюмируя все вышесказанное, мы видимъ, что политическое и земское управленіе складывалось изъ двухъ элементовъ—общинаго и княжеско-дружиннаго; частнѣе мы находимъ: земское вѣче, какъ верховный органъ земли, князя и думу при немъ, систему кня­жескихъ чиновниковъ и мѣстныя вѣча, какъ органы низшаго, мѣст­наго самоуправленія. Благодаря тѣмъ историческимъ условіямъ, о которыхъ была рѣчь выше, князь оттѣснилъ общенародное вѣче на степень контролирующаго института и захватилъ централь­ное текущее управленіе въ свои руки; политическое вѣче потеряло свои исполнительные, посредствующіе органы; связь между нимъ и мѣстными самоуправляющимися вѣчами была разрушена, стала не­возможною, и такимъ образомъ общее земское самоуправленіе оказа­лось „не въ средствахъ вѣча*.

Выше было сказано, что наши свѣдѣнія объ общинной органи­заціи относятся ближайшимъ образомъ къ землѣ полянъ; о кіевскихъ аннексахъ, въ частности самомъ главномъ изъ нихъ—землѣ древлянъ мы можемъ судитъ лишь по аналогіи съ строемъ другихъ воло­стей и съ историческими условіями самой земли^[962]). Я говорилъ уже, что Древлянская земля, по всей вѣроятности, не входила въ кругъ кіевскихъ общинныхъ отношеній; ея города была только воло­стями, а не пригородами Кіева. Но въ то же время она не составляла, надо думать, и особой земли—общины, въ смыслѣ системы города п подчиненныхъ ему пригородовъ съ центральнымъ вѣчемъ всей земли, такъ какъ не составляла отдѣльнаго, обособленнаго княженія (да п въ до-княжеское время не имѣла, по всей вѣроятности, политиче­скаго единства); здѣсь существовали, правдоподобно, лишь болѣе мелкія городскія общины, уже по своей незначительности лишенныя политическаго значенія. То же было, вѣроятно, и въ другихъ кіев­скихъ аннексахъ. Всѣ они зависѣли непосредственно отъ князя, такъ что политическаго двоевластія, какое мы видимъ въ землѣ поляпъ, здѣсь, вѣроятно, не существовало. Но мѣстно-общинная струя была здѣсь жива и сильна, сильнѣе, можетъ быть даже, нежели въ Полянской землѣ, такъ какъ здѣсь она не нейтрализовалась вліяніемъ цен­тральнаго земскаго вѣча, и въ ХШ в. мѣстныя общины здѣсь очень энергично добиваются автономіи. Что до организаціи княжьяго упра­вленія, то агентами его служили тѣ же посадники и тіуны; резиден­ціями ихъ, правдоподобно, служили тѣ „становища", о которыхъ го­воритъ сказаніе объ Ольгѣ ¹)∙ Что касается до тысяцкихъ, то суще­ствованія ихъ въ кіевскихъ аннексахъ мы не имѣемъ права ни утвер­ждать, ни отрицать; однако болѣе вѣроятнымъ мнѣ кажется, что ихъ здѣсь не было.

Относительно организаціи и управленія черныхъ клобуковъ мы имѣемъ весьма скудныя свѣдѣнія. Эти насельники, очевидно, сохра­няли свой исконный родовой бытъ, дробились на колѣна, во главѣ кото­рыхъ находились князья, или ханы: именами ихъ назывались колѣна^{[963] [964] [965]). Находимъ затѣмъ аристократію въ видѣ „лѣпшихъ мужей “—неизвѣстно, была ли то аристократія родовая, или значеніе пріобрѣталось богат­ствомъ и заслугами; какъ видно, эти лѣпшіе мужи имѣли значитель­ное вліяніе среди населенія и потому пользовались вниманіемъ со стороны русскихъ князей8). Существовало нѣчто въ родѣ вѣча этихъ „лѣпшихъ мужей", которые общимъ совѣтомъ принимали различныя рѣшенія: „сдумаша лѣпшии мужи в Черныхъ Клобуцѣхъ, и почата просити у Рюрика сына Ростислава на Половцѣ"[966]). Любопытно что и въ этомъ, и въ другихъ случаяхъ черные клобуки дѣйствуютъ со­обща, безъ различія племенъ—очевидно, существовало сознаніе соли­дарности между отдѣльными племенами; но во второй половинѣ XII в. встрѣчаемъ и случаи розни между черноклобуцкими ханами—изъ своихъ личныхъ выгодъ они принимаютъ стороны разныхъ князей во время борьбы за кіевскій столъ; такъ, напримѣръ, когда прочія колѣна, хотя не особенно искренно, поддерживаютъ Мстислава Изяславича, три черноклобуцкихъ хана—Чекъманъ, Тошманъ и Моначюкъ входятъ въ сношенія съ его соперникомъ Владиміромъ Мстиславичемъ, а колѣна Кончака и Бастія принимаютъ сторону Ростиславичей ’). Вообще по­литика хановъ, что и естественно, обусловливается своекорыстными расчетами[967] [968] [969] [970]). Они интригуютъ другъ противъ друга и чернятъ предъ кіевскими князьями; любопытный примѣръ въ этомъ отношеніи пред­ставляетъ разсказанное уже дѣло Кунтувдѣя, который былъ оклеве­танъ другимъ ханомъ — Чюрнаемъ предъ Святославомъ Всеволоди- чемъ и арестованъ послѣднимъ; въ отместку Кунтувдѣй разграбилъ городъ своего соперника и захватилъ его имущество8).}

Подобно кіевскимъ аннексамъ, и черные клобуки зависѣли отъ кіевскаго князя, а не отъ кіевской общины. Князья принимали участье въ ихъ управленіи—отъ нихъ зависѣла раздача черноклобуцкихъ го­родовъ въ держанье; они могли назначить въ тотъ или другой городъ своего посадника или отдать въ держанье хану: такъ мы въ одномъ случаѣ видимъ Торческъ въ держаньи у Кунтувдѣя, котораго лѣто­писецъ величаетъ „княземъ Торцькимъ", въ другомъ случаѣ нахо­димъ тамъ княжьяго посадника" ⁱ). Кунтувдѣй впослѣдствіи получилъ городъ Дверень, „Рускоѣ землѣ дѣля". Ханы Чюрнай и Кульдеюръ также имѣли въ держаньи городки^{[971] [972]). Ханы воообще очень дорожили этимъ держаньемъ; вступивъ въ сношенія съ Мстиславомъ Изяслави- чемъ въ 1158 г., три хана объявляютъ ему: „аже ны хощеши лю­бити, якоже ны есть любилъ отець твой, и по городу ны даси по леп- тему, то мы на томъ отступимъ отъ Изяслава (Давыдовича)" 1)∙ До* вольно трудно уяснить себѣ, въ чемъ заключалось это держанье; съ одной стороны, кажется мало вѣроятнымъ, чтобы хану поручались города съ населеніемъ или чисто - русскимъ или смѣшаннымъ -) (мнѣ кажется даже мало вѣроятнымъ самый фактъ существованія городовъ со смѣшаннымъ населеніемъ). Съ другой стороны, если пред­положить, что ханы получали въ держанье городки, къ которымъ тя­нуло исключительно черноклобуцкое населеніе, то какъ согласить эту административную власть, получаемую отъ русскаго князя, съ приро­жденнымъ достоинствомъ хана и связанною съ нимъ властью? Я по крайней мѣрѣ не берусь разрѣшить этой дилеммы[973] [974] [975]).}

Къ этому обзору административнаго строя земли слѣдуетъ при­бавить еще нѣсколько словъ о княжьихъ финансахъ и объ органи­заціи войска. О финансахъ въ нашемъ распоряженіи имѣется довольно мало свѣдѣній. Повидимому, не существовало разграниченія между доходами государственными и частными доходами князя: въ казну его одинаково поступали и одинаково расходовались и регаліи и до­ходы отъ хозяйства, и вся вообще финансовая система въ значитель­ной степени имѣла характеръ частноправный. Главные источники до­хода можно намѣтить слѣдующіе: 1) общая подать всего вообще на­селенія, чаще называемая данью; въ землѣ древлянъ и другихъ, за­висѣвшихъ отъ Кіева земляхъ она была слѣдствіемъ завоеванія; древ­нѣйшій способъ ея сбора было „полюдье"—военный постой, позже она частію шла на содержаніе гарнизоновъ и чиновниковъ, частію поступала, чрезъ посредство ихъ, въ казну князя^[976]); въ землѣ полянъ, гдѣ подать эта, правдоподобно, тоже существовала, она, надо думать, имѣла сначала характеръ взноса на содержаніе войска; существованіе ея здѣсь можно вывести косвенно—изъ существованія церковной де­сятины ’)• Единицею обложенія съ древнѣйшихъ поръ и до позднѣй­шаго времени служилъ дымъ^{[977] [978]); взималась дань какъ деньгами, такъ и натуральными продуктами—мѣхами, медомъ и пр.[979]). Кромѣ дани упоминаются еще урокъ и оброкъ [980] [981]); чѣмъ отличались они отъ дани, трудно рѣшить. Кромѣ платы дани все вообще населеніе отбывало еще, несомнѣнно, различныя повинности—постройку городовъ, мостовъ, содержаніе княжескихъ чиновниковъ при проѣздѣ и т. п.s). 2) Су­дебныя пошлины—при широкомъ примѣненіи и большомъ размѣрѣ штрафовъ это была очень важная доходная статья. 3) Торговыя по­шлины, взимаемыя на торговыхъ путяхъ и рынкахъ[982]). 4. Доходы кня­жескаго хозяйства; въ источникахъ есть нѣсколько свидѣтельствъ о княжескихъ имѣніяхъ въ Кіевской землѣ: такъ у Ярополка Изясла- вича были гдѣ-то имѣнія подъ Кіевомъ, которыя онъ завѣщалъ Пе­черскому монастырю; дочь его завѣщала тому же монастырю „пять селъ и съ челядью"; у вдовы Мстислава В. было село Шоломница; Владиміръ Мстпславичъ, захвативъ Погорину по смерти Владиміра Андреевича, „уклонися на имѣние, и на села, и на стада Андрееви­ча" [983]). По аналогіи съ извѣстіями о Сѣверской землѣ [984]), можно пред­положить, что и кіевскіе князья вели значительное хозяйство и из­влекали изъ него немалые доходы. 5) Военная добыча и контрибуціи. 6) Подарки отъ младшихъ князей-родственниковъ, едва ли, впрочемъ, регулярные, о которыхъ я упоминалъ выше.}

Главныя статьи расхода можно указать слѣдующія: 1) содер­жаніе двора; 2) содержаніе дружины, а также всего необходимаго для военныхъ дѣйствій (напр. оружія для вооруженія неимущихъ охотниковъ, ополченцевъ и т. п.); 3) содержаніе различныхъ чинов­никовъ; надо думать, большею частью они получали въ вознагражде­ніе извѣстную часть собираемыхъ ими доходовъ ^l); 4) пособія на со­держаніе церквей и духовенства; кромѣ регулярныхъ субсидій, ка­ковы десятина, руга, князь, по воззрѣніямъ тогдашняго времени, дол­женъ былъ широко благодѣтельствовать представителямъ духовенства. Въ хорошія времена Кіевской земли доходы превышали расходы, и въ распоряженіи князя оставались не малые остатки; но добрый князь, по тогдашнимъ понятіямъ, не долженъ былъ копить богатствъ—это было недостойнымъ корыстолюбіемъ: излишки должны были употреб­ляться на пользу, на утѣшеніе дружины и духовенства^{[985] [986]).}

Военныя силы кіевскаго князя слагались изъ дружины, охотни­ковъ, земскаго ополченія и черныхъ клобуковъ. Постоянное войско составляла только дружина, находившаяся на содержаніи князя. На случай похода княземъ вербовались охотники изъ населенія^[987]). Сборъ ополченія, надо думать, практиковался лишь въ особенныхъ случаяхъ, когда походъ ближайшимъ образомъ касался интересовъ земли или послѣдняя близко къ сердцу принимала интересы князя; терминомъ для ополченія были „вои“, хотя это имя часто безъ различія обозна­чало войско вообще^[988]). Предводителями ополченія были тысяцкіе и, прав­доподобно, посадники. Отряды черныхъ клобуковъ предводились сво­ими ханами; часто во главѣ послѣднихъ посылался, въ качествѣ глав­нокомандующаго, русскій бояринъ или князь ^[989]). Участники ополченія снаряжались на свой счетъ и, смотря по достатку, служили конную или пѣшую службу ^[990]); въ случаѣ недостатка, они обращались за во­оруженіемъ или конями къ князю ^[991]). Кажется, всѣ отряды безъ разли­чія назывались полками; слово полкъ впрочемъ имѣло различное зна­ченіе, и въ переносномъ смыслѣ вся земля называлась „полкомъ кіевскимъ* ¹), такъ какъ въ случаѣ нужды все населеніе могло пре- вратиться въ ратниковъ: такимъ образомъ терминъ „полкъ* въ терри­торіальномъ значеніи ведетъ свое начало еще изъ удѣльно-вѣчевого періода.

Перейдемъ теперь къ населенію, его составу и отношеніямъ. Древняя Русь, какъ извѣстно, не знала сословности; единственная рѣзкая и опредѣленная грань раздѣляла людей свободныхъ и несво­бодныхъ. Свободное населеніе затѣмъ распадалось на двѣ части, со­хранявшія, впрочемъ, постоянное взаимное общеніе и не имѣвшія вовсе характера кастъ,—па княжьихъ людей (дружина, княжьи мужи) и на людей, такъ сказать земскихъ—„людей* въ тѣснѣйшемъ смыслѣ, кгянъ и т. п. Затѣмъ эти двѣ части распадались на болѣе мелкія и еще менѣе разъединенныя группы, различавшіяся степенью вліянія, по­чета, но не объемомъ правъ.

Дружина раздѣлялась на большую, или лучшую, и младгиую; пер­вая называлась боярами (что производятъ также отъ слова „болій*), младшая же, правдоподобно, должна быть отождествляема съ отро­ками и дѣтскими^{[992] [993]). Бояре составляли ближайшую свиту князя и думу его; они же занимали важнѣйшіе посты—тысяцкихъ, посадниковъ; отроки употреблялись для низшихъ должностей, для прислуги при дворѣ и составляли войско—конное. Относительно численности дру­жины мы имѣемъ лишь нѣсколько случайныхъ указаній: такъ у Свя­тополка въ 1093 г. было 800 отроковъ, Изяславъ Давыдовичъ въ 114 6 г., побравъ дружину у Изяслава Мстиславича и Владиміра Да­выдовича, имѣлъ 3000 ратниковъ. Сопоставивъ эти указанія съ дан­ными о другихъ княжествахъ, можно притти къ заключенію, что дру­жина кіевскаго князя считалась сотнями и рѣдко переходила за ты­сячу; это и понятно, такъ какъ содержаніе дружинниковъ обходилось дорого[994]). Съ теченіемъ времени, по мѣрѣ того какъ кіевскіе князья становились менѣе могущественны и богаты, число дружины должно было еще болѣе уменьшиться 1)∙}

Дружина служила не землѣ, а князю, и между ними существо­вала тѣсная связь. Князь при помощи дружины добывалъ волости; дружина была единственною надежною гарантіею противъ посяга­тельствъ соперниковъ и на случай столкновенія съ общиною; поэтому князь чрезвычайно дорожитъ дружиною. Это отношеніе князя къ дру­жинѣ ясно выражается въ извѣстномъ анекдотѣ о дружинѣ Влади­міра Св. и деревянныхъ ложкахъ: „сребромъ и златомъ не имамъ палѣсти дружины, а дружиною налѣзу сребро и злато, яко дѣдъ мой и отець мой доискася дружиною злата и сребра", сказалъ князь²). Въ свою очередь, дружина была заинтересована въ усиленіи князя: если онъ былъ богаче, если волости его увеличивались, то это влекло за собою и обогащеніе дружины; по тогдашнимъ воззрѣніямъ, князь и дружина являлись какъ бы пайщиками въ одномъ и томъ же пред­пріятіи, и князь не долженъ былъ копить богатства для себя, а раз­давать ихъ дружинѣ. Отношенія дружины къ князю были совершенно свободныя; вступая на службу, дружинникъ не принималъ па себя никакихъ особыхъ обязательствъ; разъ находилъ онъ службу невы­годною для себя, или былъ недоволенъ чѣмъ-нибудь, онъ былъ въ правѣ покинуть своего князя и итти искать себѣ другого, „доброго пана, що платить добре за служеньку", какъ поется въ древней, тоговре- менной колядкѣ³).

дѣлаетъ Д. II. Иловайскій—Ист. Рос. I, 2 с. 294): лѣтописецъ самъ приводить эту цифру, какъ баснословную. Проф. Ключевскій объясняетъ эту дружинную жалобу вздорожаніемъ металла и уменьшеніемъ вѣса гривны (Боярская дума с. 102), въ связи со своею теоріею общерусской монетной гривны.

¹⁾ Объ этомъ см. у Погодина VII с. 174 слѣд. Соловьевъ (ІП с. 23) полагалъ, что подъ отроками Святополка нужно разумѣть княжескую служню, которую слѣдуетъ отдѣ­лять отъ бояръ и гридей (младшей дружины).

²⁾ Ипат. с. 87; какъ контрастъ такому правильному, по тогдашнимъ понятіямъ, воззрѣнію на дружину, лѣтописецъ выставляетъ поведеніе Изяслава и Святослава Яро­славичей: первый „яде въ Ляхы со имѣниемъ многымь, глаголя, яко симь налѣзу воя; еже взяша у него Ляхове, показаша ему путь отъ себе", а второй хвасталъ своими богат­ствами предъ нѣмецкими послами, но тѣ отвѣчали ему вполвѣ въ духѣ кіевскихъ воз­зрѣній: „се ни въ чтоже есть, се бо лежить мертво; сего суть кметье луче, мужи бо ся доищють и болше сего"; „тако и по сего смерти все имѣнье расыпася разно", замѣчаетъ лѣтописецъ. Ипат. с. 128, Лавр. с. 192—193.

^s) Историч. пѣсни малорусск. народа Антоновича и Драгоманова, т. I с. 1.

Дружина складывалась изъ весьма разнообразныхъ элементовъ: тутъ были и туземцы, и пришельцы изъ другихъ волостей, и инопле­менники. Какъ въ болѣе раннюю эпоху мы находимъ при кіевскихъ князьяхъ варяговъ, ятвяговъ, угровъ и пр., такъ и теперь инопле­менная струя не оскудѣваетъ: мы находимъ, напримѣръ, между дру­жинниками Чудина и брата его Тукы, Козарина, Шимона варяга, Володислава-Ляха; ляхъ былъ, можетъ быть, и Иванъ Войтишичъ; тюрк­скаго происхожденія, вѣроятно, были Олбырь Шерошевичъ (1159 г.) и Воиборъ Генечевичъ (1162); нѣкоторыя изъ этихъ лицъ играли видную роль среди дружины, какъ Чудинъ, Козаринъ, Иванъ Войтшичъ, Володиславъ '). Людей прихожихъ изъ другихъ волостей въ кіевской дружинѣ должно было бывать много: они приходили сюда и поодиночкѣ сами, какъ приходили къ другимъ князьямъ, только въ большемъ количествѣ, привлекаемые славою Кіева и постоянными вой­нами, происходившими здѣсь; еще больше ихъ приходило вмѣстѣ съ князьями. Занимая кіевскій столъ, всякій князь приводилъ съ собою, къ величайшему неудовольствію туземцевъ, свою прежнюю дружину; такъ Святополкъ привелъ съ собою въ 1093 г. Туровскую дружину, Всеволодъ Ольговичъ навелъ черниговцевъ, Юрій—суздальцевъ и т. д.; это явленіе должно было непремѣнно повторяться съ каждою смѣною князя.

Въ какой мѣрѣ, какомъ видѣ входилъ въ дружину элементъ тузем­ный? Есть мнѣніе, что кіевскіе князья старались привлечь къ себѣ, зару­читься содѣйствіемъ мѣстной аристократіи, и что среди княжескихъ бояръ было много представителей земской аристократіи. Это мнѣніе очень вѣроятно а priori и имѣетъ за себя нѣкоторыя указанія источ­никовъ, косвенныя впрочемъ. Мы видимъ, что когда князь очищаетъ кіевскій столъ, дружина его не расходится вся цѣликомъ, но часть бояръ остается въ Кіевской землѣ и сохраняетъ за собою видное поло­женіе и значеніе; такъ, напримѣръ, Янъ Вышатичъ служитъ сначала Свя­тославу, правдоподобно во время его княженія въ Кіевѣ, является тысяцкимъ кіевскимъ при Всеволодѣ и виднымъ сановникомъ при Святополкѣ; Ивана Войтишича видимъ на важныхъ постахъ при Mo-

¹) Ипат. л. с. 120, 128, 186, 204, 344, 354, 360, Патерикъ с. Ш. Ср. Погодина Іізслѣд. VII с. 124—125. Конечно, по именнымъ прозвищамъ происхожденіе можно опре­дѣлить только съ нѣкоторою приблизительностью.

номахѣ и его сыновьяхъ, потомъ при Всеволодѣ и Игорѣ Ольговичахъ; Шварно служить у Изяслава Мстиславича, потомъ у Изяслава Да­выдовича; Володиславъ Ляхъ—у Ростислава, Мстислава Изяславнча, Давыда Ростиславича, Михалка Юрьевича ¹). Эти бояре являются та­кимъ образомъ прикрѣпленными къ Кіевской волости и послѣдова­тельно переходятъ на службу къ новымъ князьямъ; въ дѣйствитель­ности подобныхъ случаевъ, конечно, было гораздо больше. Можно прибавить сюда нѣсколько общихъ указаній: такъ подъ 1093 г. ту- ровской дружинѣ, приведенной Святополкомъ, противопоставляются Янь и другіе „мужи смысленѣи" —очевидно туземная, кіевская дру­жина; призывая Олега въ 1096 г. на судъ въ Кіевъ „предъ мужи отецъ своихъ“, Святополкъ и Мономахъ, вѣроятно, разумѣли старую дружину, оставшуюся въ Кіевѣ. Этотъ фактъ осѣдлости дружины въ Кіевѣ лучше всего объясняется, если принять предположеніе, что то были жители Кіевской земли, богатые, вліятельные члены общины, которые не имѣли надобности слѣдовать изъ Кіевщины за наслѣд­никами своего прежняго князя, и которыхъ послѣдующіе князья при­глашали въ свою дружину, разсчитывая на ихъ авторитетъ и вліяніе въ землѣ.

Другое указаніе, тоже косвенное и само по себѣ не имѣющее рѣшительной доказательности, связано съ вопросомъ о содержаніи дружины. Изъ лѣтописи мы знаемъ, что дружина получала денежное жалованье („золото и серебро"^{[995] [996] [997] [998] [999] [1000] [1001]), получала она также, вѣроятно,жа­лованье натурою—изъ натуральной дани; наконецъ, бояре получали въ завѣдываніе города и области. Надѣлялась ли дружина помѣстьями?[1002]). Чего-либо похожаго на западные домены или наши позднѣйшія ран- говыя имѣнія у князей незамѣтно; они владѣли отдѣльными имѣніями, вѣроятно на частномъ правѣ, но едва ли эти имѣнія были очень ве­лики, и во всякомъ случаѣ едва ли князья отдавали ихъ въ помѣстья дружинѣ; никакихъ указаній такого рода мы не имѣемъ Между тѣмъ намъ извѣстно, что землевладѣніе боярское было довольно развито; такъ въ 1146 г. кіяне разграбили „домы дружины Игоревы и Всево- ложѣ, и села, и скоты, взяша имѣнья много в домехъ и в монасты- рехъ“. Изяславъ, идя на Юрія въ 1150 г., говоритъ своей дружинѣ: „вы есте по мнѣ изъ Рускые земли вышли, своихъ селъ и своихъ жизний (животовъ) лишився", а ниже мы узнаемъ, что кіяне по смерти Юрія „избивахуть Суждалци по городомъ и по селомъ, а то­варъ ихъ грабяче"; сопоставляя эти два извѣстія, мы можемъ думать, что Юрій, захвативъ Кіевъ, конфисковалъ села Изяславлихъ бояръ, послѣдовавшихъ за свопмъ княземъ, и раздалъ ихъ своимъ боярамъ. Затѣмъ подъ 1159 г. разсказывается, что Мстиславъ Изяславичъ, занявъ Кіевъ, „зая товара много Изяславли дружины, золота и се­ребра, и челяди, и копий, и скота, и все проводи Володимирю"; это извѣстіе также предполагаетъ существованіе боярскихъ имѣній ’). Со­поставляя приведенныя извѣстія, нельзя, мнѣ кажется, дум:ать, что упо­минаемыя села давались боярамъ въ держаніе, для собиранія регалій; очевидно, эти села находились во владѣніи ихъ, и притомъ, въ силу вы­сказанныхъ выше соображеній, гораздо вѣроятнѣе, что это владѣніе было частноправное, а не на помѣстномъ правѣ. Такое частноправное боярское владѣніе могло происходить двоякимъ путемъ: мѣстные зем­левладѣльцы вступали на княжескую службу, такъ какъ это была служба доходная и почетная, да и стоять ближе къ носителю власти было выгодно въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ для людей состоятельныхъ; съ другой стороны, люди безземельные, туземные и прихожіе, обога­тившись на княжеской службѣ, обращали нажитое въ поземельную собственность и становились землевладѣльцами. Послѣднее явленіе, не­сомнѣнно существовало въ Кіевѣ, болѣе, можетъ быть, чѣмъ гдѣ-либо [1003] [1004]): въ случаѣ смерти князя не всякій дружинникъ могъ надѣяться на соотвѣтственное положеніе при его преемникѣ, а перебираться изъ Кіева въ какую-то второстепенную волость и тамъ дѣлать снова свою карьеру какому-нибудь почтенному ТЫСЯЦКОМ)7 или воеводѣ было уже тяжело, и много такихъ бояръ должно было осаживаться въ Кіев­ской землѣ, сливаясь съ земскою аристократіею. Для пріобрѣтенія имѣній въ землѣ препятствій, вѣроятно, не существовало—кіевская община едва ли была такъ ревнива въ этомъ отношеніи, какъ нов­городская, оговаривавшая, что ни князь, ни бояре не имѣютъ права пріобрѣтать недвижимыхъ имуществъ въ новгородскихъ волостяхъ 1)∙}

Въ какой мѣрѣ званіе дружинниковъ, въ частности бояръ, было наслѣдственно? На этотъ счетъ существуетъ нѣкоторое несогласіе во взглядахъ ученыхъ. Защитникомъ широкой наслѣдственности является Погодинъ, который полагалъ, что,.точно какъ были ролы княже­скіе, такъ точно были и роды боярскіе и отроковъ или дѣтскихъ" ^{[1005] [1006]). Это мнѣніе преувеличено, какъ справедливо указалъ Соловьевъ, но лишь до нѣкоторой степени; лѣтопись, дѣйствительно, даетъ мало вполнѣ достовѣрныхъ случаевъ наслѣдственности, но много ли вообще говоритъ намъ лѣтопись о внутренней жизни? Должность дружинника была выгодна, и потому сыновья съ охотою могли наслѣдовать заня­тіе своихъ отцовъ; съ другой стороны, дѣти дружинниковъ должны были отличаться сравнительно большею опытностью и сноровкою въ отправленіи обязанностей, и потому князья могли ихъ предпочитать людямъ совершенно новымъ[1007]). Изъ приводимыхъ источниками слу­чаевъ наслѣдованія особенно интересно преемство должности тысяц­каго: такъ тысяцкимъ былъ, правдоподобно, Вышата, затѣмъ его сы­новья—Янь и Путята; тысяцкимъ былъ, по всей вѣроятности, Славно и сынъ его Іоаннъ Славновичъ [1008]). Тѣмъ не менѣе, если дружина и от­личалась большею усидчивостью, чѣмъ думаетъ, напримѣръ, Соловьевъ, и званіе дружинника часто передавалось по наслѣдству, все это еще не дѣлало дружину какимъ-нибудь замкнутымъ сословіемъ, кастою. Эта общественная группа все-таки, по самому положенію своему, от­личалась большою подвижностью; при всякой смѣнѣ князя происхо­дили сильныя перемѣны и въ составѣ дружины: часть удалялась въ другія волости, часть уходила въ составъ кіевскаго земства, а на ихъ мѣсто, кромѣ пришлыхъ дружинниковъ новаго князя, должны были являться и новыя лица изъ земства. Такъ же пополнялись мѣста отъѣхавшихъ почему-либо дружинниковъ. Наконецъ, во время войнъ наиболѣе рѣдѣли именно ряды дружины. Въ замѣщеніи ихъ князья не придерживались, конечно, какихъ-либо сословныхъ воззрѣній, нужна была только сила и ловкость, да достатокъ, чтобы справить себѣ при­личную амуницію; потому въ дружину могли попадать лица изъ все­возможныхъ общественныхъ группъ, хотя наиболѣе желательными для князей дружинниками были вліятельные члены мѣстнаго земства, какъ сказано выше.}

Въ составѣ земства, неслужилаго населенія, мы находимъ ту же градацію, какъ и среди дружины: различаются люди лучшіе, лѣп­шіе и людъе въ тѣснѣйшемъ смыслѣ, или простий людъе] среди по­слѣднихъ людъе градскіе, горожане, можетъ быть, стояли въ общемъ нѣсколько выше, чѣмъ селяне—смерды; наконецъ, между свободнымъ и несвободнымъ классами стояли наймиты, закупы, безземельное и

♦ обязанное населеніе. Различаясь между собой, такъ сказать, качествен­но, всѣ эти группы, исключая развѣ послѣдней, не различались юри­дически нисколько: всѣ имѣли одинаковый юридическій вѣсъ, и пеня за убійство всякаго свободнаго земца полагалась одинаковая ^[1009]).

Лучшіе мужи, или нарочитая чадъ, составляютъ земскую ари­стократію, земскихъ бояръ; въ сказаніи о Владимірѣ Св., правдопо­добно, они же называются „старцами градскими“ или „людскими“ ²). Но­сили ли они также титло бояръ? Прямыхъ указаній такого рода мы не имѣемъ, и вообще невозможно, кажется, различить бояръ служилыхъ и бояръ земскихъ въ тѣхъ случаяхъ, гдѣ лѣтописи говорятъ о боя­рахъ вообще; встрѣчается правда терминъ „бояре кіевскіе"¹), но онъ не имѣетъ большого значенія—лѣтописецъ могъ поставить имя го­рода вмѣсто имени князя. Однако это во всякомъ случаѣ не значитъ еще, что земскіе бояре, земская аристократія совершенно слилась съ княжьею въ эту эпоху, какъ думаютъ нѣкоторые^{[1010] [1011]); эти двѣ группы дѣйствительно совпадаютъ въ нѣкоторой степени, между ними суще­ствуетъ общеніе, передвиженіе отдѣльныхъ членовъ изъ одной въ дру­гую, но полнаго совпаденія не могло быть-—дружина, постоянно раз­рѣжалась пришлымъ элементомъ, съ другой стороны—едва ли воз­можно, чтобы вся земская аристократія находилась на княжеской службѣ. Большее или меньшее совпаденіе земской аристократіи со служилою зависѣло въ значительной степени отъ отношенія князя къ населенію: если на столѣ сидѣлъ князь излюбленный—земская ари­стократія должна была широко входить въ составъ дружины, по при­глашенію князя и по собственной иниціативѣ; если же садился князь нелюбимый, наперекоръ народнымъ желаніямъ, то земская аристо­кратія должна была тѣснѣе сливаться съ прочимъ населеніемъ и входить въ дружину въ самой малой мѣрѣ, уступая мѣста чуже­странцамъ, землякамъ князя. Во всякомъ случаѣ кіяне лѣпшіе весьма ясно выступаютъ, какъ члены земства, и противополагаются дру­жинѣ [1012]). Что до титла боярскаго, то есть нѣкоторые намеки, что онъ не принадлежалъ исключительно дружинѣ: такъ противополагаются бояре и убогіе, бояре и простые люди; если допустить здѣсь точность въ выраженіи, то подъ боярами (т. е. классомъ знатныхъ, богатыхъ) необходимо разумѣть не только старшую дружину, но и лучшихъ людей земскихъ l).}

Выскажемъ нѣсколько соображеній относительно этой земской аристократіи. При отсутствіи сословной кастичности и всякого рода прирожденныхъ правъ, общество, естественно, сортировалось на осно­ваніи экономическихъ отношеній—кіевскую аристократію составляли люди богатые, это была аристократія капитала (я не говорю здѣсь, конечно, о духовенствѣ). Довольно развитая культура, обширныя и древнія торговыя сношенія съ культурными народами востока и за­пада должны были уже въ весьма древнія времена дать большое зна­ченіе капиталу и выдвинуть классъ капиталистовъ—крупныхъ про­мышленниковъ и купцовъ. Обладаніе капиталомъ ставило въ зависи­мость отъ нихъ массы какъ сельскаго, такъ еще больше—городскаго населенія, мелкихъ купцовъ, промышленниковъ и земледѣльцевъ, и создавало имъ въ обществѣ вліятельное, руководящее положеніе. Эти- то „лучшіе люди*, правдоподобно, и стояли во главѣ мѣстныхъ общинъ „Русской земли* въ до-княжеское время, руководили вѣчами и зани­мали административныя должности. Съ появленіемъ княжеско - дру­жиннаго элемента, выдвинутаго, правдоподобно, тою же общинною ари­стократіею, послѣдняя теряетъ постепенно свою политическую власть, но не общественное вліяніе, не экономическую силу: здѣсь она, быть можетъ, еще выиграла, получивъ новую опору въ князѣ^{[1013] [1014]). Выше было сказано, что мы не замѣчаемъ принципіальнаго антагонизма между общиною и княземъ—въ частности, еще въ большей мѣрѣ, это можно повторить относительно земской аристократій: ей открытъ былъ широкій доступъ въ княжью дружину, къ должностямъ, ей пред­ставлялась такимъ образомъ полная возможность участвовать въ вы- годехъ, которьми голкова лея новый общественный элементъ; не за­мѣчаемъ мы антагонизма и между аристократіею дружинною и зем­скою—наоборотъ, между ними существовало часто большое общеніе; если бывалъ антагонизмъ—то онъ направлялся противъ прихожей дружины или противъ княжьихъ „милостниковъ", „уныхъ", оттѣ­снявшихъ старую, коренную аристократію. Не встрѣчая противодѣй­ствія со стороны земскаго боярства, князья, съ своей стороны, не имѣли повода противиться вліянію боярства, ослаблять его эконо­мическую силу, хлопотать объ освобожденіи „людей" изъ подъ его зависимости. Можно замѣтить, что древнѣйшій юридическій ко­дексъ, Русская Правда, начиная со старѣйшихъ редакцій, имѣетъ въ виду преимущественно богатый классъ и въ общемъ постановле­нія его весьма благопріятны для этого послѣдняго. Мѣры, прини­мавшіяся иногда противъ притѣсненій капиталистовъ, диктовались чувствомъ справедливости и постепенно распространявшейся христі­анской гуманности, а не демократизмомъ или демагогическими по­бужденіями. Могли быть для нихъ еще и другіе поводы; любопытно, что постановленіе Мономаха объ ограниченіи процентовъ—единствен­ное постановленіе въ этомъ родѣ, происхожденіе котораго мы мо­жемъ опредѣлить съ совершенною точностью, стоитъ, несомнѣнно, въ связи съ движеніемъ бѣднѣйшаго кіевскаго населенія противъ бо­гатыхъ классовъ въ 1113 г.; къ этому ate времени многіе ученые съ вѣроятностью относятъ и нѣкоторыя другія аналогичныя постановле­нія Русской Правды, какъ было упомянуто выше [1015]): они являются такимъ образомъ какъ бы вытребованными бѣднѣйшимъ населеніемъ у княжьей власти. Любопытно еще въ этомъ эпизодѣ, что боярство ищетъ защиты отъ разгулявшагося людства въ князѣ—торопитъ Мо­номаха скорѣе явиться въ Кіевъ, и дѣйствительно—по его прибытіи „мятежъ влеже"; князь и боярство являются солидарными2). Пользу­ясь поддержкою князя и его дружины, земская аристократія въ об­щемъ свободно и безпрепятственно, особенно въ предѣлахъ законно­сти, пользовалась своимъ экономическимъ могуществомъ и во все до­монгольское время кіевскія общественныя отношенія, правдоподобно, имѣли нѣсколько аристократическій, точнѣе—плутократическій ха­рактеръ. Впрочемъ аристократизмъ здѣсь не достигъ полнаго разви­тія, не отлился въ строго-опредѣленныя формы, не замкнулся. Мы даже не можемъ опредѣлить, насколько рѣзко обозначился антагонизмъ между аристократіею и „людьми": единственный вполнѣ опредѣленный фактъ—это все то же движеніе 1113 г., когда разграблены были дома княжьихъ чиновниковъ и жидовъ, а въ перспективѣ предвидѣли погромъ вообще боярскихъ домовъ (монастыри, я думаю, были при­соединены сюда послами только для большаго эффекта). Весьма вѣ­роятно, что экономическій элементъ привходилъ и въ другія народ­ныя движенія, весьма сильно примѣшивался и борьбу политическихъ партій, но уловить его слишкомъ трудно.}

Горожане, люди градскіе, составляли въ то время не только торговое и промышленное, но и земледѣльческое населеніе—изъ лѣто­писи это мы знаемъ прямо о городахъ Древлянской земли ^l). Въ не­большихъ городахъ земледѣльцы, несомнѣнно, составляли главную массу обывателей. Исконная роль города, какъ политическаго центра волости, вѣроятно, сообщала гражданамъ важнѣйшихъ городовъ земли нѣсколько болѣе почетное положеніе среди остального населенія; особенно это нужно сказать о Кіевѣ, хотя у насъ и нѣтъ относительно Кіевщины такихъ опредѣленныхъ свидѣтельствъ этого рода, какія мы имѣемъ, напримѣръ, для Новгорода^{[1016] [1017]).}

Сельскіе жители назывались обыкновенно смердами^[1018]). Это на­званіе употреблялось однако въ разныхъ значеніяхъ: въ самомъ ши­рокомъ значеніи.оно означала, повидимому, всякаго земскаго человѣка, подвластнаго князю; въ такомъ смыслѣ Янь Вышатичъ разузнаетъ о бѣлозерскихъ волхвахъ, „чья еста смерда"; въ такомъ же смыслѣ Олегъ Святославичъ называетъ смердами горожанъ ')• Въ болѣе тѣс­номъ смыслѣ это названіе обозначаетъ все сельское, свободное насе­леніе, обладавшее движимымъ и недвижимымъ имуществомъ^{[1019] [1020]); въ еще болѣе тѣсномъ смыслѣ смердами назывались люди несвободные, крѣп­кіе землѣ, близкіе къ положенію холоповъ. Это послѣднее различіе вполнѣ опредѣленно выступаетъ въ Русской Правдѣ; съ одной сто­роны, здѣсь упоминаются смерды, которые „платять княжю продажу" и противополагаются холопамъ княжьимъ и инымъ, „ихъ же князь продажею не казнить, зане же суть несвободни" [1021]), съ другой сто­роны—смердъ фигурируетъ на ряду съ княжьими рабами, какъ лицо несвободное[1022] [1023]). Вслѣдствіе этого нельзя считать смердовъ вообще полусвободными княжескими подданными, рабами фиска, какъ дѣ­лаютъ нѣкоторые; неправдоподобно также предположеніе, что смерды вообще были жители княжескихъ земель: частновладѣльческія села (какими были, по моему убѣжденію, и княжескія имѣнія) тогда, повидимому, населялись преимущественно несвободными людьми s).}

Закупами—иначе наймитами—назывались люди, отрабатывающіе физическимъ трудомъ занятыя деньги; закупъ сохранялъ личную сво­боду: такъ онъ могъ жаловаться на злоупотребленія „господина", послѣдній не имѣлъ права безъ вины бить закупа, но въ то же время закупъ былъ ограниченъ въ своихъ гражданскихъ правахъ:. свидѣтелемъ онъ могъ являться лишь въ крайней нуждѣ и въ не­большихъ тяжбахъ; при этомъ закупъ прямо противополагается людямъ свободнаго состоянія. За побѣгъ закупъ обращался въ полное рабство ¹). Свѣдѣнія объ этомъ классѣ людей даетъ намъ только Рус­ская Правда: спеціальныхъ свѣдѣній относительно его для Кіевской земли мы пе имѣемъ.

Несвободные люди носили разныя названія—холоповъ, челяди, рабовъ, также смердовъ; была ли какая-нибудь разница между этими терминами, неизвѣстно. Судя но нѣкоторымъ даннымъ, рабовладѣніе въ то время имѣло широкое распространеніе, хотя и нѣтъ основаній предполагать, какъ дѣлалъ, напримѣръ, Хлѣбниковъ^{[1024] [1025]), что несво­бодныхъ было значительное большинство. Уже въ древнѣйшихъ из­вѣстіяхъ о кіевской Руси челядь является одною изъ главныхъ ста­тей вывоза; въ Русской Правдѣ, начиная съ древнѣйшихъ ея редак­цій, законы о холопахъ, ихъ бѣгствѣ, проступкахъ, присвоеніи и пр. играютъ видную роль; здѣсь перечисляются холопы „княжи, боляр- екыи, черньцевы". Какъ упомянуто было выше, есть основанія ду­мать, что имѣнія владѣльческія были заселены лицами несвободными и полусвободными, холопами и закупами; о вдовѣ кн. Глѣба Всесла- вича лѣтописецъ разсказываетъ, что она пожертвовала Печерскому монастырю пять селъ „и съ челядью" [1026] [1027] [1028]) (еще болѣе ясныя указанія въ этомъ родѣ мы имѣемъ въ лѣтописи для сосѣдней Сѣверской зем­ли) *)• Мстиславъ Изяславичъ забралъ „товара много Изяславли дру­жины, золота и серебра, и челяди, и коней, и скота": какъ упомя­нуто выше, здѣсь нужно предполагать разграбленіе боярскихъ селъБ). Домашняя прислуга обыкновенно состояла тоже изъ челяди; это видно изъ извѣстнаго постановленія Русской Правды, что вступившій въ тіуны пли ключники „безъряду", становился рабомъ[1029]). Источникомъ рабовладѣнія была прежде всего война—полонъ былъ непремѣннымъ спутникомъ тогдашнихъ войнъ. Другой источникъ—экономическій: неисправный должникъ, который не могъ отработать своего долга, обанкротившійся купецъ, подсудимый, который не могъ заплатить судебной лепи,—обращались въ рабство. Этотъ источникъ рабства долженъ былъ имѣть широкое примѣненіе: проценты были весьма высоки, а судебныя пени далеко превышали среднюю зажиточность. Закупъ, бѣжавшій отъ своего хозяина или совершившій проступокъ, за который уплатилъ пеню хозяинъ, свободный человѣкъ, женившійся на рабѣ, становились также рабами 1). Переходъ въ рабство проис­ходилъ такъ легко и подавалъ поводъ къ столь многочисленнымъ злоупотребленіямъ, что правительство вынуждено было вмѣшиваться и ограничивать эту легкость порабощенія. Въ сказаніи о чудесахъ Бориса и Глѣба есть разсказъ, особенно интересный для насъ по­тому, что относится къ Кіевской землѣ (дѣло происходитъ въ Дорого­бужѣ): раба (вѣроятно, попавшая въ кабалу по несостоятельности) вслѣдствіе болѣзни сдѣлалась неспособною къ работѣ; господа про­гнали ее и вмѣсто нея „отроча ея, въ слободѣ родившагося, порабо- тиша“; но „судящий не послабиша тому такому быти“ и отпустили на свободу и сына и мать, такъ какъ она по винѣ своихъ господъ была постигнута болѣзнью [1030] [1031]). Въ Русской Правдѣ мы имѣемъ нѣ­сколько постановленій, ограничивающихъ тяжесть процентовъ; затѣмъ запрещается обращать въ рабство за небольшую дачу: за нее пола­гается годичная отработка; принимаются мѣры къ тому, чтобы хо­зяева закуповъ не обременяли ихъ неосновательными штрафами, что, несомнѣнно, было однимъ изъ источниковъ рабства; полагается на­казаніе тому, кто продалъ бы въ рабство своего закупа и т. под. [1032]). Такимъ образомъ развитіе рабовладѣнія встрѣчало нѣкоторыя препят­ствія въ законѣ; съ другой стороны, христіанское начало оказывало вліяніе на подъемъ личности несвободнаго человѣка п установленіе болѣе справедливыхъ отношеній къ нему [1033]).}

Поговоривъ о мірѣ и злобахъ его, перейдемъ къ учрежденію, которое, существуя въ мірѣ и для міра, должно однако быть учре­жденіемъ не отъ міра сего.

Въ разсматриваемую эпоху Кіевская земля заключала въ себѣ три каѳедры—митрополичью и двѣ епископскихъ. Какъ извѣстно, составляетъ спорный вопросъ, гдѣ первоначально находилась митро­поличья каѳедра—въ Кіевѣ или Переяславлѣ ¹); во всякомъ случаѣ, начиная съ Иларіона, митрополія безспорно была въ Кіевѣ и здѣсь оставалась во все продолженіе нашего періода и далѣе. Изъ епископ­скихъ каѳедръ одна все время находилась въ Бѣлгородѣ, а другая— въ Юрьевѣ, но епископъ юрьевскій въ половинѣ XII в. называется также каневскимъ^{[1034] [1035]), что указываетъ, можетъ быть, на пребываніе его въ Каневѣ, гдѣ незадолго предъ тѣмъ Всеволодъ Ольговичъ заложилъ также храмъ св. Георгія, можетъ быть—именно для ка­ѳедры. Обыкновенно предполагаютъ, что бѣлгородская каѳедра была основана Владиміромъ Св., а юрьевская—Ярославомъ; несомнѣнныя данныя о существованіи ихъ мы имѣемъ только со второй половины XI в. (1072 и 1089 г.); затѣмъ каѳедры эти существовали во все разсматриваемое время [1036]). Какимъ образомъ распредѣлялась Кіевская земля между тремя своими каѳедрами, имѣли ли всѣ онѣ самостоя­тельныя епархіи, мы совершенно не знаемъ [1037]). Любопытно, что всѣ каѳедры сосредоточивались въ землѣ полянъ, и Древлянская земля все время не имѣла своей особой каѳедры.}

Русская церковь не пользовалась самостоятельностью и во весь періодъ находилась во власти константинопольскаго патріарха, по­добно другимъ, византійскимъ митрополіямъ. Митрополиты назнача- лись обыкновенно патріархомъ, безъ предварительныхъ соглашеній съ кіевскими князьями или русскими епископами, изъ кандидатовъ, представляемыхъ патріаршимъ соборомъ ')• Извѣстны два случая от­ступленія отъ этой нормы, когда русскіе митрополиты были постав­ляемы по указанію кіевскаго князя соборомъ русскихъ епископовъ; первый имѣлъ мѣсто при Ярославѣ, второй—при Изяславѣ Мстисла- вичѣ. Въ этихъ фактахъ видѣли стремленіе къ достиженію большей самостоятельности церкви и къ націонализаціи іерархіи; но противъ этого взгляда были выставлены вѣскія возраженія проф. Голубин­скимъ^{[1038] [1039]). Въ самомъ дѣлѣ, важно то, что оба-эти факта стоятъ оди­ноко, что мы совершенно не видимъ стремленія примѣнить такой порядокъ замѣщенія къ послѣдующимъ митрополитамъ. Это обстоя­тельство свидѣтельствуетъ, что въ обществѣ, точнѣе—среди князей, вообще не было распространено такое стремленіе; но у Ярослава и Изяслава Мстиславича мы такъ же не имѣемъ никакихъ основаній отри­цать его. какъ и утверждать: и тотъ и другой до новаго замѣщенія епископовъ не дожили, и неизвѣстно, какъ бы они дѣйствовали въ такомъ случаѣ. На поставленіи Иларіона я не буду останавливаться, такъ какъ оно хронологически не принадлежитъ къ разсматриваемой эпохѣ, а о второмъ эпизодѣ—поставленіи Климента—нахожу умѣст­нымъ сказать подробнѣе.}

Предмѣстникъ Климента—митрополитъ Михаилъ удалился въ 1145 г., въ правленіе Всеволода Ольговича, въ Грецію, взявъ съ епископовъ обѣщаніе пе служить безъ него въ св. Софіи ^[1040]). О при­чинѣ этого удаленія источники не говорятъ ничего, наиболѣе вѣ­роятно, что оно было слѣдствіемъ столкновенія митрополита съ упо­мянутымъ Всеволодомъ Ольговичемъ. Преемника м. Михаилу изъ Константинополя не присылали: можетъ быть, съ цѣлью произвести нѣкоторое давленіе на кіевскаго князя, или вслѣдствіе неурядицы, происходившей въ самомъ Константинополѣ: въ 11-16 г. скончался патріархъ Михаилъ Оксиіъ, преемникъ его (Козьма Аттикъ) былъ чрезъ нѣсколько времени низложенъ, и затѣмъ весь почти 1147 годъ (съ февраля по декабрь) патріаршій престолъ оставался празднымъ ^l). Изяславъ Мстиславичъ, очевидно, былъ недоволенъ этимъ и рѣшилъ поставить митрополита на мѣстѣ; это намѣреніе поддерживалъ, а можетъ быть—былъ и иниціаторомъ его, Онуфрій, епископъ черни­говскій (черниговскіе Давыдовичи еще считались тогда въ тѣсномъ союзѣ съ Изяславомъ). Къ мнѣнію Онуфрія присоединились епископы каѳедръ, находившихся въ волостяхъ Изяслава—юрьевскій, бѣлгород­скій, переяславскій и Владимірскій^{[1041] [1042]). Кандидатомъ Изяславъ из­бралъ Климента, постриженника Зарубскаго монастыря, книжника и философа, „якоже въ Руской земли не бяшеть", и онъ былъ посвя­щенъ 27 іюля 1147 г. главою св. Климента папы [1043]). Это поставленіе вызвало протестъ со стороны приверженцевъ освященныхъ временемъ отношеній русской церкви къ патріарху, съ одной стороны, и поли­тическихъ враговъ Изяслава—съ другой[1044]). Во главѣ ихъ стоялъ Нифонтъ, епископъ новгородскій, знатокъ греческой церковной прак­тики [1045]); за свою ревность онъ даже былъ заточенъ потомъ Изясла- вомъ ')• Характерно, что TI «фонтъ находился, но словамъ лѣтописи, въ Дружбѣ со Святославомъ Ольговичемъ и, весьма вѣроятно, съ Юріемъ Долгорукимъ: эти князья поддерживали его, вѣроятно, изъ вражды къ Изяславу[1046] [1047]). Главнымъ доводомъ противъ Климента и Изяслава было то, что Климентъ не взялъ благословенія у св. Софіи и у патріарха, т. е. что Изяславъ, поставивъ Климента, не испро­силъ благословенія и утвержденія отъ патріарха. Каковы бы ви были намѣренія Изяслава: желалъ ли онъ націонализовать іерархію, или ограничивался даннымъ случаемъ, во всякомъ случаѣ онъ поступилъ не тактично, порвавъ всякія связи съ патріархатомъ: этимъ онъ сму­тилъ совѣсть болѣе свѣдущихъ въ церковныхъ правилахъ людей, между ними и своего брата Ростислава. Я думаю, что и епископы, поставившіе Климента, не предвидѣли подобнаго раскола: на соборѣ ихъ шла рѣчь только о томъ, можно ли поставить митрополита епи­скопскимъ соборомъ; о разрывѣ же съ патріархомъ и рѣчи не было[1048]). Благодаря этому и Климентъ не могъ утвердиться на митрополіи; будучи ставленникомъ Изяслава, онъ держался лишь его покрови­тельствомъ: долженъ былъ покидать Кіевъ всякій разъ при его не­удачахъ и возвращался вмѣстѣ съ нимъ въ случаѣ успѣха [1049]).}

Когда по смерти Изяслава Юрій болѣе прочно усѣлся въ Кіевѣ, изъ Царьграда прислали новаго митрополита Константина (Климентъ, вѣроятно, удалился изъ Кіева еще до прибытія Юрія); неизвѣстно, Юрій ли просилъ объ этомъ патріарха, или послѣдній самъ прислалъ митрополита, пользуясь перемѣною обстоятельствъ^[1050]). Новый митропо­литъ съ честью былъ принятъ Юріемъ (1156 г.). На Изяслава произне­сено было проклятіе, Юрія митрополитъ „благословилъ", на священни­ковъ и діаконовъ, поставленныхъ Климентомъ, было наложено запре­щеніе, но затѣмъ богослуженіе имъ было разрѣшено, причемъ они „писаша рукописание на Клима""). Этотъ рѣзкій образъ дѣйствій м. Константина очень повредилъ ему. Когда Кіевъ по смерти Юрія перешелъ въ руки Мстислава Изяславича, послѣдній рѣшительно отказался признать митрополитомъ Константина, „зане клялъ ми отца". Онъ желалъ возвратить на митрополію Климента, но Ростиславъ, которому былъ предложенъ столъ, не соглашался на это: „не хочю Клима у митропольи видити, зане не взялъ благословения отъ Святыя Софья и отъ патріарха" ^{[1051] [1052]). Послѣ долгихъ пререканій рѣшено было „иного митрополита привести исъ Царягорода“, отставивъ и Кли­мента и Константина [1053]). Это рѣшеніе любопытно, такъ какъ пока­зываетъ, что ни Мстиславъ, ни Ростиславъ не стремились вовсе къ націонализаціи іерархіи: такъ какъ рѣчь шла только о сохраненіи связи между кіевскою митрополіею и патріархатомъ, то если бы національное стремленіе существовало, мы должны ожидать, что Мстиславъ или Ростиславъ пошлютъ къ патріарху для поставленія своего кандидата, и патріархъ, конечно, предпочелъ бы такой выходъ полному разрыву съ кіевской митрополіей. Новый митрополитъ— Ѳеодоръ присланъ былъ изъ Царьграда нескоро, уже по смерти Кон­стантина; послѣдній еще послѣ пораженія Изяслава Давыдовича уда­лился въ Черниговъ и здѣсь скончался, удививъ всѣхъ необычайнымъ завѣщаніемъ: онъ попросилъ выволочь его трупъ за городъ, на съѣденіе псамъ; позднѣйшіе своды прибавляютъ, что послѣ его смерти надъ Кіевомъ были грозныя знаменья, которыя привели въ страхъ— по одному изводу Ростислава, по другому—Мстислава[1054]). Трудно рѣшить, насколько древне это послѣднее извѣстіе въ своей основѣ; оно легко могло явиться и немедленно по смерти Константина: не­сомнѣнно, среди его современниковъ были люди, считавшіе его му­ченикомъ за правду, и смиренное его завѣщаніе могло лишь поддер­жать такой взглядъ на него.}

Митрополитъ Ѳеодоръ скоро также скончался ^,)∙ Ростиславъ, вѣ­роятно подъ вліяніемъ Мстислава, съ которымъ незадолго предъ тѣмъ онъ помирился, рѣшился на сей разъ возстановить на митро­поліи Климента, съ согласія патріарха, и отправилъ по этому по­воду въ Царьградъ для переговоровъ своего посла. Но въ Царьградѣ, очевидно, узнали объ этомъ раньше и поспѣшили послать своего ми- полита: тамъ, конечно, относились къ Клименту съ большимъ недо­вѣріемъ. Ростиславовъ посолъ уже въ Олешьѣ встрѣтилъ митропо­лита Іоанна и съ нимъ императорскаго посла и возвратился съ ними въ Кіевъ; императоръ убѣждалъ Ростислава принять новаго митро­полита и посылалъ, для вяшщаго убѣжденія, богатые дары^{[1055] [1056]). Рости­славъ, очевидно, уступилъ, м. Іоаннъ былъ принятъ на митрополію, но какъ это именно произошло—неизвѣстно. Во всѣхъ спискахъ Кі­евской лѣтописи въ этомъ мѣстѣ находится пробѣлъ, и мы не знаемъ нп доводовъ императора, ни отвѣта Ростислава; въ сводѣ Татищева послѣдній соглашается принять митрополита Іоанна „за честь и за любовь царскую", но ставитъ условіемъ на будущее время, чтобы патріархъ безъ согласія князя митрополитовъ не посылалъ[1057]). Это извѣстіе принимается обыкновенно историками[1058]): оно, кажется, и по- служило главнымъ основаніемъ для предположенія въ князьяхъ стре­мленій къ націонализаціи іерархіи; но Татищевъ въ данномъ вопросѣ, несомнѣнно, тенденціозенъ 1), и хотя въ отвѣтѣ Ростислава въ сущ­ности нѣтъ ничего невѣроятнаго[1059] [1060]), мы не можемъ никакъ принимать его за достовѣрный.}

Этимъ окончилось дѣло м. Климента; я остановился на немъ какъ потому, что оно, несомнѣнно, сильно занимало извѣстную часть мѣстнаго общества, такъ и потому, что этотъ эпизодъ даетъ много данныхъ относительно положенія нашей іерархіи.

За немногими исключеніями, митрополиты наши были иноземцы, преимущественно греки; это обстоятельство, конечно, затрудняло тѣс­ное общеніе пастыря съ пасомыми, въ частности—лишало его возмож­ности обращаться къ своей паствѣ непосредственно, съ живымъ сло­вомъ^[1061]); но съ другой стороны, оно, какъ справедливо замѣчено, имѣло и хорошую сторону: какъ люди посторонніе, митрополиты стояли внѣ политическихъ отношеній, внѣ партій, это позволяло имъ дѣйство­вать свободно, согласно своему долгу, и охраняло ихъ достоинство отъ тѣхъ униженій и обвиненій, которыя неизбѣжны были, разъ ми­трополитъ являлся ставленникомъ той или другой партіи, того или другого политическаго дѣятеля^[1062]). Мы видѣли, какъ политика немед­ленно примѣшалась въ дѣло м. Климента и произвела смуты; въ извѣст­ной мѣрѣ это могло бы повторяться вообще относительно митро­политовъ, ставимыхъ князьями.

Что до епископскихъ каѳедръ, то онѣ замѣщались, вопреки ка­ноническимъ правиламъ, не соборомъ епископовъ, а по соглашенію митрополита и князя, причемъ иниціатива могла принадлежать тому или другому, такъ что лѣтопись иногда выражается, что князь по­ставилъ такого-то епископа¹). Кіевскіе князья имѣли вліяніе на по­ставленіе епископовъ и чужихъ епархій, до позднѣйшаго времени^{[1063] [1064]). За княземъ же, тоже противно канонамъ, въ обществѣ признавалось повидимому, право смѣщать іерарховъ и судить ихъ; такихъ случа­евъ извѣстно вообще нѣсколько въ другихъ волостяхъ[1065]), для Кіевской земли укажемъ на вышеприведенный случай удаленія съ каѳедры ми­трополитовъ Климента и Константина по соглашенію Ростислава и Мстислава.}

Вступали въ управленіе и митрополитъ и епископы чрезъ на­столованіе, которое производилось, правдоподобно, епископами или въ ихъ присутствіи и было аналогично съ настолованіемъ князей^{[1066] [1067] [1068]). При Ярославѣ было постановлено производить настолованіе новоставимыхъ епископовъ въ кіевской церкви св. Георгія, „предъ враты св. Софіи"s).}

Относительно церковнаго управленія свѣдѣнія наши скудны. Бо­лѣе важныя дѣла рѣшались, вѣроятно, митрополитомъ на соборахъ епи­скоповъ ^β). Но въ епархіальномъ управленіи епископы пользовались зна­чительною самостоятельностью. Патріархъ не вмѣшивался въ упра- леніе митрополіи, исключая тѣхъ случаевъ, когда замѣчалъ какіе- либо безпорядки, такъ и митрополитъ не вмѣшивался въ епископское управленіе^[1069]). Какъ при митрополитахъ, такъ и епископахъ упоми- яается клиросъ¹); назывался ли такъ штатъ лицъ, участвовавшихъ въ управленіи епархіею, или обозначались этимъ именемъ только свя­щенники каѳедральной церкви, опредѣленныхъ указаній мы собственно не имѣемъ; проф. Голубинскій нс сомнѣвается, что клиросъ былъ административный органъ^{[1070] [1071] [1072]). Сношенія епископа съ подвѣдомствен­нымъ духовенствомъ, какъ полагаютъ, происходили посредствомъ со­боровъ священниковъ, которые въ извѣстное время съѣзжались къ епископу[1073]). Изъ юридическихъ памятниковъ намъ извѣстенъ еще одинъ органъ церковнаго управленія—владычній (епископскій) намѣст­никъ; правдоподобно, онъ былъ финансовымъ и судебнымъ чинов­никомъ [1074]).}

Кромѣ сферы собственно-административной, митрополиту и епи­скопамъ подлежалъ въ широкихъ размѣрахъ судъ. Вопросъ о церков­номъ судѣ, какъ извѣстно, одинъ изъ самыхъ спорныхъ; до насъ со­хранились церковные уставы съ именами Владиміра и Ярослава, опре­дѣляющіе пространство церковнаго суда, но подлинность ихъ доселѣ подвергается серьезнымъ нападеніямъ ^[1075]). Не входя въ ближайшее раз­смотрѣніе этихъ памятниковъ, я замѣчу только, что каково бы ни было происхожденіе ихъ, несомнѣнно, что заключающіяся въ нихъ нормы въ сферѣ церковнаго суда примѣнялись; выдѣляя нормы общія разнымъ редакціямъ этихъ уставовъ и сопоставляя ихъ съ другими подобными же, но достовѣрными памятниками (какъ грамота Рости­слава и др.), мы съ значительною увѣренностью можемъ предпола­гать, что эти общія нормы примѣнялись и въ до-монгольскую эпоху.

Судебныя компетенціи епископа двоякія: его суду подлежатъ всѣ міряне по нѣкоторымъ вопросамъ, а „люди церковные"—по всѣмъ вообще дѣламъ, кромѣ самыхъ тяжкихъ преступленій. Всѣ міряне подлежатъ суду епископа въ послѣдующихъ дѣлахъ: преступленія противъ религіи (святотатство и кощунство, ереси, вѣдовство), дѣла о бракѣ (неправильный бракъ, расторженіе брака, прелюбодѣйство), столкновенія между членами семьи, дѣла о женской чести (драка между женщинами, оскорбленіе женщины и под.). Церковные люди, подлежавшіе церковному суду по всякимъ вообще дѣламъ, были: свя­щеннослужители и ихъ семьи, церковный причетъ, монахи и мона­хини, калѣки, нищіе и вообще люди, жившіе и питавшіеся при цер­квяхъ, и наконецъ еще одна группа: прощеники, задуиіные люди; значеніе этихъ названій неособенно ясно: подъ прощениками разу­мѣютъ людей, исцѣленныхъ отъ болѣзни, задушный человѣкъ—вѣ­роятно, рабъ отпущенный на свободу „за душу" своего господина. Если эти церковные люди тягались съ нецерковными, то судъ былъ смѣшанный, и епископскій намѣстникъ судилъ вмѣстѣ съ княжьимъ тіуномъ; смѣшанный же судъ практиковался въ нѣкоторыхъ изъ выше перечисленныхъ тяжбъ, гдѣ преступленіе противъ нравственности соединялось съ уголовнымъ или гражданскимъ преступленіемъ (такт, смѣшанный судъ полагается въ уставѣ Ярослава при похищеніяхъ жен­щинъ, при ссорахъ женщинъ и т. п.). Наказанія могли быть троякія: чисто церковныя (епитиміи, лишеніи причастія и пр.), денежные штрафы и тѣлесныя наказанія, принесенныя византійскимъ законода­тельствомъ; въ разсматриваемый періодъ, правдоподобно, практикова­лись лишь первые два рода наказаній, такъ какъ членовредительство было глубоко антипатично народу ^[1076]).

Уставъ Владиміра отдастъ въ вѣдѣніе епископа еще одну отрасль управленія: завѣдываніе мѣрами и вѣсами; извѣстно, что въ сѣвер­ныхъ городахъ, во избѣжаніе злоупотребленій, образцы мѣръ и вѣ­совъ хранились при церквяхъ; нѣтъ основаній поэтому отрицать до­стовѣрность этого постановленія.

Помимо такого, такъ сказать, обязательнаго участія въ обще­ственныхъ дѣлахъ, представители церкви, по требованію обстоя­тельствъ, принимали вообще довольно живое участіе въ общественной жизни. Такъ они часто выступаютъ въ междукняжескихъ отношені­яхъ въ роли посредниковъ и особенно примирителей; подобныхъ при­мѣровъ лѣтопись передаетъ намъ довольно много '); м. Никифоръ прямо заявилъ Рюрику: „княже, мы есмы приставлены в Руской землѣ отъ Бога востягивати васъ отъ кровопролитья" ^{[1077] [1078]); особенно для такой роли годился митрополитъ по своему авторитету. Далѣе, пред­ставители церкви вмѣняли себѣ въ обязанность ходатайствовать предъ князьями за всякого рода обидимыхъ; такъ въ 1097 г. игумены, въ отсутствіе митрополита, „начата молитися о Васильцѣ къ Свято­полку", такъ митрополитъ съ игуменами выхлопотали у Святополка освобожденіе Ярославу Ярополковичу въ IlOl г., не позволили Юрію выдать Ярославу Галицкому Ивана Берладника „на убиство" [1079]). Въ посланіи Никифора къ Мономаху есть намекъ, что и частные люди въ случаѣ обидъ имѣли обыкновеніе обращаться къ заступни­честву митрополита[1080]). По словамъ нреп. Нестора, Ѳеодосій Печер­скій „многимъ заступьникъ бысть прѣдъ судиями и князи, избавляя тѣхъ"[1081]). Наконецъ, духовенство становилось иногда въ защиту и національныхъ интересовъ: такъ митрополитъ побуждалъ Святослава и Рюрика къ возвращенію Галича отъ угровъ: „се иноплеменьници отъяли отчину вашю; а лѣпо вы бы потрудитися"[1082]).}

Въ свою очередь, князья принимали довольно широкое участіе въ дѣлахъ церковныхъ. Я выше говорилъ объ участіи ихъ въ назна­ченіи и удаленіи съ каѳедръ епископовъ, укажу еще нѣсколько при-

мѣровъ въ другомъ родѣ (они относится преимущественно къ Пе­черскому монастырю): св. Ѳеодосій, умирая, поручилъ свой монастырь „на сблюдение, егда будетъ что смятение в немь“ кн. Святославу и просилъ не давать въ обиду преемника его. Стефана. Подъ 1112 г. разсказывается о выборѣ игумена въ Печерскомъ монастырѣ: выбравъ его, братія извѣстила объ этомъ митрополита и Святополка, „и по- велѣ князь митрополиту поставити с радостію". Канонизація Ѳеодосія также происходила при непосредственномъ участіи Святополка ’). Изъ другихъ случаевъ намъ извѣстно, напримѣръ, что князья принимали живое участіе въ знаменитыхъ спорахъ о постѣ въ праздничные дни ^{[1083] [1084]).}

Средства на содержаніе церквей и ихъ служителей черпались изъ разныхъ источниковъ. Владиміръ при первомъ устроеніи церкви пожертвовалъ Десятинному храму св. Богородицы „отъ имѣния своего и отъ моихъ градъ десятую часть—по всей Руськой (т. е. Кіевской) земли", на вѣчныя времена ^[1085]); это понимаютъ такъ, что князь усту­пилъ десятую часть доходовъ отъ своихъ частныхъ имѣній (селъ) и доходовъ государственныхъ; уставъ Владиміра Св. объясняетъ это такъ: „отъ всего княжа суда (изъ всѣхъ судныхъ пошлинъ) десятую вѣкшю, ис торгу десятую недѣлю, а из домовъ (подымной дани) на всяко лѣто отъ всего прибытка, и отъ лова княжа, и отъ стадъ, и отъ жита (съ частныхъ княжескихъ имѣній) десятину"^[1086]). При этомъ, по аналогіи съ уставными грамотами Новгорода и Смоленска, пред­полагаютъ, что десятина эта выплачивалась не княземъ, а собиралась церковными чиновниками непосредственно: такого рода постановленія содержатся въ Русской Правдѣ относительно судебныхъ пошлинъ. Де­сятина эта шла въ пользу митрополіи; при этомъ является трудный вопросъ, получали ли десятину кіевскіе епископы? далѣе, въ Несто­ровомъ „Чтеніи" о Борисѣ и Глѣбѣ говорится, что на содержаніе вышгородской церкви св. мучениковъ назначена была десятая часть мѣстной дани ^[1087])—въ какомъ отношеніи стояла эта десятина къ де- сятвнѣ, платившейся на митрополію со всей Русской земли? это тоже трудно рѣшить.

Кромѣ десятины въ пользу каѳедръ шли доходы съ церковнаго суда. Далѣе, каѳедры, значительнѣйшіе храмы и монастыри владѣли селами, жертвуемыми благочестивыми людьми; къ разряду такихъ собственно церковныхъ имѣній проф. Голубинскій относитъ и Половый, „св. Богородицы градъ десятянышй" ¹).

Въ болѣе раннее время все вообще приходское духовенство (тогда еще очень немногочисленное) получало княжеское жало­ванье—„урокъ" ^{[1088] [1089]); это было необходимо на первыхъ порахъ, пока христіанство не укрѣпилось въ населеніи. Въ разсматриваемый періодъ бѣлое духовенство, правдоподобно, было предоставлено усер­дію прихожанъ[1090]). Прнчты получали отъ послѣднихъ приношенія деньгами и продуктами и пользовались платою за исполненіе требъ и особыхъ службъ. Предполагаютъ, что и тогда уже существовалъ обычай собирать съ прихожанъ подаянія, обходя ихъ дома по боль­шимъ праздникамъ [1091]).}

Отъ обзора общественнаго строя и учрежденіи переходимъ къ изученію экономическаго состоянія, быта и жизни земли; это изученіе начнемъ съ обзора мѣстной промышленности; къ счастью здѣсь на помощь литературнымъ источникамъ является археологическій мате­ріалъ и заполняетъ нѣкоторые пробѣлы въ небогатыхъ свидѣтель­ствахъ письменныхъ источниковъ ^δ).

Начнемъ съ охоты и рыболовства. Въ представленіи начальнаго, лѣтописца охота являлась древнѣйшимъ, исконнымъ занятіемъ по­лянъ; о легендарныхъ братьяхъ, основателяхъ Кіева, разсказывается: „бяше около города лѣсъ и боръ великъ, и бяху ловяще звѣрье"¹) Мѣха являются важнымъ предметомъ вывоза с'ь древнѣйшихъ поръ, мѣхами взималась дань съ покоренныхъ древлянъ—„по черьнѣ кунѣ"; правдоподобно, мѣхами платили дань и сами поляне своимъ князьямъ, какъ раньше платили козарамъ „по бѣлѣ и вѣверицѣ отъ дыма" позже татары, завоевавъ Русь, обложили, по словамъ Плано Карпини, населеніе такою данью: по шкурѣ медвѣдя, бобра, соболя и хорька³). Все это указываетъ на широкое распространеніе охоты и важное мѣсто ея въ ряду другихъ промысловъ. Охота иге служитъ люби­мымъ развлеченіемъ князей: въ Поученіи Мономаха она является од­нимъ изъ обыкновенныхъ занятій князя; ловчіе, „наряды" соколиный и ястребиный составляютъ цѣлыя отдѣльныя отрасли княжескаго хо­зяйства ⁴). Лѣтописи также часто говорятъ о княжьей охотѣ: первое столкновеніе между дѣтьми Святослава Игоревича произошло изъ-за нарушенія права охоты; о Всеволодѣ Ярославичѣ разсказывается, какъ онъ ловилъ зайцевъ тенетами подъ Вышгородомъ; Мономахъ охотился на дикихъ коней по Роси; подъ 1180 г, описывается охота Давыда Ростиславича, который „ходяшеть по Днѣпру в лодьяхъ, лови дѣя", вмѣстѣ съ женою и дружиною, а на противоположномъ берегу, „по Черниговьской сторонѣ", занимался тѣмъ же Святославъ Bce- володичъ, тоже съ дружиною и женою. Не довольствуясь подгородною охотою, князья отправлялись въ глушь окраинъ: такъ Святославъ и Рюрикъ „идоста на ловы по Днепрю в лодьяхъ на устья Тесмени. її ту ловы дѣявша и обловишася множествомъ звѣрѣй" ⁵). Несомнѣн-

ихъ, га которыя приношу искреннюю благодарность. Судя по сообщеніямъ г. Бѣллшев- скаго, раскопки до сихъ поръ не обнаружили никакихъ слѣдовъ поселенія позднѣйшаго, послѣ-княіыескаго времени па томъ мѣстѣ; въ виду этого мы можемъ пользоваться мате- ріаломъ Княжей горы, пакъ иллюстраціей до-монгольской промышленности и быта.

¹⁾ Ипат. с. 5.

²⁾ Ипат. с. 11, 13; ср. с. 37: древляне предлагаютъ Ольгѣ дать дань,,медомъ и скорою*.

•) Собраніе путешествій къ татарамъ стр. 184 и 185; хотя размѣрь дани опредѣ­ленъ здѣсь, вѣроятно, не вполнѣ точно, но любопытенъ самый фактъ платежа дани мѣхами.

Лавр. с. 238 п 242.

•’) Плат. с. 49, 150, 416, 449, Лавр. с. 242.

но, кромѣ удовольствія, охота служила князьямъ и немаловажнымъ источникомъ доходовъ, доставляя мясо и особенно шкуры и мѣха ¹). Существовали спеціальныя княжескія ловища и перевѣсища (приспо­собленія для ловли тенетами)—одно такое перевѣсище находилось у самаго Кіева; установленіе ихъ въ землѣ древлянъ и по берегу Днѣпра въ Кіевщинѣ приписывали Ольгѣ ^{[1092] [1093]). Существовали ли огра­ниченія права княжеской охоты и заповѣдные лѣса—не знаемъ. Что до предметовъ охоты, то, кромѣ современныхъ породъ звѣрей и птицъ, въ Руси водились нѣкоторыя нынѣ исчезнувшія, какъ дикіе кони, туры, лоси, козы, олени, бобры; ловили также журавлей, ле­бедей [1094]).}

Рыба искони составляла важный источникъ пропитанія, и рыбо­ловство, несомнѣнно, такъ же широко практиковалось въ ту пору, какъ и позже; разнаго рода рыболовные крючья, удочки, остроги, грузила для сѣтей встрѣчаются между археологическимъ матеріаломъ раз­сматриваемаго періода.^[1095]); практиковалась, навѣрно, и тогда ловля въ обширныхъ размѣрахъ посредствомъ езовъ или заколовъ; но письмен­ныхъ свидѣтельствъ о рыболовствѣ мы почти не имѣемъ^[1096]).

Весьма рано и широко распространено было пчеловодство. Первоначально оно существовало въ видѣ бортничества и въ паіпихъ извѣстіяхъ фигурируетъ только этотъ родъ пчеловодства, хотя, рядомъ съ нимъ, въ степныхъ пространствахъ Кіевской земли практикова­лось, вѣроятно, пчеловодство пасѣчное: уже у Ибнъ-Даста (первая половина X в.) есть очень обстоятельное извѣстіе объ ульяхъ у „сла­вянъ" ^β). Продукты пчеловодства—воскъ и медъ—издревле играли видную роль въ вывозной торговлѣ; подобно мѣхамъ, они также упо­треблялись издавна и до позднѣйшаго времени для платежа даней. Помимо вывоза заграницу продукты пчеловодства имѣли широкое примѣненіе и дома; медъ употреблялся въ пищу—прѣсный и для приготовленія напитка—послѣдній потреблялся въ большомъ количе­ствѣ: вспомнимъ 300 переваръ меду, которые приготовлялись для пи­ровъ Владиміра на Преображенье. Упоминаются княжьи „медуши" въ Бѣлгородѣ" ^{[1097] [1098] [1099]). Съ распространеніемъ христіанства получилъ еще боль­шее примѣненіе воскъ.}

Скотоводство также составляло одну изъ важнѣйшихъ отраслей хозяйства. Въ источникахъ упоминаются всѣ тѣ виды животныхъ, которыя разводятся и понынѣ: кони, волы, овцы, козы, свиньи, даже ослы^:!); изъ сосѣдней степи, отъ кочевниковъ, получались и такія необычныя животныя, какъ верблюды^[1100]). У Константина Порфиро­роднаго есть странное извѣстіе, что Русь получала скотъ отъ пече­нѣговъ, такъ какъ у нея не водились коровы, лошади и овцы ^[1101]); первая половина этого сообщенія очень вѣроятна—Русь дѣйствитель­но получала отъ кочевниковъ скотъ: такъ половчинъ въ извѣстномъ сказаніи даетъ выкупъ за себя скотомъ и жертвуетъ стадо въ пользу церкви; такъ половецкіе ханы предлагаютъ за свой выкупъ скотъ; изъ своихъ походовъ въ степь Русь пригоняла въ случаѣ удачи большія стада ^[1102]). Но вторая половина, именно, что у русскихъ скотъ не водился, основана, несомнѣнно, на недоразумѣніи. Въ лѣсистыхъ частяхъ Кіевской земли скотоводство, конечно, не могло имѣть ши­рокаго развитія; иное дѣло—степное Поросье. Мы знаемъ, что у черныхъ клобуковъ имущество заключалось главнымъ образомъ въ многочисленныхъ стадахъ ^[1103]); скотоводство, вѣроятно, было здѣсь раз­вито и у русскихъ насельниковъ. Имѣемъ указаніе на существованіе у князей и бояръ стадъ коней и скота, вѣроятно значительныхъ ¹); Мономахъ разсказываетъ, что онъ много передавалъ скота половцамъ, удерживая ихъ отъ набѣговъ ^{[1104] [1105]); у князей упоминаются особые конюхи и овчюхи (овечьи пастухи)[1106]). Княжескіе кони были, видно, очень хороши, такъ что вхъ не стыдно было посылать въ подарокъ королю въ Угрію, которая сама славилась конями [1107]). Конина нѣкогда упо­треблялась и въ пищу [1108] [1109]). Что до разведенія птицъ, то свидѣтельства объ этомъ мы можемъ получить лишь изъ Русской Правды: здѣсь упоминаются куры, гуси, утки, журавли, лебеди, голуби е).}

Переходимъ къ земледѣлію. Въ Южной Руси оно составляло исконное занятіе; извѣстно Геродотово сказаніе о скиѳахъ-пахарлхъ и земледѣльцахъ; археологическія раскопки обнаружили употребле­ніе нѣсколькихъ сортовъ хлѣбныхъ растеній еще въ до-христіап- скую эпоху ^[1110]). Письменные источники упоминаютъ въ Кіевской землѣ почти всѣ виды хлѣбныхъ растеній ^[1111]). свѣтописныя извѣстія и архео­логическія изслѣдованія свидѣтельствуютъ о весьма давнемъ распро­страненіи земледѣлія даже въ менѣе культурной части Кіевщины— Древлянской землѣ ^{[1112] [1113] [1114]). Естественныя условія благопріятствовали раз­витію этой отрасли хозяйства; неурожаи въ Кіевской землѣ упоми­наются довольно рѣдко: на протяженіи двухъ столѣтій удѣльнаго періода мы имѣемъ два прямыхъ указанія на неурожай—одинъ разъ голодъ былъ въ началѣ правленія Святополка, другой неурожай—въ 1193 г. 1°); можно предположить, что они повторялись нѣсколько чаще: такъ есть извѣстія о саранчѣ подъ 1094, 1095, 1103, 1195 гг. п); вышеупомянутый неурожай въ правленіе Святополка былъ, вѣроятно, вызванъ именно нашествіемъ саранчи. Въ общемъ Южная Русь не испытывала недостатка въ хлѣбѣ. Подъ 1230 г. новгородскій лѣто­писецъ, разсказывая о сильномъ голодѣ, замѣчаетъ: „се же горе бысть не въ нашей земли во одинои, нъ по всей области Русьстѣи, кромѣ Кыева одиного" ’). Самыя упоминанія о неурожаѣ, саранчѣ кіевскими лѣтописями дѣлаются вскользь, потому можно думать, что и неурожаи эти не были очень тяжелы; во всякомъ случаѣ о тѣхъ ужасахъ го­лода, какіе бывали на сѣверѣ, въ источникахъ пѣтъ и рѣчи. О вы­возѣ хлѣба на сторону нѣтъ извѣстій, хотя, вѣроятно, онъ выво­зился и вверхъ и внизъ по Днѣпру. Широкому развитію земледѣлія, собственно въ степной полосѣ Кіевщины, препятствовали вторженія кочевниковъ; эта отрасль хозяйства особенно страдала отъ нихъ: хлѣбъ на корню, хлѣбъ, сложенный въ скирды, нельзя было никакъ спасти отъ истребленія. Изъ орудій обработки въ лѣтописи упоминаются рало и борона (плугъ упоминается въ Русской Правдѣ)[1115] [1116] [1117]); желѣзныя части рала и плуга находимы были и въ раскопкахъ [1118]); терминомъ для обработки служилъ глаголъ „орати", вспаханное поле называлось „ролья"—слова Эти сохранились донынѣ въ малорусскомъ языкѣ[1119]); для уборки служили серпы и косы [1120]). Для работъ употребляли коней, вѣроятно и воловъ [1121]). Хлѣбъ складывался на „гумнѣ", зерно храни­лось, кажется, въ клѣтяхъ и ямахъ—этотъ послѣдній способъ хра­ненія былъ особенно удобенъ въ виду вражескихъ нападеній, потому практиковался здѣсь и позже [1122]). Мельницы въ эпоху до-монгольскую не упоминаются, за то хорошо извѣстны ручные жернова 1)∙ О част­номъ поземельномъ владѣніи мы имѣемъ извѣстія начиная съ XI в.; упоминаются села княжескія, боярскія и церковныяs); въ Русской Правдѣ уже существуютъ наказанія за захватъ чужихъ земель и порчу межевыхъ знаковъ [1123] [1124] [1125]); впрочемъ цѣнилась не самая земля - свобод­ныхъ земель все еще было много сравнительно съ населеніемъ—а сельско-хозяйственный инвентарь и вложенный въ землю трудъ, ея культура (послѣднее особенно въ кіевскомъ Полѣсьи)[1126]). Для обра­ботки владѣльческихъ имѣній употреблялась челядь и закупы [1127]); въ древней Русской Правдѣ упоминаются княжьи сельскіе старосты, старосты ролейные и рядовичи—правдоподобно, надзиратели за ра­ботами; всѣ они были тоже несвободныя лица [1128]).}

Что до садоводства и огородничества, о нихъ мы имѣемъ весь­ма скудныя извѣстія. Мы знаемъ, что подъ Кіевомъ были огороды и, какъ видно, на большомъ пространствѣ ^[1129]), что огородныя овощи были въ употребленіи между печерскими монахами, которые сами воздѣлывали пхъ. У нѣкоторыхъ пноковъ были при келіяхъ и са­дики ^[1130]). Въ сказаніи о Борисѣ и Глѣбѣ есть намекъ на большое раз­витіе огородничества въ Вышгородѣ: кромѣ простого огородника здѣсь упоминается „старѣй огородьникъмъ®, т. е. старшина огородниковъ, можетъ быть княжескихъ ^[1131]).

Перейдемъ къ издѣльной промышленности. Среди ремеслъ самое широкое распространеніе въ то время имѣло, правдоподобно, „древо­дѣліе" въ разныхъ его видахъ. Изъ дерева строились тогда городскія укрѣпленія—вспомнимъ „столпье", которымъ было огорожено кіев­ское Иодолье, деревянную стѣну, выстроенную вокругъ Десятинной церкви въ 1240 г.; каменныхъ укрѣпленій не имѣлъ ни одинъ городъ Кіевской земли, они были исключительно земляныя и деревянныя; изъ дерева строились церкви (каменныя упоминаются только въ зна­чительныхъ городахъ, какъ Кіевъ, Бѣлгородъ, Выпггородъ и под.), дома, исключая немногихъ княжескихъ дворцовъ; изъ дерева же дѣ­лалось большинство домашней утвари и посуды (остатки деревянныхъ ведеръ, напримѣръ, во множествѣ встрѣчаются въ древлянскихъ мо­гильникахъ) ¹). Съ искусствомъ этимъ, конечно, былъ знакомъ болѣе или менѣе каждый обыватель н нехитрыя подѣлки дѣлалъ самъ для себя, но существовали и спеціальные мастера, тѣмъ болѣе, что „древодѣліе" достигло уже значительнаго совершенства: археологиче­скія находки даютъ весьма большой ассортиментъ инструментовъ (топоры разныхъ видовъ, молотокъ, пила, долота и стамески, буравы, различные инструменты для выдалбливанія ^{[1132] [1133]). Письменные источники дѣйстви­тельно сообщаютъ нѣсколько свѣдѣній о спеціализаціи ремесла. Такъ въ Несторовомъ „Чтеніи" о Борисѣ и Глѣбѣ разсказывается, какъ Изяславъ, задумавъ выстроить новую церковь (деревянную), призвалъ „старѣйшину древодѣлей"[1134]): плотники такимъ образомъ составляли нѣчто въ родѣ артели; изъ разсказа о морѣ 1092 г. видно существо­ваніе спеціальныхъ гробовщиковъ („яко же глаголаху продающей корсты")[1135]). Еще Константинъ Порфирородный передаетъ, что жители Поднѣпровья занимались приготовленіемъ лодокъ и весною пригоняли ихъ на продажу въ Кіевъ[1136]),—въ этомъ промыслѣ въ наибольшей степени должны были участвовать жители кіевскаго Поднѣпровья, древляне и дреговичи; но судостроители были и въ самомъ Кіевѣ— это видно хотя бы изъ разсказа о построеніи дивно исхитренныхъ лодей Изяслава Мстиславича [1137]). Строевой лѣсъ и дрова, какъ теперь, такъ и тогда заготовлялись зимою и затѣмъ сплавлялись плотами по Днѣпру. Патерикъ упоминаемъ объ особыхъ „извозникахъ", перево­зившихъ ихъ съ кіевской пристани въ городъ 1)∙}

О каменіцичьемъ мастерствѣ я буду говорить ниже. О гончар­номъ литературные памятники не сообщаютъ почти никакихъ свѣ­дѣній, за то мы располагаемъ обильнымъ археологическимъ матеріа­ломъ. свидѣтельствующимъ о большомъ развитіи этого ремесла. Гон­чарный кругъ появляется еще въ концѣ языческаго періода какъ у полянъ, такъ и у древлянъ, и въ христіанское время гончарныя из­дѣлія отличаются уже хорошею выдѣлкою и значительнымъ разно­образіемъ формъ; особенно любопытны большіе, иногда въ нѣсколько ведеръ вмѣстимости, сосуды въ видѣ амфоръ, характеризующіе кня­жескій періодъ.

Относительно обработки металла мы также располагаемъ значи­тельнымъ археологическимъ матеріаломъ. Кіевщина имѣла собствен­ные желѣзные рудники — въ старой Древлянской землѣ, и руда обрабатывалась здѣсь, несомнѣнно, еще въ языческій періодъ: на это указываютъ находки молота, шлаковъ, значительное число желѣзныхъ издѣлій, несомнѣнно мѣстнаго происхожденія, находимыхъ въ древ­лянскихъ могильникахъ, особенно множество большихъ гвоздей, со­ставляющихъ характерную принадлежность древлянскаго похороннаго обряда '^{[1138] [1139]). Существованіе рудниковъ обезпечивало значительное развитіе кузнечному дѣлу (слѣды кузни были находимы при раскопкахъ Княжей горы: большой кузнечный молотъ, наковальня и перегорѣвшіе шлаки)[1140]); на основаніи данныхъ археологическихъ и литературныхъ можно со­ставить довольно большой наборъ различныхъ металлическихъ издѣ­лій: ножи, сѣкиры, заступы („лыскари", „рогалія"), кирки и др. ин­струменты, замки и ключи, огнива, петли, гвозди, обручи, дужки и т. п., изъ вооруженія—мечи, острія копій („оскѣпы", „сулицы") и стрѣлъ, оковки щитовъ, брони, шеломы, принадлежности конской сбруи; Полянская дружина еще въ до-христіанское время обладала очень хорошимъ вооруженіемъ, какъ показываютъ могилы Полянскихъ воиновъ. Всѣ эти предметы изготовлялись изъ желѣза. Обрабатыва­лись и другіе, привозные металлы—мѣдь, свинецъ, олово, серебро, золото. На существованіе мѣстнаго литейнаго производства указы­ваютъ, напримѣръ, каменныя формы для литья и предметы, испор­ченные при отливкѣ '). Было бы слишкомъ долго перечислять различ­ные предметы, изготовлявшіеся изъ этихъ металловъ. Большаго раз­витія и совершенства достигло ювелирное дѣло—о немъ я буду го­ворить ниже.}

За удовлетвореніемъ внутренняго спроса металлическія издѣлія могли служить и предметомъ вывоза; любопытенъ разсказъ Началь­ной лѣтописи, что поляне платили хозарамъ дань мечами („вданіа отъ дыма мечь“)^{[1141] [1142]). Но, съ другой стороны, въ Кіевщинѣ и вообще въ Южной Руси обращались и предметы иностраннаго мастерства: такъ въ Словѣ о полку Игоревѣ говорится о сулицахъ лядскихъ, о шеломахъ латинскихъ, оварскихъ; еще Ибнъ-Фадланъ (первая полов. X в.) замѣтилъ, что Русь употребляла оружіе европейской работы [1143]). Вѣроятно, болѣе богатые люди не удовлетворялись туземнымъ искус­ствомъ; въ обиходъ народной массы заграничныя вещи, конечно, про­никали очень мало.}

Въ сходномъ положеніи съ металлическимъ производствомъ на­ходилось ткацкое ремесло. Болѣе дорогія матеріи, всякія паволоки, аксамиты, тонкія шерстяныя, пеньковыя и бумажныя ткани привози­лись изъ чужихъ странъ и, нужно замѣтить, имѣли весьма значитель­ное распространеніе—опять-таки, конечно, среди зажиточныхъ клас­совъ^[1144]). Дома приготовлялись, правдоподобно, лишь болѣе простые виды сукна и полотна^[1145]). Въ сказаніи о походѣ Олега на Царьградъ греческія тонкія полотна и шелковыя ткани противополагаются гру­бой туземной холстинѣ: „и ркоша Словенѣ имемъся своимъ толъсти- памъ, не даны суть Словѣномъ пре (паруса) кропинныя® ¹); здѣсь тонкія полотна и шелковыя ткани представляются чѣмъ-то чуждымъ русскому быту. Въ житіи св. Ѳеодосія разсказывается, что печерскіе монахи шили клобуки (шапки) и копытца (правдоподобно чулки)^{[1146] [1147]) на продажу; между братією упоминается также одинъ чернецъ, ко­торый „бѣ платьна дѣлая®[1148]). Простыя полотна и сукна въ значи­тельной части могли приготовляться, какъ теперь, самыми хозяй­ками или сельскими ткачами. На широкое распространеніе занятія пряжей указываютъ каменныя пряслицы отъ веретенъ, находимыя въ изобиліи по всему пространству Кіевской земли.}

О кожевенномъ ремеслѣ есть извѣстіе въ Начальной лѣтописи: знаменитый богатырь, переявпгій славу у печенѣжина, былъ ремеслен­никъ кожевникъ; существуетъ предположеніе, что теперешнее уро­чище кіевское Кожемяки ведетъ свое имя съ древнѣйшихъ временъ^{[1149] [1150]); ни за, ни противъ этого предположенія нельзя, кажется, ничего ска­зать. Изъ видовъ обуви упоминаются „пробошни® п сапоги; кожа на­зывается „уснье® и „черевье®s). Судя по лѣтописному разсказу, дан­ники кіевскихъ князей, жители лѣсовъ, носили преимущественно лапти [1151]I. однако въ древлянскихъ могильникахъ обувь у покойниковъ кожаная— это полусапожки изъ тонкой, сложенной вдвое кожи, безъ отдѣльной падошевы [1152]). Въ тѣхъ же могильникахъ встрѣтились остатки овчиннаго „кожуха®—единственное свидѣтельство о скорнячномъ ремеслѣ (ко­нечно, очень распространенномъ), потому что письменныхъ извѣстій о немъ мы не имѣемъ [1153]).}

Извѣстія о каменныхъ постройкахъ начинаются у насъ съ X в.: по сказанію лѣтописца, при Ольгѣ уже былъ княжій „теремъ каменъ®«).

Съ конца X в. начинаютъ появляться каменныя церкви—за періодъ до-монгольскій ихъ можно насчитать въ Кіевской землѣ больше двад­цати; большинство ихъ сосредоточено было въ Кіевѣ¹), затѣмъ ка­менныя церкви извѣстны въ Вышгородѣ (освящена въ 1115 г.), въ Бѣлгородѣ (выстроена въ 1197 г.), въ Овручѣ—церковъ св. Василія, выстроенная, правдоподобно, Рюрикомъ Ростиславичемъ, въ Зарубѣ— вѣроятно, церковь Пречистой ^{[1154] [1155] [1156]). Изъ другихъ сооруженій можно ука­зать на Ярославовы Золотые ворота, на каменную трапезницу въ Пе­черскомъ монастырѣ и стѣну, которою монастырь былъ окруженъ во второй половинѣ XII в., на каменную же стѣну, выстроенную въ въ 1200 г. въ Выдубицкомъ монастырѣ для защиты горы отъ разру­шенія 8). Продолжали ли строиться каменные княжескіе теремы. неиз­вѣстно.}

Первыми строителями и учителями нашими въ строительномъ искусствѣ были, конечно, греки; для построенія Десятинной церкви Владиміръ „пославъ приведе мастеры отъ Грькъ"; цареградскіе же мастера, по сказанію Патерика, строили великую Печерскую цер­ковь ^[1157]). Но въ скоромъ времени появились свои мастера, и не вт. ма­ломъ. вѣроятно, количествѣ; Петръ Милонѣгъ, котораго Рюрикъ для построенія выдубицкой стѣны „изообрѣте во своихъ си прилтелехъ, акы Моисѣй древле оного Веселѣила" ^[1158]), конечно, не составлялъ исклю­ченія. Что каменьщиковъ, конечно туземныхъ, было въ Кіевѣ множе­ство— видно изъ сказанія объ освященіи церкви св. Георгія: Яро­славъ былъ недоволенъ малымъ числомъ рабочихъ, „и возвѣстиша на торъгу людемъ, да возьмутъ каждо по ногатѣ на день. И бысть мно­жество дѣлающихъ" (здѣсь мы кстати узнаемъ, что считалось тогда хорошею заработною платою: по обычному разсчету ногата со­ставляла около двухъ золотниковъ серебра) ¹)∙ Вообще нельзя думать, чтобы каменныя постройки составляли что - нибудь не­обыкновенное въ Кіевской Руси^[1159]) — пышныя похвалы, расточае­мыя Рюрику по поводу построенія стѣны, я думаю, вовсе этого не доказываютъ—это цвѣты витійства, которые могли расточаться не только по важному поводу, но и вовсе безъ всякаго повода. Быть можетъ, неискусству учениковъ должно приписать то обстоятельство, что нѣкоторыя церкви быстро разрушались, такъ въ Андреевскомъ монастырѣ упалъ верхъ чрезъ двадцать лѣтъ послѣ постройки; вспом­нимъ также, для сравненія, соборъ переяславкій, обрушившійся чрезъ двадцать пять лѣтъ по освященіи^[1160]).

Изъ построекъ того времени нѣкоторыя церкви сохранились до насъ цѣликомъ, другія въ болѣе или менѣе значительныхъ остат­кахъ, и по нимъ можно составить себѣ ясное представленіе о то­гдашнемъ строительномъ искусствѣ^[1161]). Матеріаломъ служили камень и кирпичъ, стѣны кладутся въ перемежку изъ того и другого, пре­обладаетъ камень—это желѣзнякъ и красный шиферъ, добывавшійся въ овручекомъ Полѣсьѣ^[1162]}. Кирпичъ имѣетъ характеристическую, при­ближающуюся къ квадратной, форму. Камень и кирпичъ соединяются толстыми слоями цемента, состоящаго изъ смѣси толченаго кирпича и извести и имѣющаго потому характерный розовый цвѣтъ; толщина цементнаго слоя доходитъ до 2^[1163]∕₂ вершковъ (въ орнаментирующихъ частяхъ), между тѣмъ кирпичъ не бываетъ толще одного вершка, такъ что. по замѣчанію проф. Лашкарева, цементъ составляетъ пре­обладающую массу въ кладкѣ кіевскихъ церквей^[1164]); со временемъ. отвердѣвая, этотъ цементъ дѣлается крѣпче самого кирпича. Основ­ная архитектурная форма церквей—крестъ, вписанный въ четверо­угольникъ корабля, съ тремя полукруглыми алтарными абсидами; для разширенія помѣщенія, прибавлялась паперть и хоры; въ си. Софіи къ тремъ основнымъ абсидамъ прибавлены еще двѣ. Число куполовъ бывало очень разнообразно—отъ одного до тридцати; кровля была свинцовая и лежала непосредственно на сводахъ храма, потому имѣла видъ волнообразный, безъ прямыхъ граней; на нѣкоторыхъ церквяхъ (какъ, напримѣръ, на храмѣ Михаила Золотоверхомъ) крыша была золоченая. Для орнаментовъ употреблялся упомянутый красный ши­феръ—изъ него дѣлались карнизы, полъ, облицовка (сохранилось нѣ­сколько подобныхъ плитъ съ разными рельефными изображеніями), а также мраморъ—существуетъ нѣсколько колоннъ бѣлаго мрамора, хотя и не на первоначальныхъ своихъ мѣстахъ), сохранились также мрамор­ныя плитки отъ мозаичнаго помоста (для помоста употреблялись также плитки глиняныя, глазированныя), кромѣ церковныхъ украшеній изъ мра­мора приготовлялись саркофаги; два сохранились до нашего времени, въ томъ числѣ знаменитая гробница Ярослава; встрѣчаются гробницы и изъ краснаго шифера. Повидимому, въ Кіевѣ существовали мастерскія, гдѣ обрабатывался заграничный мраморъ: такъ въ сказаніи о построе­ніи великой Печерской церкви разсказывается, что когда неизвѣстно кѣмъ была привезена въ монастырь каменная (конечно, мраморная) доска, для престола, то монахи послали за эту доску три гривны се­ребра „тамо, идѣже дѣлаются таковыя вещи", но „мастеръ" не оты­скался ’).

Храмы украшались живописью —фресками и мозаичными изобра­женіями (мусіею); такъ въ св. Софіи мозаичными изображеніями укра­шена алтарная часть и главный куполъ, остальныя части церкви были расписаны; то же было и въ Михайловскомъ храмѣ (Золотовер­хомъ), который былъ украшенъ по образцу Софійскаго; мозаикой былъ убранъ и алтарь великой Печерской церкви^{[1165] [1166]). Изображенія ал­тарной части и купола замѣняли современныя изображенія иконоста- совъ: послѣдніе состояли тогда изъ невысокой мраморной преграды. Кромѣ фресковыхъ изоброженій существовали также иконы на де­ревѣ, висѣвшія на стѣнахъ, какъ знаменитые образа—Успенія въ Пе­черской церкви и св. Николая въ Софійскомъ храмѣ. Лѣстницы, ве­дущія на хоры св. Софіи, украшены свѣтскою живописью: эти ходы находились первоначально внѣ храма.}

Конечно, первыми иконописцами у насъ были иноземцы—греки: всѣ надписи на стѣнахъ Софійскаго собора сдѣланы на греческомъ языкѣ, но евхаристическая надпись Михайловскаго храма, а также надписи Кирилловской церкви сдѣланы уже по славянски; притомъ въ живописи послѣднихъ, особенно во фрескахъ Кирилловской церкви, замѣчаютъ отличія сравнительно съ живописью XI в., большую есте­ственность и изящество, на основаніи чего заключаютъ не только о существованіи въ то время туземцевъ-художниковъ, но и о нѣкоторой національной школѣ, конечно—въ зародышѣ ¹)∙ Что въ Кіевѣ суще­ствовали въ XI и XII вв. уже туземные иконописцы, перенявшіе свое искусство отъ грековъ, это видно изъ житія св. Алимпія^{[1167] [1168]).}

Болѣе, чѣмъ гдѣ-либо, мы можемъ искать слѣдовъ туземнаго искусства того времени, своеобразныхъ типовъ и пошибовъ въ замы­слѣ и техникѣ въ остаткахъ утвари, въ различныхъ украшеніяхъ. Даже при бѣгломъ обзорѣ можно замѣтить нѣкоторые прочно уста­новившіеся типы въ формахъ и орнаментировкѣ; таковъ, напримѣръ, извѣстный типъ т. н. кіевской серьги, въ видѣ трехъ шариковъ на круглой проволокѣ—типъ, повторяющійся во множествѣ экземпляровъ, такова свитая изъ нѣсколькихъ проволокъ гривна или браслетъ—типъ весьма разнообразно и прихотливо варьирующійся въ отдѣльныхъ экземплярахъ, такова литая орнаментировка различныхъ украшеній въ видѣ мелкаго бисера и т. п. Но относящійся сюда матеріалъ, къ сожалѣнію, еще мало изученъ, хотя заслуживаетъ большого внима­нія по обилію, разнообразію и изяществу своихъ формъ, свидѣтель­ствующихъ о значительномъ совершенствѣ и вкусѣ мастеровъ.

Перейдемъ къ торговлѣ. Ona имѣла чрезвычайно большое значе­ніе въ судьбѣ Кіевской земли; то преобладающее положеніе, какое заняла земля полянъ среди другихъ русскихъ земель, было въ значи­тельной мѣрѣ слѣдствіемъ большой торговли, накопленія богатствъ, которое дало возможность этой землѣ завести значительное постоян­ное войско. Что и позже торговля имѣла большое жизненное значе­ніе для земли, это видно уже изъ того вниманія, которое оказываетъ ей правительство; послѣднее заботиться, чтобы русскіе купцы не подвер­гались притѣсненіямъ внѣ своей земли, принимаетъ мѣры къ обезпеченію торговыхъ путей. Такъ мы имѣемъ отъ X в. торговые договоры съ греками, которые ограждаютъ интересы русскихъ купцовъ въ Греціи; въ заключеніи договора 944 г. кромѣ пословъ отъ князя и бояръ участвуютъ и купцы. Затѣмъ въ XI и XII вв. упоминается нѣсколько разъ о нападеніяхъ на купцовъ въ Олешьѣ, важномъ транзитномъ пунктѣ греко-русской торговли: кіевскіе князья въ этихъ случаяхъ принимали мѣры для ихъ защиты. Подъ 1167, 1168, 1170 гг. раз­сказывается объ экспедиціяхъ, снаряженныхъ кіевскими князьями для освобожденія торговыхъ путей отъ кочевниковъ и охраненія карава­новъ ’). Припомнимъ также, какъ близко принималъ къ сердцу Свя­тополкъ жалобы на свое разореніе кіевскихъ купцовъ, торговавшихъ солью^{[1169] [1170] [1171]). Такая отзывчивость князей къ интерессамъ мѣстной торговли будетъ вполнѣ понятна, если мы вспомнимъ то, что говорено было выше о вліятельной общественной роли капиталистовъ-негоціантовъ и ши­рокомъ проникновеніи ихъ въ княжью дружину; помимо того, князья часто (если не всегда) лично были заинтересованы въ успѣхахъ тор­говли, такъ какъ сами участвовали въ торговыхъ операціяхъ; харак­терный примѣръ такого участія (только уже въ неблаговидной формѣ) мы имѣемъ въ извѣстной соляной спекуляціи Святополка а).}

Средоточіемъ торговли служили города; значительная часть ихъ была обязана возникновеніемъ и возвышеніемъ именно своему выгод­ному положенію относительно торговли (другіе создавались только для обороны). Сюда на рынки—„торговища" стекались излишки сы­рыхъ продуктовъ и произведеніи промышленности окрестнаго насе­ленія, и отсюда получались нмъ предметы торговли; такое торговиці,с (кромѣ Кіева, гдѣ ихъ извѣстію нѣсколько), упоминается въ Звиж- дпѣ 9; они были, конечно, и въ другихъ городахъ. Должно впро­чемъ замѣтить, что торговища не были только рынками: здѣсь про­исходили мѣстныя вѣча и сходки, дѣлались разнаго рода частныя ц оффиціальныя объявленія, публиковались распоряженія—словомъ, то былъ настоящій центръ общественной жизни города '^{[1172] [1173] [1174])∙ Большинство го­родовъ ограничивалось указанною, болѣе тѣсною сферою торговли; только значительнѣйшіе, лежавшіе на важныхъ торговыхъ путяхъ, вели болѣе широкую отпускную торговлю, собирая продукты изъ менѣе значи­тельныхъ городовъ и распредѣляя между ними предметы культуры; первое мѣсто между ними занималъ Кіевъ, во много разъ превосхо­дившій своею торговлею и богатствомъ остальные города земли— обстоятельство, имѣвшее очень важное политическое значеніе.}

Какіе же извѣстны намъ торговые пути изъ Кіевщины и въ Кіевщину? Главною торговлею артеріею былъ, конечно, Днѣпръ— „путь изъ Варягъ въ Грекы“. Начальный лѣтописецъ объясняетъ, какимъ образомъ Поднѣпровье соединялось съ областью великихъ озеръ: изъ Днѣпра (чрезъ 3. Двину и Касплю волокомъ) до Ловатп и оттуда въ озеро Ильмень ³). Только небольшіе волоки отдѣляютъ верховья Днѣпра отъ Западной Двины и Окскаго бассейна, и весьма вѣроятно, что сношенія производились изъ верхняго Днѣпра и въ этихъ направленіяхъ. Важными торговыми путями служили затѣмъ притоки Днѣпра—Десна, которая своими верховьями подходитъ затѣмъ къ верховьямъ Оки, а верховьями Сейма—къ бассейну Дона, и При- петь, сближающаяся съ бассейнами Нѣмана и Вислы^[1175]). Кіевъ зани­малъ выгодную позицію—ниже впаденія обѣихъ этихъ рѣкъ: сюда такимъ ооразомъ стекались предметы торговли изъ области великихъ озеръ, изъ верхняго Поднѣпровья, изъ обширной области Припети, изъ ІІодесенья—земель радимичей и сѣверянъ, и затѣмъ направлялись далѣе, по новымъ путямъ. Главнымъ изъ нихъ былъ опять-таки путь по Днѣпру внизъ, на югъ; Константинъ Порфирородный даетъ намъ обстоятельныя свѣдѣнія о немъ: волокомъ обходили днѣпровскіе по­роги и, достигнувъ устья его, отправлялись вдоль черноморскаго бе­рега въ Царьградъ ¹); въ разсматриваемое время еще болѣе, вѣроятно, чѣмъ въ Царьградъ, ѣздили въ крымскіе торговые города. Чтобы по­кончить съ водяными путями, упомяну, что многіе ученые предпола­гаютъ въ то время существованіе изъ Кіевщины торговаго пути на юго-востокъ, чрезъ днѣпровскій притокъ Самару и небольшой волокъ въ Міусъ или Калміусъ и оттуда въ Азовское море ^{[1176] [1177]).}

О сухопутныхъ трактахъ мы имѣемъ болѣе или менѣе опредѣ­ленныя показанія псточниковъ. На сѣверо-востокъ, кромѣ Десны, велъ и сухопутный трактъ, по водораздѣлу Десны и другихъ днѣпров­скихъ притоковъ—Супоя, Сулы, Пела, на Курскъ и далѣе, быть можетъ, въ бассейнъ средней Волги; по этой дорогѣ въ XI в., по свидѣтельству житія Ѳеодосія, двигались торговые обозы въ Кіевъ ^[1178]). На западъ трактъ шелъ на Бѣлгородъ, отсюда на Вздвижень, по­томъ, кажется, на Мичьскъ, Ушескъ, Корческъ и далѣе на Волынь, „въ Ляхы® и „въ Угры“ (если хотѣли обойти Галичину)^[1179]). Другой трактъ шелъ на юго-западъ—на Звенигородъ, Василевъ или Тумащь, затѣмъ чрезъ Перепстово поле па Мунаревъ и Володаревъ и далѣе въ Галицкую волость ¹); этимъ путемъ, можетъ быть, производились также сношенія съ подунайскими городами.

Во второй половинѣ XII в. въ Кіевской лѣтописи упоминаются такіе торговые пути: „Греческій, Соляной (Солоный) и Залозный"^{[1180] [1181]); къ сожалѣнію, направленіе этихъ путей не опредѣлено точнѣе, и это дало поводъ къ всевозможнымъ догадкамъ; изслѣдователи не согласны не только въ направленіи этихъ путей, но и относительно того, ка­кіе изъ этихъ путей были сухопутные, и какіе водяные [1182]). Изъ лѣто­писныхъ данныхъ можно вывести только, что всѣ эти пути пролегали чрезъ степи, такъ что на нихъ половцы грабили торговцевъ, далѣе— что Греческій путь шелъ по Днѣпру по крайней мѣрѣ до пороговъ: здѣсь, у пороговъ, половцы въ 1167 г. „начата пакостити гречни- комъ“, воспользовавшись княжескими усобицами [1183]); обыкновенно при­нимаютъ, и это вполнѣ вѣроятно, что подъ Греческимъ путемъ разу­мѣется путь по Днѣпру въ греческіе города Крыма и Византіи. Путь Залозный также шелъ по Днѣпру; онъ отклонялся отъ него не выше, во всякомъ случаѣ, Канева; въ какую сторону? мнѣ кажется невѣ­роятнымъ, чтобы онъ шелъ затѣмъ на юго-западъ, въ подунайскіе города, какъ думалъ, напримѣръ, Аристовъ: выходилъ бы не малый кругъ. Надо думать, что путь этотъ отклонялся отъ Днѣпра на юго- востокъ, въ область Дона. При описаніи похода на половцевъ подъ 11-84 г. разсказывается, что князья, отправившись изъ Кіева въ Переяславскую волость, „усрѣтоста гости идущь противу себе и с Половець", и тѣ сообщили имъ, что половцы стоятъ на р. Хоролѣ[1184]); не были ли это именно „залозники"? Что касается Соляного пути, то большею частью здѣсь разумѣютъ путь въ Крымъ, къ солянымъ озерамъ; но мы знаемъ, что соль вывозилась также изъ Галицкой области, между прочимъ изъ коломыйскихъ пріисковъ; путь въ Ко­ломию пролегалъ также чрезъ степную область Буга, и половцы здѣсь свободно могли грабить купцовъ; этотъ путь, если принять его, составлялъ бы южную вѣтвь того галицкаго тракта, о которомъ было сказано выше '). Какой изъ этихъ двухъ, по моему мнѣнію возможныхъ, путей носилъ имя Соляного—рѣшать не берусь.}

Такимъ образомъ изъ Кіевской земли, въ частности—изъ Кіева шли торговые пути во всѣхъ направленіяхъ. Подъ вліяніемъ истори­ческихъ условій эти пути имѣли неодинаковое значеніе въ разныя времена: усиливались сношенія въ одномъ направленіи, ослабѣвали и даже прекращались въ другомъ. Древнѣйшими, вѣроятно, были тор­говыя сношенія съ югомъ и юго-западомъ—съ городами сѣвернаго берега Чернаго моря и нижняго Дуная. Для болѣе древняго времени свидѣтелями объ этой торговлѣ служатъ римскія монеты, которыя въ значительномъ количествѣ, и не только спорадически, но и въ видѣ болѣе или менѣе значительныхъ кладовъ, встрѣчаются на территоріи Кіевской земли ³); извѣстно нѣсколько экземпляровъ монетъ республики, но въ большинствѣ онѣ относятся къ II—IV вв. нашей эры ³); есть извѣстія о монетахъ понтійскихъ и малоазіатскихъ⁴), но монетъ черноморскихъ греческихъ колоній до сихъ поръ почти неизвѣстно ^s).

¹⁾ Такое направленіе Соляного пути принималъ и Бѣляевъ (Разск. I с. 225).

²⁾ Свѣдѣнія относительно монетныхъ находокъ Кіевской губерніи сведены въ трудѣ г. Вѣляшевскаго: Монетные клады Кіевской губерніи, а также въ Объяснительной записі;L къ археология, картѣ Кіевской губ. В. Б. Антоновича. Для западной части старой Kior.- щпиы пока нѣтъ подобныхъ пособій; добросовѣстно составленное „Изслѣдованіе о кла­дахъ Волынской губ." г. Орлова, по свойству источниковъ, на которыхъ оно основано, даетъ, къ сожалѣнію, по большей части самыя общія свѣдѣнія о составѣ кладовъ; для насъ интересны—извѣстіе о римской монетѣ (Антонина’)— Ровенск. у., и три извѣстія о гривнахъ (очень неопредѣленныя впрочемъ)—два относятся къ Ровенскому у. и одно къ Дубенскому (с. 21, 36, 42, 49).

³⁾ Значительные клады римскихъ монетъ были найдены въ Кіевѣ (одинъ—болѣе 80 монетъ, другой—59), въ Махновкѣ (Бердичевскаго у.)—болѣе 800 монетъ, изъ шіхъ опредѣлено лишь три, въ с. Плоскомъ (Сквир, уѣз.)—болѣе 10 монетъ, около м. Смѣлы— разновременно 23 монеты, въ м. Крыловѣ—нѣсколько десятковъ, Бѣляпіевскій с. 10, 27, 69, 99—101, 117.

⁴⁾ Бѣляпіевскій ор. с. 27 сл., 69, 89.

⁵⁾ Если не считать хе.рсонесской монеты императора Романа. (Бѣляпіевскій с. 65). Впрочемъ, я византійскихъ монетъ въ теперешней Кіевской губерніи найдено очень мало, большею частью это отдѣльные, затерянные эк­земпляры ¹); проф. Хвольсонъ объясняетъ это такъ, что ввозъ визан- скихъ товаровъ въ Русь превышалъ вывозъ, между тѣмъ восточные товары находили менѣе сбыта въ Руси, и русскіе купцы предпочитали тамъ продавать свои товары за звонкую монету^{[1185] [1186]}). Между тѣмъ сно­шенія съ Визаитіего были очень оживленныя; по извѣстію Констан­тина Порфиророднаго, кіевскіе руссы снаряжали каждую весну цѣ­лый торговый флотъ въ Царьградъ ^[1187]). Изъ договора Руси съ греками 944 г. видно, что въ Царьградѣ проживало большое число русскихъ купцовъ, такъ что греческое правительство опасалось съ ихъ сто­роны насильственныхъ дѣйствій^[1188]). Сношенія не прекращались и позже—во второй половинѣ XI в. въ Олсшьѣ торговали „грѣкп", или „гречникп", по другому чтенію ^{[1189] [1190]}); гречники—купцы, торговавшіе съ греками, существовали и въ XII в.; ихъ торговые караваны, оче­видно, были весьма значительны, если князья выходили на охрану' ихъ; тѣсныя связи съ греками обнаруживаются и въ извѣстной угрозѣ кіянъ (1069 г.), что они зажгутъ городъ и уйдутъ въ греческую землю^β). О сношеніяхъ Руси съ подунайскпми городами говоритъ начальный лѣтописецъ устами Святослава ^[1191]). Кромѣ того, существо­вали сношенія съ крымскими городами—Херсонесомъ, Судакомъ (Сог- дая, Солдая); судя по нѣкоторымъ извѣстіямъ, тамъ проживали рус­скіе купцы цѣлыми колоніями^[1192]). Главнымъ торговымъ путемъ въ этихъ сношеніяхъ служилъ Днѣпръ, а также, можетъ быть, галицкій трактъ и Соляной путь, если только онъ велъ въ Крымъ. Весьма

важнымъ торговымъ узломъ въ этихъ сношеніяхъ служило Олешье; оно находилось на Днѣпрѣ, но гдѣ именно, неизвѣстно; обыкновенно его помѣщаютъ недалеко отъ устья, па мѣстѣ теперешняго города Алешекъ; другое мнѣніе было высказано г. Бурачковымъ, который пріурочивалъ Олешье къ городищу у с. Знаменки, гдѣ находятъ мо­неты Херсонеса и восточныя ^[MCXCIII])∙ Гдѣ бы ни находилось Олешье, оно, очевидно, служило этапомъ на пути изъ Кіева въ Грецію, складоч­нымъ мѣстомъ греческихъ и русскихъ товаровъ (лѣтопись упоми­наетъ. напримѣръ, что отсюда вывозилось вино и рыба въ Галицкую волость)²); два раза въ лѣтописяхъ разсказывается о разграбленіи Олешья и олешскихъ купцовъ (одинъ разъ Давыдомъ Игоревичемъ, въ 1084 г., другой—берладниками, въ 1159 г.), и въ обоихъ слу­чаяхъ. какъ было сказано, кіевскіе князья принимаютъ это очень къ сердцу ³): очевидно, въ Олешьи было что пограбить, съ другой сто­роны—ясно, что олешская торговля стояла въ непосредственной связи съ кіевской.

Утвержденіе въ южно-русскихъ степяхъ кочевниковъ неблаго­пріятно отразилось на сношеніяхъ Гуси съ греческими и подупайекпми городами, хотя и не прекратило ихъ вовсе; печенѣги и половцы въ нѣкоторой степени являлись даже сами посредниками въ торговлѣ; не смотря на враждебное отношеніе къ Руси, во время самыхъ воен­ныхъ дѣйствій, какъ мы видѣли, половцы пропускаютъ купцовъ на Русь; съ самими половцами русскіе купцы вели торговлю. Но съ другой стороны, пользуясь неурядицами, половцы часто и грабили торговые караваны, такъ что князья вынуждены были совершать цѣлые походы въ степи для охраненія ихъ.

Что до предметовъ этой южной торговли, то изъ Руси отправ­лялись сырые продукты, преимущественно мѣха, медъ, воскъ, а также рабы. Такъ Ибнъ-Хордадбе сообщаетъ, что руссы привозятъ въ Ви­зантію мѣха выдръ (или бобровъ) и черныхъ лисицъ и—мечи; по

словамъ Начальной лѣтописи, въ болгарскіе подунайскіе города изъ Руси вывозились: „скора, и воскъ, и медъ, и челядь"; Игорь, „утвер­дивъ миръ съ Грѣкы, отпусти послы, одаривъ скорою и челядью л воскомъ"; такихъ же подарковъ просили греки у Ольги ’); въ част­ности мы имѣемъ извѣстіе начала XIII в. о вывозѣ въ Константино­поль изъ Руси заячьихъ шкуръ^{[1194] [1195]). Торговля рабами была широко развита, такъ что евреи называли „Есклавопію и Русь" землею Ха­наанскою, „потому что жители продаютъ своихъ сыновей и дочерей въ рабство"[1196]); въ Константинополѣ былъ особый торгъ, „идѣжерус- стіи купци приходяіце челядь продаютъ" [1197]). Отъ грековъ непосредствен­но, а также, можетъ быть, и посредственно русскіе получали: различ­наго рода ткани бумажныя, шелковыя (паволоки), парчу (аксамиты), тонкія полотна, затѣмъ вина, „овощи разиоличыіии", прянности, раз­личныя издѣлія изъ золота и серебра, можетъ быть—и оружіе. До­рогія ткани служили главнымъ предметомъ ввоза; греческое прави­тельство ограничивало даже эту торговлю, и по договору 944 г. не дозволялось вывозить ткани дороже 50 златниковъ за свертокъ. Изъ греческихъ же городовъ русскіе купцы получали деревянное масло, ладонъ, смирну и другія принадлежности церковнаго обихода[1198]). По словамъ Ибнъ ель Атира, до прихода татаръ приходили въ Судакъ корабли съ одеждами (изъ Греціи), а оттуда вывозили мѣха, рабовъ „и другіе товары, находящіеся въ ихъ землѣ" [1199]); Рубруквисъ говоритъ, что изъ Турціи (т. е. Малой Азіи) привозили въ Судакъ хлопчато­бумажныя и шелковыя ткани, дрянные коренья; русскіе же купцы привозили въ крытыхъ телѣгахъ, запряженныхъ волами, разные мѣха[1200]). По словамъ того же Рубруквиса, русскіе вывозили изъ Крыма соль [1201]). У половцевъ, какъ раньше у печенѣговъ, русскіе купцы покупали скотъ, продавали имъ рабовъ, а также, вѣроятно, хлѣбъ (кочевники любили особенно просо); митрополитъ Іоаннъ упрекаетъ тѣхъ, кото­рые „имѣнія ради или скотолюбства ради" ѣздятъ къ половцамъ и сквернятся, а также продаютъ рабовъ христіанъ „поганымъ", евреямъ и еретикамъ 1). По свидѣтельству Патерика, евреи занимались въ Kop- сунѣ торговлею рабами[1202] [1203]).}

Древнѣйшее извѣстіе о сношеніяхъ Руси съ Западною Европою видятъ обыкновенно въ постановленіи мытнаго устава Восточной марки начала X в. относительно славянскихъ купцовъ, которые приходятъ de Pvugis et de Boemanis—т. е. изъ Руси и Чехіи, и привозятъ на продажу рабовъ и коней ^[1204]). По словамъ писателя X в. Ибрагима Ибнъ Якуба, въ Прагу пріѣзжали тогда, чрезъ Краковъ, „русы п сла­вяне съ товарами", а „изъ страны тюрковъ—мусульмане и евреи и тюрки", которые привозили, между прочимъ, различныя византійскія ткани и покупали муку и разные мѣха^[1205]). По словамъ Мартина Галла, въ XI в. черезъ Польшу проходили западные купцы въ Русь ^{[1206] [1207]). Во­обще начиная съ XI в. кіевскіе князья поддерживаютъ оживленныя сношепія съ Западною Европою: вспомнимъ брачныя связи, скитанія Изяслава по 3. Европѣ, посольство Генриха къ Святославу и т. п. Слава о походѣ на половцевъ Illl г., по представленію лѣтописца, разошлась по дальнимъ странамъ, „рекуще къ Грекомъ, и Утромъ, и Ляхомъ, и Чехомъ, дондеже и до Рима пройде", а славу Святославу Всеволодичу пѣли „Греци и Венедици, Чехи и Морава" β}. Угры, чехи и ляхи принимали участіе въ политическихъ судьбахъ Кіевской земли. Все это само собою предполагаетъ и сношенія торговыя; дѣйстви­тельно, колоніи нѣмецкихъ и западно-европейскихъ купцовъ встрѣ­чаемъ въ Кіевѣ при описаніи погромовъ 1174 (Ярослава Изяславича), 1203 и 1235 гг. („латина", „гостя иноземьця всякого языка" и „нѣмци^) ')• Помимо торговли туземными товарами Кіевъ еще имѣлъ значеніе посредника въ торговлѣ запада съ югомъ и востокомъ. Изъ германскихъ городовъ въ этой торговлѣ, повидимому, наиболѣе при­нималъ участіе Регенсбургъ, также Эннсъ (на среднемъ Дунаѣ), Вѣна. Въ записи второй половины XII в. (1178—1180 г.) одного регенсбургскаго монастыря разсказывается, что подданный его—Гарт- вигъ, проживающій въ странѣ Русской, въ городѣ Кіевѣ (Chiebe), пожертвовалъ монастырю восемнадцать фунтовъ серебра, и эта сумма была выплачена его регенсбургскими должниками: это показываетъ, что между Регенсбургомъ и Кіевомъ происходили правильныя торго­выя сношенія. Въ льготной грамотѣ г. Эннса упоминаются повозки, направляющіяся въ Россіи и изъ Россіи. Существовала цѣлая группа купцовъ, спеціально торговавшихъ съ Русью, т. н. ruzarii. Въ это время, т. е. во второй половинѣ XII в., по мнѣнію проф. Васильев­скаго, Кіевъ уже велъ не активную, какъ раньше, а пассивную тор­говлю съ Германією: и ввозомъ и вывозомъ товаровъ оттуда зани­мались упомянутые ruzariis).}

Что касается Венгріи, то хотя и существуютъ извѣстія, что тамъ торговали русскіе купцы ^{[1208] [1209] [1210]), но были ли то купцы галицкіе или кіевскіе, неизвѣстно; правдоподобно, однакожъ, что кіевская торговля не оставляла и Венгрію внѣ круга своихъ сношеній. Не имѣется положительныхъ извѣстій и относительно Польши, хотя она находи­лась въ довольно оживленныхъ сношеніяхъ съ Кіевомъ: тамъ про­живали въ трудныя времена польскіе княжичи, знатные поляки то встрѣчаются на службѣ у кіевскаго князя, то просто гостятъ у него; ни съ однимъ владѣтельнымъ домомъ не роднились кіевскіе князья такъ усердно, какъ съ польскимъ. Впрочемъ торговля въ Польшѣ въ то время была вообще очень слаба[1211]).}

Предметами западной торговли со стороны Руси служили въ нашу эпоху прежде всего мѣха, затѣмъ византійскія и, пожалуй, восточныя ткани, дорогіе сосуды и вообще металлическія издѣлія— тоже византійской работы, овощи и пряпностп, получавшіяся съ юга и востока '). Одинъ регенсбургскій монастырь былъ достроенъ благодаря щедрой милостынѣ мѣхами, выпрошенной однимъ изъ монаховъ у „короля руссовъ" въ Кіевѣ (Chios) (въ первой четверти XII в.): монахъ привезъ ее вмѣстѣ съ купцами^{[1212] [1213]). Выряжая угровъ послѣ завоеванія кіевскаго стола, Изяславъ послалъ угорскому королю подарокъ „сосуды, и порты, и комонми, и паволоками и всякими дарми" („узорочьи"—Воскр.)[1214]). Изъ предметовъ ввоза можемъ ука­зать только одинъ—оружіе; какъ упомянуто выше, еще въ языческую эпоху руссы имѣли оружіе „франкской работы"; въ Словѣ о полку Игоревѣ упоминаются шеломы латинскіе, сулицы лядскія. Но любо­пытно, что западно-европейскихъ монетъ доселѣ на территоріи Кіев­ской земли найдено весьма мало [1215]).}

Сношенія Кіева съ востокомъ восходятъ къ довольно древнему времени; въ монетныхъ кладахъ Кіевской земли встрѣчаются восточ­ныя монеты начиная со второй половины VIIl в. Извѣстно доселѣ нѣсколько такихъ кладовъ весьма значительныхъ—по нѣскольку сотъ и даже тысячъ диргемовъ, при томъ состоящихъ исключительно изъ монетъ восточныхъ (арабскихъ и туркестанскихъ), что указываетъ на широкія и непосредственныя сношенія съ восточными купцами. Въ тѣ времена видывали русскихъ купцовъ въ самомъ Багдадѣ ^[1216]); а позд­нѣйшій арабскій писатель замѣчаетъ, что изо всѣхъ ихъ наиболѣе отличались купцы кіевскіе ^[1217]). Наибольшее количество монетъ падаетъ на IX и начало X в., затѣмъ находки сразу обрываются ^[1218]). По всей вѣроятности, въ это время сношенія съ востокомъ ослабѣли или пре­кратились вовсе; причиною тому, по объясненію ученыхъ, было втор­женіе въ Персію и Хорасанъ кочевниковъ, которое прекратило тор­говлю этихъ странъ съ Европою '). На ослабленіе торговли еще раньше могли повліять опустошительные походы Руси X в. въ при­каспійскія страны и разрушеніе хозарскаго царства, затѣмъ—водво­реніе кочевниковъ въ южнорусскихъ степяхъ. Итакъ, къ началу удѣльно-вѣчевого періода восточная торговля Кіева ослабѣла, непо­средственныя сношенія, быть можетъ, прекратились вовсе; я потому не буду останавливаться на нихъ, замѣчу только, что въ болѣе ран­нее время предметами вывоза изъ Руси служили: мѣха, медъ и воскъ, челядь; взамѣнъ ихъ получали монету, разнаго рода ткани, украшенія, прянности, а также, вѣроятно, оружіе ^{[1219] [1220]).}

Болѣе устойчива была торговля съ сѣвернымъ Поднѣпровьемъ и Балтійскимъ бассейномъ. Извѣстія о ней восходятъ къ IX в.; по представленію начальнаго лѣтописца, тогда уже новгородскіе купцы представляли весьма обычное явленіе въ Кіевѣ ^[1221]). По словамъ Кон­стантина Порфиророднаго, въ Кіевъ каждую весну приходили торго­вые караваны изъ Новгорода, Смоленска, Чернигова, Вышгорода п затѣмъ направлялись въ Царьградъ; по его словамъ, кривичи, лучане и другіе, славяне пригоняли въ Кіевъ на продажу лодки,—но лодками торговля, конечно, не ограничивалась^{[1222] [1223]). Въ послѣдующіе вѣка про­должаются дѣятельныя сношенія съ Новгородомъ; въ Кіевѣ была цѣ­лая новгородская колонія, которая имѣла и свою церковь; Ростиславъ Мстиславичъ, разсерженный тѣмъ, что въ Новгородѣ былъ арестованъ сынъ его, велѣлъ похватать въ Кіевѣ новгородцевъ и посадить въ пересѣченскій погребъ, гдѣ въ одну ночь умерло ихъ 14 человѣкъ: очевидно, всѣхъ ихъ было гораздо больше ∙r,); существованіе постоян­ныхъ торговыхъ сношеній Новгорода съ Кіевомъ подтверждается и тѣмъ, что новгородская лѣтопись отмѣчаетъ судьбу купцовъ во время кіевскихъ погромовъ 1203 и 1235 гг.}

Предметами этой торговли служили: со стороны Кіева—товары, получавшіеся отъ грековъ, „отъ всихъ царьскихъ земль", а также, можетъ быть, хлѣбъ, скотъ; со стороны сѣверныхъ городовъ (Новго­рода, Смоленска, Полоцка)—товары „отъ верхьнихъ земль и отъ Ва­рягъ" ^l). Въ чемъ состояли сѣверные товары, можно судить по по­даркамъ, которые далъ Ростиславъ Святославу Всеволодовичу: „да бо соболми, и горностайми, и черными кунами, и песци, и бѣлыми волкы, и рыбьими зубы" ^{[1224] [1225]); изъ варяжскихъ товаровъ въ Кіевъ могли при­возиться сукна, полотна, металлическія и мануфактурныя издѣлія [1226]). Въ монетныхъ кладахъ Кіевской земли торговля его съ сѣверными землями не оставила замѣтныхъ слѣдовъ, англо-саксонскихъ и дру­гихъ сѣверныхъ монетъ, широко обращавшихся въ Балтійскомъ бас­сейнѣ, въ Кіевской губерніи доселѣ не найдено; новгородскія гривны обыкновенно встрѣчаются въ кладахъ, принадлежащихъ послѣ-мон- гольскому времени. Кіевскія же монеты съ именемъ Владиміра на сѣверѣ встрѣчаются: такъ доселѣ извѣстны находки въ губерніяхъ Могилевской, Псковской, Ярославской, около Швана (въ землѣ по­морскихъ славянъ) и Ленчицы [1227]).}

Какъ видимъ Кіевская земля находилась въ оживленныхъ сно­шеніяхъ не только съ ближайшими, но и довольно отдаленными стра­нами; даже невзгоды, постигавшія Кіевъ, начиная съ XII в., не пре­кращали этихъ сношеній, и колоніи иностранцевъ существовали въ Кіевѣ вплоть до самаго монгольскаго нашествія. Предметами вывоза въ общемъ служили преимущественно сырые продукты и товары чу­жеземные, для которыхъ Кіевъ служилъ складочнымъ и передаточ­нымъ пунктомъ, предметы ввоза—преимущественно предметы ком­форта и роскоши; изъ предметовъ первой необходимости можно ука­зать только соль. Посредствомъ торговли же добывались благородные и нѣкоторые другіе металлы (какъ мѣдь, олово, свинецъ), поэтому въ общемъ металлы эти должны были быть здѣсь нѣсколько дороже, чѣмъ въ другихъ земляхъ; по мнѣнію Аристова, цѣнность серебра и золота здѣсь была приблизительно въ 8 разъ выше нынѣшней ^l)∙ Въ болѣе раннее время торговля по преимуществу была мѣновая, такою же, въ значительной степени, она оставалась и въ разсматриваемые вѣка, вслѣдствіе общей (сравнительно) бѣдности металла. Единицами цѣн­ности служили раньше мѣха и иностранныя монеты, позже явилась національная монетная единица—гривна серебра. Кіевская гривна имѣла характеристическую шестиугольную форму и вѣсила около по­ловины греческой литры—около 36 зол., между тѣмъ какъ новгород­ская гривна равнялась половинѣ фунта нѣмецкаго (48 зол.)^{[1228] [1229]). Считали, только рѣже, и на гривны золота; отношеніе золота къ серебру г. Прозоровскій для этого времени опредѣляетъ пропорціею 12:1, по этой разцѣнкѣ гривна золота будетъ равняться 12 гривнамъ серебра (равновѣснымъ)[1230]). Подраздѣленіями гривны были ногаты и рѣзаны; обыкновенно въ гривнѣ серебра считаютъ 20 ногатъ и 50 рѣзанъ[1231]). Существовала и чеканная монета; не такъ давно ученые считали эк­земпляры ея чужестранными монетами или медалями, но находки крупныхъ кладовъ, состоявшихъ исключительно изъ этихъ монетъ, каковы нѣжинскій (1852 г.) и кіевскій (1877 г.), заключавшіе около двухсотъ монетъ каждый, сами собою устраняютъ эти предположе­нія [1232] [1233]). Доселѣ извѣстны золотыя монеты съ именемъ Владиміра, вѣ­сомъ въ одинъ золотникъ съ небольшимъ (какъ византійскіе злат­ники) ti) и серебрянныя—съ именами Владиміра, Святополка, Ярослава и Георгія; при этомъ монеты съ именемъ Владиміра и Георгія нред- ставляють по нѣсколько самостоятельныхъ типовъ (первыя—четыре, вторыя—два1). Графъ И. Толстой, послѣ внимательнаго изученія этихъ монетъ, пришелъ къ выводу, что онѣ принадлежатъ Владиміру Св., Святополку и Ярославу Владиміровичамъ[1234] [1235]); другіе предпочита­ютъ относить нѣкоторые типы съ именемъ Владиміра къ Мономаху[1236]). Дѣйствительно, довольно страннымъ является то обстоятельство, что монетное дѣло, получивъ довольно широкое примѣненіе въ первой половинѣ XI в., не продолжалось затѣмъ при такихъ „самовласть- цахъ“, какъ Всеволодъ и Мономахъ, къ тому ate близко стоявшихъ къ византійскому двору. Во всякомъ случаѣ въ XII в., при Моно­махѣ, были въ обращеніи „сребреники"[1237]), вѣроятно туземнаго проис­хожденія, такъ какъ иноземныхъ монетъ за это время въ кладахъ совсѣмъ не встрѣчается. Обращались ли мѣха въ качествѣ денежныхъ знаковъ въ это время, или слова „куна", „бѣль" обозначаютъ собою металлическую монету, это вопросъ, доселѣ не рѣшенный окончательно [1238])∙}

Промыслы, торговля, война накопляли значительныя богатства въ рукахъ отдѣльныхъ лицъ. О размѣрѣ богатствъ мы можемъ со­ставить болѣе или менѣе приблизительное понятіе. Первыми богачами были, конечно, князья—ежегодный доходъ значительнѣйшихъ изъ нихъ считался тысячами гривенъ^[1239]); изгнавъ Изяслава въ 1068 г., кіяне разграбили у него на дворѣ „бещисленное множьство злата и сребра, и кунами, и бѣлью (скорою)"; богатства Святослава Ярославича воз­буждали удивленіе въ нѣмецкихъ вельможахъ; такой неособенно зна­чительный князь, какъ Глѣбъ Всеславичъ съ женою пожертвовали Печерскому монастырю 700 гривенъ.серебра и 100 золота ^[1240]). Боль­шія богатства скоплялись позже въ монастыряхъ и знаменитыхъ цер­квяхъ. Но в частные люди—бояре, купцы обладали значительными бо­гатствами; въ Патерикѣ разсказывается о нѣкоемъ черноризцѣ Іоаннѣ, который, раздавъ часть имѣнія нищимъ, оставилъ сыну въ наслѣд­ство 1000 гривенъ серебра и 100 золота—эта цифра, если и преу­величена, все же даетъ извѣстное понятіе о дѣйствительныхъ богат­ствахъ¹). Несомнѣнныя данныя даютъ археологическія находки: на территоріи Кіева найдены два клада, содержащіе въ себѣ свыше двухъ тысячъ диргемовъ каждый^{[1241] [1242] [1243]); особенно большихъ кладовъ гри­венъ пока неизвѣстно: существуютъ находки въ 20, 18, 14 гривенъ; за то, что еще важнѣе, есть клады, состоящіе изъ однихъ туалет­ныхъ украшеній—на многіе десятки гривенъ. Если мы вспомнимъ, что тогдашняя цѣнность металла во много разъ превосходила совре­менную. далѣе, что при сравнительной скудости металла богатства обыкновенно не капитализировались, а въ значительной части заклю­чались въ натуральныхъ произведеніяхъ—мѣхахъ, товарахъ, запасахъ, челяди, хозяйственномъ инвентарѣ, то мы, на основаніи приведен­ныхъ литературныхъ и архелогическихъ данныхъ, должны будемъ, конечно, признать, что въ тѣ времена уже существовали крупныя богатства.}

Накопленіе богатствъ должно было производить различіе въ об­разѣ ягизни богатыхъ и бѣдныхъ, хотя различіе это при томъ состо­яніи культуры было внѣшнее, болѣе, такъ сказать, количественное, чѣмъ качественное: богатый ѣлъ больше и слаще, пилъ чаще, а ужъ если былъ очень богатъ, то замѣнялъ домашній медъ виномъ визан­тійской доставки; богатые люди носили платье „свѣтло и славно" изъ иностранныхъ шелковыхъ и парчевыхъ тканей, употребляли дорогія украшенія, дорогую, подчасъ иноземную посуду, такое же оружіе, сбрую, держали многочисленную прислугу, свиту, часто сзывали го­стей, устраивали пиры, тѣшились музыкою, скоморохами. Современный

писатель, говоря о княжескомъ великолѣпіи, такъ изображаетъ его: „гдѣ слава мира сего, и багряница и бранины (родъ парчи), сребро и злато, вина, медъ и брашна честная, и быстрин кони и велиции, имѣния многа и дани п чести бещисленныя, и гордѣния яже о бо- лярѣхъ своихъ"; о пирахъ и развлеченіяхъ мы будемъ еще говорить; а вотъ какъ описывается, напримѣръ, выѣздъ знатнаго кіянина: „одѣзся въ одежду свѣтлу и тако въсѣдъ на конь поѣха къ старцю, и отроци бѣша окрестъ его ѣдуще, и другие кони ведуще предъ нимь въ твари (утвари)"¹). Что до тогдашней роскоши въ убранствѣ— о ней даютъ полное представленіе клады туалетныхъ принадлежностей, находимые на территоріи Кіевской земли, преимущественно въ самомъ Кіевѣ; тутъ встрѣчаются массивныя золотыя и серебряныя цѣпи, мо­ниста, серебряныя шейныя гривны, массивныя серебряныя и золотыя серьги, носившіяся на головномъ уборѣ, медальоны, браслеты, кольца и т. п.; все это, дѣйствительно, роскошное, богатое и часто очень изящное^{[1244] [1245]). Въ источникахъ также упоминаются золотыя гривны и цѣпи, носимыя боярами и ближайшими отроками, золотыя серьги дорогіе иноземные сосуды[1246]). Серебряныя украшенія, гривны и серьги, были довольно распространены и среди средняго городскаго населе­нія, какъ показываетъ извѣстіе о контрибуціи, наложенной Володи- міркомъ на жителей Мичьска [1247]); въ этой средѣ употреблялись также болѣе дешевыя украшенія изъ стекла, мѣди, низкопробнаго серебра; особенно широко были распространены браслеты изъ цвѣтнаго сте- кла—они во множествѣ встрѣчаются всюду среди остатковъ того- временнаго быта.}

Насколько благосостояніе было вообще распространено въ народ­ной массѣ, объ этомъ, за недостаткомъ опредѣленныхъ свѣдѣній, можно дѣлать лишь болѣе или менѣе вѣроятныя предположенія. Кі­евская земля на своемъ протяженія располагала разнообразными при­родными богатствами; кругъ промысловъ, запасъ техническихъ свѣ­дѣній того времени въ сущности не слишкомъ сильно отставалъ отъ современнаго сельскаго обихода; въ спросѣ на продукты, благодаря развитію торговли, тоже не было недостатка. Повидимому, особенно благопріятно складывались условія народнаго достатка въ юго-восточ­ной части земли—но здѣсь же народный трудъ, развитіе благососто­янія и культуры встрѣчали для себя и сильныя препятствія, именно въ княжьихъ усобицахъ и набѣгахъ степняковъ. Относительно княжь­ихъ усобицъ въ ученой литературѣ были высказываемы успокоитель­ныя воззрѣнія: князья вели войны между собою, а не съ народомъ, потому отъ усобицъ страдало главнымъ образомъ имущество самихъ князей и дружины, населеніе же воюющіе щадили, и потому усобицы не оказывали особенно губительнаго дѣйствія на его культуру и бла­госостояніе ^[1248])∙ Въ этомъ воззрѣніи есть доля правды—князья дѣйстви­тельно имѣли побужденія щадить населеніе; но, во первыхъ, они не всегда слѣдовали этимъ побужденіямъ, а главное—помимо ихъ доброй воли, самый способъ тогдашней войны былъ таковъ, что она не могла не ложиться тяжело на населеніе. Лѣтописи дѣйствительно выража­ются иногда очень лаконически о военныхъ дѣйствіяхъ и своими вы­раженіями даютъ поводъ думать, что дѣло обходилось мирно, безъ обиды населенія, но иногда они проговариваются нѣкоторыми по­дробностями, и тогда оказывается совсѣмъ иное: всѣ эти приходы и проходы ратей, не только чужихъ, но даже и своихъ, сопровождались для земли всякими „тяготами" и „пакостями", рати непремѣнно творили „много зла" и „многу нужу" мирному населенію, уводя полонъ, за­бирая скотъ и припасы, истребляя остальные пожитки. Нельзя было себѣ представить войны безъ полону и добычи; да уже одинъ то­гдашній способъ фуражировки, „зажитія", чего стоилъ!... Если во время рати городъ и успѣвалъ отсидѣться, то подгородніе и сельскіе запасы, постройки гибли непремѣнно. Всѣ эти тягости еще усугу­блялись, когда въ рядахъ войскъ (что было слишкомъ часто) оказы­вались „поганые"; если черные клобуки, явившіеся па защиту Кіева въ 1151 г., „велику пакость створиша, оно ратяии, а оно своѣ, и монастыри оторгоша, и села пожгоша, и огороды вси посѣкоша" ')— то что же дѣлали они или половцы въ чужой землѣ? Посѣщеніе земли половцами въ качествѣ союзниковъ какого-нибудь князя очень мало разнилось отъ обыкновеннаго половецкаго набѣга. О разори­тельности послѣднихъ нѣтъ надобности распространяться—въ этомъ, кажется, никто не сомнѣвался. При этомъ нужно замѣтить, что Кіев­ская земля, благодаря тѣмъ политическимъ условіямъ, о которыхъ говорено было выше, подвергалась нашествію враждебныхъ ратій такъ часто, какъ ни одна изъ русскихъ земель, да п отъ степняковъ терпѣла послѣ Переяславской волости наиболѣе; очень мало можно указать такихъ періодовъ, когда она не подвергалась то тому, то дру­гому изъ этихъ бѣдствій^{[1249] [1250]). Отъ тѣхъ и отъ другихъ особенно стра­дала южная и юго-восточная части Кіевщины—здѣсь былъ театръ всевозможныхъ усобицъ и половецкихъ наѣздовъ: тутъ были сосредо­точены важнѣйшіе города, обладаніе которыми отдавало подъ власть претендента всю землю, здѣсь представлялась наиболѣе цѣнная и ла­комая добыча, а главное—тутъ не было, какъ въ сѣверной части земли, дремучихъ лѣсовъ и трущобъ, препятствовавшихъ движеніямъ ратій и летучихъ экскурсій половцевъ. Къ этой южной полосѣ можно бли­жайшимъ образомъ отнести знаменитую картину запустѣнія Русской земли въ Словѣ о полку Игоревѣ, когда въ княжьихъ крамолахъ „погибашеть жизнь Даждьбожа внука".}

Подъ вліяніемъ этихъ причинъ населеніе отодвигалось со степ­ныхъ, черноземныхъ пространствъ на сѣверъ, въ глубь лѣсовъ кіев- сваго Полѣсья: тамъ жилось не такъ сытно и привольно, за то спо­койнѣе. Можно сказать, населеніе южной Кіевщины было подвержено постояннымъ приливамъ и отливамъ, сообразно улучшенію или ухуд­шенію внѣшнихъ условій здѣшняго быта. Не только теперь, но и позже, пока продолжались набѣги степняковъ, Полѣсье въ общемъ было прочнѣе заселено, гуще засажено землевладѣльцами, чѣмъ юж­ная полоса. Такимъ образомъ внѣшнія, политическія условія препят­ствовали естественному распредѣленію населенія и эксплоатаціи есте­ственныхъ богатствъ.

Препятствіе встрѣчало народное благосостояніе и въ разнаго рода правительственныхъ тягостяхъ. Есть много основаній думать, что содержаніе княжьяго двора, администраціи—и особенно войска тяжело ложилось на населеніе. И эта тяжесть имѣла тенденцію не уменьшаться, а увеличиваться съ теченіемъ времени, съ раздробле­ніемъ княжьихъ владѣній, умноженіемъ усобицъ, упадкомъ промыш­ленности и торговли въ большихъ городахъ, служившихъ раньше глав­ными источниками княжьихъ доходовъ. Можно отмѣтить при этомъ то лишь благопріятное обстоятельство, что правительственные налоги взимались сырыми продуктами. Другое благопріятное условіе—что на­селеніе, какъ было сказано, не имѣло нужды въ привозныхъ продук­тахъ первой необходимости (исключая соли) и обходилось туземными произведеніями. При всемъ томъ довольство едва ли было широко распространено въ массѣ населенія; большое число несвободныхъ, легкость закрѣпощенія служатъ въ этомъ отношеніи очень дурнымъ признакомъ ’).

Неблагопріятныя политическія и экономическія условія, въ ко­торыхъ жило населеніе въ разсматриваемый періодъ, хотя и живо чув­ствовались имъ, не забили однако народа, не лишили его бодрости и энергіи—очевидно опъ обладалъ добрымъ запасомъ этихъ качествъ. Насколько можно судить по имѣющимся свѣдѣніямъ, видно, что по- лянское племя отличалось бодрымъ, открытымъ, веселымъ характе­ромъ, но, сообразно тому состоянію культуры, нѣсколько грубымъ и чувственнымъ (свѣдѣнія наши опять- таки таковы, что относить ихъ ближайшимъ образомъ можно лишь къ населенію Кіева и его окрест-

ⁱ) См. у Хлѣбникова Общ. и госуд. с. 229 сл. ностей). Насколько въ народѣ распространены были всякія игрища, ско­морошества, пляски, съ гудцями и свирцями, съ гуслями и сопелями, можемъ судить изъ обличеній христіанскихъ проповѣдниковъ; музыка и скоморохи составляли непремѣнную принадлежность княжескихъ, а также, вѣроятно, боярскихъ дворовъ; весьма распространены были пиры и попойки (что было неотдѣлимо), „съ плясаніемъ и гудѣніемъ" ¹)> въ употребленіи были большіе, всенародные пиры, которые устраи­вались князьями народу, и наоборотъ—населеніемъ князьямъ; харак­тернымъ образцомъ ихъ служатъ пиры Владиміра Св.^s). Много­численные источники свидѣтельствуютъ о большой свободѣ брачныхъ отношеній, распространенности конкубината, двоеженства, частыхъ разводовъ. Но при всемъ томъ нельзя, я думаю, обвинять кіянъ въ изнѣженности, сибаритствѣ, какъ дѣлаютъ нѣкоторые ученые ^{[1251] [1252] [1253]}): въ самой распущенности чувствуется избытокъ силъ, энергіи молодого народа, а не безсиліе изжившагося общества, и эта распущенность не мѣшала народу быть храбрымъ, воинственнымъ. При мужествен­ности и воинственности въ народномъ характерѣ не замѣтно жестокости: это лучше всего показываетъ система наказаній; казни и убійства во­обще рѣдко встрѣчаются въ политической исторіи земли, ихъ обыкно­венно замѣняетъ заточеніе; съ этой стороны извѣстное свидѣтельство лѣтописца о „кроткомъ и тихомъ обычаѣ" полянъ заслуживаетъ нѣ­котораго довѣрія ^[1254]). Конечно, этотъ кроткій обычай не препятствовалъ современному человѣку непосредственно отдаваться чувствамъ злобы, вражды; месть существовала, по обыкновенію, какъ юридическое учрежденіе, хотя кровомщеніе, очевидно, еще раньше замѣнялось платежемъ, если сыновья Ярослава могли вовсе отмѣнить его. Здоро­вое состояніе общества обнаруживается также въ значительномъ раз­витіи правъ женщины—она пользовалась довольно самостоятельнымъ положеніемъ въ семьѣ, владѣла своимъ особымъ имуществомъ, кото­рое охранялось закономъ отъ посягательствъ мужа, по смерти мужа дѣлалась главою семьи, свободно являлась въ обществѣ ’).

Слава, которая покрывала имена Кіева и „Руси®, первенствую­щее положеніе послѣдней среди прочихъ племенъ восточной Европы (хотя оно было результатомъ дѣятельности не народа, а княжьей дружины) не могли не положить также своего отпечатка на народ­номъ характерѣ. Въ началѣ этой главы я привелъ два изреченія, въ которыхъ выражается это чувство племенной гордости, славолюбія, сознанія собственнаго достоинства у кіянина^{[1255] [1256]); особенно интересно изреченіе самого лѣтописца: бѣдствія, которыя обрушились на Кіев­щину въ концѣ XI в., очевидно, не гармонировали съ народною гор­достью, вызывали недоумѣнія и сомнѣнія, которыя хочетъ разсѣять авторъ. Но съ этимъ чувствомъ превосходства не соединялась наці­ональная исключительность или нетерпимость. Насколько можно су­дить, Русь жила въ тѣсномъ общеніи и съ востокомъ, и съ западомъ, и съ византійскимъ югомъ, подъ культурнымъ воздѣйствіемъ кото­рыхъ выростала ея собственная культура. Если мы позже встрѣ­чаемъ въ литературныхъ памятникахъ что-либо похожее на исклю­чительность, то это истекало изъ религіознаго, а не племеннаго чув­ства, да и тутъ приходилось сталкиваться со старымъ языческимъ индифферентизмомъ, заявлявшимъ, что „сию вѣру и ону Богъ далъ есть®. Дружелюбное общеніе съ латинскимъ западомъ и въ болѣе позднее время, въ разсматриваемый періодъ, отразилось между про­чимъ и въ современной литературѣ; въ особенности интересны съ}

этой точки зрѣнія два памятника—это сказаніе о перенесеніи мощей св. Николая въ Бари (оно интересно также потому, что указываетъ на существованіе непосредственныхъ сношеній съ !Італією) и латин­ская легенда о третьемъ крестовомъ походѣ, включенная въ составъ Кіевской лѣтописи: въ обоихъ памятникахъ описываемыя событія разсматриваются совершенно съ латинской точки зрѣнія *).

Таковы были свѣтлыя и темныя стороны народной жизни, на­сколько ихъ можно уловить въ случайныхъ указаніяхъ источниковъ. Дальнѣйшее развитіе общества совершалось подъ великимъ вліяніемъ христіанства. Когда впервые проникло оно къ нашимъ племенамъ, неизвѣстно, но къ началу удѣльно-вѣчеваго періода христіанство существовало у полянъ уже гораздо болѣе столѣтія; торговыя и воен­ныя сношенія съ Византіею и западными государствами издавна зна­комили ихъ съ христіанствомъ, и нѣтъ никакой надобности возводить варяжскихъ авантюристовъ на степень просвѣтителей полянъ, чтобы объяснить себѣ появленіе его здѣсь. Первоначально христіанство рас­пространялось естественнымъ путемъ, медленно и свободно, затѣмъ оно было объявлено государственною религіею и стало вводиться принудительно. Распространеніе его шло, такъ сказать, по радіусамъ отъ Кіева. Въ самомъ Кіевѣ, гдѣ почва была подготовлена прежнею проповѣдью, въ ближайшемъ сосѣдствѣ духовенства и княжьяго двора, оно распространилось легко и по внѣшности прочно. Извѣстно сви­дѣтельство о громадномъ числѣ церквей въ Кіевѣ, доходившемъ до нѣсколькихъ сотъ; весьма вѣроятно, что домовая церковь уже тогда стала необходимою принадлежностью всякаго богатаго двора; какъ справедливо замѣтилъ проф. Голубинскій, эпизодъ съ Днемъ Выша- тичемъ показываетъ, что важные бояре обыкновенно имѣли при себѣ священниковъ во всѣхъ путешествіяхъ безотлучно; въ сохранившейся грамотѣ константинопольскаго патріарха кіевскому митрополиту 1228 г. указывается на обыкновеніе богатыхъ людей, очевидно, желавшихъ имѣть своихъ священниковъ, отдавать въ ученье рабовъ; эти обучен­ные рабы затѣмъ посылались къ епископу для поставленія въ свя­щенническій санъ и оставались въ рабскомъ званіи и послѣ посвя-

¹) Сказаніе о перенесеніи мощей св. Николая напечатано у м. Макарія, въ приложе­ніяхъ, TT с. 343 сл., о немъ см. у Голубинскаго I, 1 с. 641—2; легенда—въ Ипат. л., с. 449.

щенія ¹)∙ Но успѣхи христіанства были и здѣсь болѣе внѣшними: подъ внѣшностью христіанъ и даже „христолюбцевъ" жило старое язы­чество съ его распущенностью. Исторія Кіевской земли представляетъ множество примѣровъ обмановъ, клятвопреступлевій, насилій; памят­ники, преимущественно церковные, свидѣтельствуютъ о томъ, что безпорядочность брачныхъ отношеній продолжалась; охотники до питья устраивали попойки подъ самыми благовидными предлогами: такъ м. Іоаннъ обличаетъ въ своемъ „Правилѣ" обычай устраивать въ мона­стыряхъ пиры и приглашать на нихъ мужчинъ и женщинъ, щеголяя другъ предъ другомъ, кто задастъ лучшій пиръ ^{[1257] [1258]). Сюда же до нѣ­которой степени относятся и праздничные пиры, и пиры, устраивав­шіеся для духовнаго чина [1259]). „Мірскіе люди, замѣчаетъ Н. И. Ко­стомаровъ, дѣлали уступки благочестію до извѣстной степени, согла­шались признавать грѣшнымъ то, что имъ называли грѣшнымъ, но въ то же время продолжали жить попрежнему"[1260]). По мнѣнію глубоко­уважаемаго историка, это имѣло деморализующее вліяніе, порождало лицемѣріе; такъ, но съ другой стороны, съ точки зрѣнія прогресса понятій было и то важно, что хотя на словахъ признавалось не­справедливымъ то, что раньте считалось вполнѣ законнымъ или без­различнымъ.}

Если такимъ образомъ даже въ городскихъ центрахъ большин­ство принимало христіанство внѣшнимъ образомъ, то чѣмъ дальше отъ нихъ, тѣмъ языческая стихія становилась сильнѣе: господствовало двоевѣріе, старыя понятія прилаживались къ новымъ, а то сохраня­лось и цѣликомъ язычество, едва лишь прикрытое новымъ именемъ; на христіанскіе праздники переносились языческіе обряды, на хри­стіанскіе обряды—языческія представленія; напримѣръ, панихиду раз- сматривали какъ языческую тризну—остатки этого взгляда сохрани­лись и понынѣ; „простые люди" заключали браки безъ церковнаго освященія, „съ плясаніемъ, и гудѣніемъ, и плесканіемъ", предоставляя вѣнчаться князьямъ и боярамъ; а въ захолустьяхъ, вѣроятно, и въ Кіевской землѣ молились, „жрали", у болотъ, колодезей и рощъ ^l). Тѣмъ не менѣе христіанство въ общемъ все же было распространено въ Кіевской землѣ гораздо болѣе широко и прочно, чѣмъ въ другихъ земляхъ; между тѣмъ какъ въ Новгородѣ во второй половинѣ XI в. волхвы привлекали на свою сторону поголовно все населеніе, въ Кіевѣ, когда появился волхвъ, предсказывавшій со словъ явившихся ему пяти боговъ разные удивительные феномены („яко на пять лѣтъ Днѣпру потещи вьспять, а землямъ переступати на ина мѣста, яко стати Грѣчкой земли на Руской земли, а на Русской Грѣчкой, и прочимъ землямъ измѣнитися") и, вѣроятно, призывавшій при этомъ народъ къ возстановленію дѣдовской религіи,—нашлась въ обществѣ часть „вѣрныхъ", которые встрѣтили эти пророчества насмѣшками, и только на „невѣгласихъ" они произвели впечатлѣніе ^{[1261] [1262]J; чрезъ нѣ­которое время волхвъ исчезъ: вѣроятно, правительство позаботилось избавить невѣгласовъ отъ соблазна [1263]).}

Въ какомъ направленіи христіанство вліяло на общество, объ этомъ можно отчасти судить по тому, на какія стороны жизни обра­щали свое вниманіе проповѣдники, съ чѣмъ они боролись и что на­саждали. Первою задачею ихъ было, конечно, искорененіе язычества, его обрядовъ, праздниковъ и насажденіе христіанства. Въ сферѣ нравственности ихъ проповѣдь была по преимуществу проповѣдью любви и воздержанія, особенно послѣдняго: и само по себѣ христіан­ство есть религія самоотреченія, въ добавокъ оно явилось къ намъ, пройдя сквозь горнило аскетизма. Духовенство вооружалось противъ злобы и вражды, противъ мести, проповѣдывало милость и смиреніе; несомнѣнно, подъ вліяніемъ его совершилась отмѣна мести, какъ юридическаго института; исходя изъ того же принципа любви, духо­венство возставало противъ „рѣзоимства" и „прикладовъ", требовало уничтоженія „рѣзовъ" или ио крайней мѣрѣ уменьшенія; кто беретъ большіе проценты, говоритъ м. Никифоръ, тотъ ѣстъ плоть брата своего, „закаляя его злымъ ножемъ—лихоиманіемъ неправедныя мзды тяжкаго рѣза". Изъ того же источника главнымъ образомъ исходила и проповѣдь противъ общественныхъ нестроеній—противъ княжескихъ усобицъ, въ противовѣсъ которымъ проповѣдывалось послушаніе ста­рѣйшимъ и „непреступаніе предѣла братня", противъ неправосудія и всякаго рода неправдъ и притѣсненій княжьихъ чиновниковъ и са­михъ князей ^l). Еще энергичнѣй дѣйствовало духовенство противъ пьян­ства и безпорядочности брачныхъ отношеній—эти пороки занимаютъ едва ли не самое видное мѣсто въ обличеніяхъ проповѣдниковъ; „піан- ство—вольный бѣсъ, піанство—дщи діавола, піянство—уму смерть; погубивый бо умъ скотины пущи есть", говоритъ тотъ же м. Ники­форъ; этимъ порокамъ церковь противопоставляла проповѣдь строгаго поста, покаянія и воздержанія отъ мірскихъ развлеченій^{[1264] [1265]). На нашъ взглядъ духовенство въ своей проповѣди доходило иногда до крайностей и излишествъ; такъ оно весьма неодобрительно относи­лось къ скоморохамъ, музыкѣ и пляскѣ, къ народнымъ игрищамъ; вооружаясь противъ распущенности, относилось неодобрительно къ третьему, иногда даже ко второму браку; противодѣйствуя свойствен­ному язычеству индифферентизму и наклонности ко всякаго рода компромиссамъ въ дѣлѣ вѣры, оно доходило до проповѣди нетерпи­мости къ иновѣрцамъ, запрещая православнымъ не только родниться съ ними, но даже вступать въ сношенія, ѣсть изъ одной посуды и пр.; при этомъ обрядовой сторонѣ придавалось слишкомъ большое значеніе, такъ что католики и армяне ставились на одну доску съ евреями, магометанами и язычниками[1266]). Такое направленіе отчасти вполнѣ понятно и зависѣло отъ современныхъ культурныхъ условій (такъ игрища стояли въ тѣсной связи съ языческимъ культомъ, при томъ эти игры, пляски, скоморошества отличались, вѣроятно, чув­ственностью и распущенностью), отчасти же оно должно быть объ­яснено нѣкоторымъ охлажденіемъ христіанскаго духа и привержен­ностью къ внѣшнему обряду въ то время въ самой Греціи, откуда по­черпалось наше христіанство. Характернымъ явленіемъ въ этомъ отно­шеніи были споры о постѣ въ господскіе праздники, возникшіе въ поло­винѣ XII в. и живо интересовавшіе высшіе слои общества; князья отправ­ляли пословъ въ Византію за разрѣшеніемъ ихъ, а сѣверный лѣто­писецъ даже разореніе Кіева 1169 г. объяснялъ Божьимъ наказаніемъ за „митрополичу неправду" въ этомъ вопросѣ 1)∙ Впрочемъ отрица­тельныя явленія, къ которымъ могло привести, или содѣйствовать, этого рода направленіе,—какъ преувеличенная преданность обряду и буквѣ, національная и религіозная исключительность, самодовольство и самопоклоненіе не развились на почвѣ нашей земли, благодаря ея историческимъ и культурнымъ условіямъ.}

Глубокое значеніе для общественной жизни должно было имѣть ученіе, что въ христіанской церкви „нѣсть рабъ ни свободъ, но вся­ческая и во всѣхъ Христосъ"—это ученіе шло навстрѣчу демокра­тическому чувству народа и отчасти смягчало тѣ аномаліи обществен­наго строя, о которыхъ мы говорили выше. Другая весьма важная сторона христіанства—это „ученіе и почитаніе книжное", кото­рое въ связи съ проповѣдью старалось распространить духовенство и которое открыло невѣдомую и богатую область народному уму. Важно также было самое появленіе духовнаго сословія: дорогу къ почету, къ славѣ открывало здѣсь образованіе, нравственность; та­кимъ образомъ наряду съ матеріальнымъ могуществомъ, капиталомъ, получаетъ въ обществѣ право гражданства духовная сила. Въ поли­тическомъ отношеніи христіанство собственно для Кіевской земли не

(въ Свѣдѣн. и гам. Срезневскаго, VII). О бракѣ см. у м. Іоанпа ст. 17 (с. 373), ср. так­же „Заповѣдь" м. Георгія ст. 47, 49, 165—у Голубинскаго I, 1 с. 515, 526—см. еще объ

этомъ у него же I, 2 с. 387. Объ иновѣрцахъ см. иапр. Посланіе Ѳеодосія къ Изяславу (Уч. Зап. с. 215, 218, у Макарія II с. 337) и Правило м. Іоанна ст. 19—29 (с. 373, 375).

¹⁾ Лавр. с. 334 п 336; см. объ этихъ спорахъ особенно у Голубинскаго, I, 2 с.

398 сл., также у арх. Филарета I с. 97 сл., м. Макарія II с. 105 сл.

принесло ощутительныхъ результатовъ; ученіе о божественномъ про­исхожденіи власти и обязанности повиновенія не успѣло утвердиться здѣсь въ до-монгольскій періодъ; а если что и было сдѣлано въ этомъ направленіи, и то исчезло въ послѣдующіе вѣка. Положеніе Кіева въ ряду другихъ городовъ, какъ митрополіи и центра духовной жизни, возвышало престижъ кіевскаго князя, но реальныхъ преимуществъ не давало. Сношенія съ Грецією, поддерживаемыя іерархическими отно­шеніями, также не имѣли особеннаго политическаго значенія (иное дѣло—вліяніе культурное). Церковный строй имѣлъ развѣ только то значеніе во внутреннемъ строѣ земли, что возвышалъ Кіевъ еще бо­лѣе въ ряду пригородовъ и способствовалъ сплоченію земель Полян­ской и Древлянской, такъ какъ послѣдняя во все время была лишена іерархической самостоятельности и зависѣла отъ каѳедръ, находив­шихся въ землѣ Полянской.

Если большинство, какъ сказано,' принимало христіанство болѣе или менѣе внѣшнимъ образомъ, за то люди, обладавшіе болѣе чуткимъ духомъ и нравственнымъ чувствомъ, отнеслись къ нему со всѣмъ пыломъ неофитовъ, беззавѣтно, всецѣло отдаваясь усвоенію и осуще­ствленію новой религіи, и дѣйствительно достигали высокаго духов­наго и нравственнаго совершенства. Въ агіографическихъ произведе­ніяхъ того времени прекрасно отразился тотъ духовный подъемъ, то живое, непосредственное чувство, которымъ были проникнуты лучшіе люди современнаго общества. Такъ какъ то была эпоха сильнаго раз­витія монашества, то у насъ, какъ и въ Греціи, искреннее отноше­ніе къ христіанству отливалось по большей части въ форму монаше­скую, въ отреченіе отъ міра и посвященіе себя аскетическимъ под­вигамъ. Въ уваженіи къ монашеству иногда доходили до крайности и приходили къ ложному выводу, что монашество—единственный путь ко спасенію, внѣ котораго невозможна богоугодная жизнь. Отсюда происходило раздвоеніе.жизни; аскетическій элементъ, по словамъ Н. И. Костомарова, умножая монастыри, оставлялъ за ихъ стѣнами грѣшный міръ самому себѣ, связывая его только внѣшними призна­ками съ религіею; міръ оставался безъ нравственныхъ идеаловъ, ко­торые непремѣнно являлись въ монашеской оболочкѣ'). Это однако

') Монографіи I с. 25G, Рус. пстор. въ жпзнеопис. I с. 33—35, приложимо только къ крайнимъ увлеченіямъ монашествомъ; лучшіе люди никогда не доходили до полнаго отрицанія мірской жизни и не лишали ея идеальныхъ стремленій¹). Съ теченіемъ времени уваженіе къ монашеству усиливалось, явился обычай постригаться предъ смертью; изъ кіевскихъ князей, по лѣтописи, первый принялъ постриженіе Святославъ Всеволодичъ (1194), по нѣкоторымъ другимъ извѣстіямъ—еще отецъ его былъ достриженъ, съ именемъ Кирилла ^{[1267] [1268]}); затѣмъ это извѣстно о Давидѣ и Мстиславѣ Мстиславичахъ; широ­каго распространенія этотъ обычай здѣсь однако не достигъ: просвѣ­щенное духовенство даже энергично возставало противъ такого обы­кновенія ^[1269]).

Монастыри появились у насъ непосредственно за распростране­ніемъ христіанства; въ половинѣ XI в. въ Кіевѣ уже было нѣсколько монастырей мужскихъ и женскихъ; по мнѣнію проф. Голубинскаго, появленію настоящихъ монастырей предшествовали еще монастыри несобственные—въ видѣ отдѣльныхъ келій у приходскихъ церквей ^[1270]). Но заслуга организаціи и утвержденія монашества принадлежитъ собственно св. Ѳеодосію (f 1074): то была, можно сказать, самая круп­ная личность XI в., оставившая наиболѣе глубокій слѣдъ въ исторіи нашей культуры. Заставъ при своемъ вступленіи на игуменство Пе­черскаго монастыря всего двадцать монаховъ, онъ за неособенно дол­гое свое управленіе (около 12 лѣтъ) довелъ число братіи до ста че­ловѣкъ ^{[1271] [1272]), къ концу же XI в. число ея доходило до ста восмидесяти °); вмѣстѣ съ тѣмъ Ѳеодосій ввелъ въ монастырѣ строгій порядокъ и правильную организацію, по образцу монастырей Студійскаго устава. Благодаря этому, Печерскій монастырь занялъ первое и исключитель­ное мѣсто среди прочихъ монастырей, служилъ какъ бы монашескою митрополіею: по образцу его организовались прочіе обители, изъ печерской братіи ставили игуменовъ и епископовъ; за до-монгольскій періодъ однихъ епископовъ вышло изъ него, по свидѣтельству св. Си­мона, еп. суздальскаго, до пятидесяти 1)∙ Сложилась даже легенда объ особенной святости Печерской обители: всякій погребенный въ ней, хотя бы былъ грѣшенъ, спасается молитвами св. Антонія и Ѳеодосія[1273] [1274] [1275]); обиліе высокихъ подвижниковъ въ этомъ монастырѣ служило какъ бы оправданіемъ этого взгляда: „Печерскій монастырь море есть, го­воритъ тотъ же св. Симонъ, и не держитъ въ себѣ гнилого, но из­менить вонъ"- [1276]).}

Всего въ Кіевской землѣ за до-монгольское время намъ извѣстно восемнадцать монастырей: св. Георгія, св. Ирины, Никольскій, Пе­черскій, св. Мины, св. Димитрія, св. Симеона, Спасскій (Германечь, на Берестовомъ), Влахернскій (Стефенечь, на Кловѣ), Выдубицкій св. Михаила, Андреевскій (Янчивъ), Лазаревскій, Михайловскій Зла­товерхій, Ѳедоровскій, Кирилловскій, Васильевскій. Воскресенскій и Пречистыя Богородицы—въ Зарубѣ^[1277]); кромѣ послѣдняго, всѣ они на- ходились въ Кіевѣ или въ окрестностяхъ его; на территоріи древ­лянъ мы не знаемъ ни одного. Изъ этого числа тринадцать было мужскихъ и четыре женскихъ (св. Ирины, Никольскій, Янчинъ, Ла­заревъ) ’). Исторія возникновенія извѣстна только одинадцати изъ нихъ: девять изъ нихъ были основаны князьями и служили ихъ фа­мильными монастырями; такъ Ярославъ основалъ монастыри св. Георгія и св. Ирины, Изяславъ—св. Димитрія, Святославъ—св. Симеона, Все­володъ—Выдубицкій и Андреевскій, Святополкъ—Златоверхій Михай­ловскій, Мстиславъ В.—Ѳедоровскій, Всеволодъ Ольговичъ—Кириллов­скій ²), Рюрикъ (вѣроятно)— Васильевскій. По иниціативѣ монаховъ были основаны Печерскій и Влахернскій, а также, вѣроятно, Германечь и За- рубскій; послѣдній, можетъ быть, также какъ и Печерскій, былъ основанъ „не златомъ и сребромъ, а пощеніемъ и слезами", такъ какъ находился вдали отъ людей богатыхъ и власть имѣющихъ.

Что касается устройства монастырей, то по свидѣтельству на­чальнаго лѣтописца, св. Ѳеодосій ввелъ въ Печерскомъ монастырѣ Студійскій уставъ, „отъ него же монастыря прияша вси монастырѣ уставъ по всимъ монастыремъ" ³). Сличеніе извѣстій объ обиходѣ Печерскаго монастыря съ тѣмъ, что мы знаемъ о Студійскомъ уставѣ, дѣйствительно показываетъ, что Ѳеодосій въ точности слѣдовалъ Сту- дійсному уставу, который предписывалъ строгое общежитіе, отреченіе отъ собственности, полное равенство братіи между собою, порядокъ, постоянную молитву и трудъ ¹). Но позднѣйшія извѣстія Патерика о Печерскомъ монастырѣ показываютъ, что въ послѣдующее время тамъ не соблюдалось строго общежитіе, монахи имѣли личную собствен­ность ^{[1278] [1279] [1280]). Въ какой мѣрѣ прилагался общежительный уставъ въ дру­гихъ монастыряхъ, неизвѣстно. Кромѣ общежитія было весьма рас­пространено затворничество, т. е. безысходное пребываніе и пустын­ничество въ отдѣльныхъ пещерахъ. Въ побережьи Днѣпра доселѣ со­хранилось много пещеръ, служившихъ мѣстожительствомъ древнѣй­шихъ обитателей земли, и это, вѣроятно, подало поводъ къ возникно­венію здѣсь среди христіанъ подвижническаго пещерничества; пещеры со слѣдами отшельничества извѣстны въ Кіевѣ, кромѣ Печерскаго монастыря,—около теперешняго Цѣпного моста, въ горѣ Уздыхальницѣ (вѣроятно, около монастыря св. Симеона), затѣмъ у с. Лѣсниковъ, у Межигорья, у Заруба. Это былъ высшій видъ монашескаго подвиж­ничества s).}

Рука объ руку христіанствомъ шло распространеніе книжнаго образованія: „велика бо полза бываетъ человѣку отъ учения книж­наго, замѣчаетъ лѣтописецъ, и книгами бо кажеми и учими есми пути покаянию и мудрость бо обрѣтаемъ и воздержание отъ словесъ книжныхъ" ^[1281]). Въ ученой литературѣ оцѣнка просвѣщенія до-мон- гольскаго періода вообще постепенно понижалась; если Карамзинъ былъ того мнѣнія, что въ до-монгольское время Русь не только не уступала въ просвѣщеніи Западной Европѣ, но и превосходила ее ^[1282]), то новѣйшій ученый —проф. Голубинскій полагаетъ, что истинное образованіе и просвѣщеніе начало было, дѣйствительно, основываться въ правленіе Владиміра и Ярослава, но эти начатки затѣмъ погибли, її все русское просвѣщеніе ограничивалось только грамотностью; нп въ эту, ни въ предшествовавшую эпоху училищъ въ настоящемъ смыслѣ не существовало, а, по всей вѣроятности, люди, искавшіе духовнаго званія или вообще.желавшіе учиться, поступали па выучку къ какому- нибудь грамотею ^l). Что касается училищъ, то дѣйствительно, прямыя извѣстія о ихъ существовал!’и встрѣчаются только въ Татищевскомъ сводѣ, и эти извѣстія, какъ справедливо замѣтилъ проф. Голубинскій, очень сомнительны ^{[1283] [1284]); въ другихъ источникахъ обч, ученіи говорится въ общихъ выраженіяхъ, изъ которыхъ не видно, идетъ ли рѣчь о правильно организованной школѣ, или нѣтъ; такой характеръ имѣетъ хотя бы извѣстіе лѣтописи о томъ, что Владиміръ, „посланъ нача поймати у нарочитой чади дѣти п даяти на учение книжное" [1285]). Но такъ или иначе стояло дѣло со школами, все-таки, на мой взглядъ, проф. Голубинскій впадаетъ въ крайность; что удѣломъ большинства духовенства была простая грамотность, совершенно справедливо, но рядомъ съ нею существовало и высшее, литературное, риторическое образованіе—это видно изъ существованія такихъ сочиненій, какъ произведенія Кирилла Туровскаго, какъ похвальное слово Рюрику не­извѣстнаго автора, включенное въ лѣтопись, похвала св. Клименту и пр.[1286]); въ дѣйствительности такихъ произведеній было, конечно, го­раздо больше.}

Представителями образованности были по преимуществу люди духовнаго чина; просвѣщеніе однако находило поддержку и со сто­роны князей и выдающихся бояръ; извѣстно книголюбів Ярослава и Святослава Ярославича, образованность Всеволода, начитанность Мо­номаха; накопленныя такими книголюбцами собранія книгъ по смерти, вѣроятно, отказывались церквямъ и монастырямъ и обогащали ихъ библіотеки. При Софійскомъ соборѣ была заведена библіотека стара­ніемъ Ярослава. Монастыри принимали значительное участіе въ на­сажденіи просвѣщенія. IIo Студійскому уставу библіотека является непремѣнною принадлежностью каждаго монастыря, и посѣщеніе ея рекомендуется брагіи въ извѣстные часы ^l); насколько вообще наши монастыри слѣдовали своему образцу въ этомъ отношеніи, неизвѣстно, по въ Печерскомъ монастырѣ во время Ѳеодосія и позже книжное почитаніе и списываніе были значительно развиты—весьма вѣроятно, что самъ Ѳеодосій заботился о возможномъ процвѣтаніи ихъ. IIo извѣстіямъ преп. Нестора и Патерика, нѣкоторые монахи имѣли своп собранія книгъ и съ большимъ усердіемъ занимались чтеніемъ ихъ; существовала, повидимому, и монастырская библіотека, помѣщавшаяся въ церкви на хорахъ; о преп. Никонѣ сообщается, что онъ часто занимался переплетомъ книгъ, причемъ самъ Ѳеодосій прялъ нити для этой работы; инокъ Иларіонъ постоянно занимался перепискою въ коліи Ѳеодосія ^{[1287] [1288]). Эти извѣстія даются мимоходомъ, авторы, видимо, имъ не придаютъ особеннаго значенія: изъ этого можно заключить, что книжное дѣло было обычнымъ въ монастырѣ явленіемъ. Значи­тельная доля извѣстныхъ намъ кіевскихъ оригинальныхъ произведеній принадлежитъ монахамъ.}

Литература того времени имѣла преимущественно религіозный характеръ; умственная работа вѣка, по справедливому замѣчанію Хлѣбникова, состояла главнымъ образомъ в'ь усвоеніи Священнаго Писанія^[1289]). Насколько развита была на ряду съ этою религіозною литературою литература свѣтская, національная, трудно судить по немногимъ дошедшимъ отъ нея остаткамъ, каковы Слово о полку Нгоревѣ и обломки эпоса о борьбѣ Мономаха съ половцами. II о религіозной литературѣ и ея объемѣ мы не моагемъ себѣ составить полнаго понятія, такъ какъ большинство дошедшихъ до насъ произ­веденій, оригинальныхъ и переводныхъ, не могутъ быть опредѣленно отнесены къ извѣстному времени или извѣстной области; видно однако, что литература эта, оригинальная и, еще болѣе, переводная, была довольно обширна. Любопытно, что изъ извѣстныхъ намъ оригиналь­ныхъ кіевскихъ произведеній гораздо большая часть относится къ XI в. и началу XII в., чѣмъ къ послѣдующему времени: случайность ли это, или дѣйствительно литературная дѣятельность ослабѣла ко вто­рой половинѣ XII в., рѣшить трудно

О кіевскомъ искусствѣ я говорилъ уже выше. Замѣчу, что изъ прикладныхъ знаній мы имѣемъ еще нѣкоторыя свѣдѣнія о медицинѣ. Врачебное искусство, повидимому, довольно было распространено: по древнѣйшей Русской Правдѣ нанесшій увѣчье долженъ былъ платить также за лѣченіе потерпѣвшаго—„лѣтщо мзда" ¹). Въ Патерикѣ со­общается о знаменитыхъ кіевскихъ врачахъ XII в.—иноземцахъ, армянинѣ и сирійцѣ ^{[1290] [1291]): иноземное искусство, слѣдовательно, пользо­валось большею славою, чѣмъ туземное. Рядомъ съ врачебнымъ ис­кусствомъ, а также, вѣроятно, и въ тѣсной связи съ нимъ, существо­вало лѣченіе волхвованіемъ и чародѣйствомъ s).}

Этимъ я закончу свой очеркъ внутренняго строя и жизни Кіев­ской земли въ до-монгольскій періодъ. Бросая общій взглядъ на нихъ, приходишь къ заключенію, что народъ обладалъ многими здоровыми, могучими задатками дальнѣйшаго развитія: въ немъ замѣчаемъ не­дюжинныя духовныя силы, энергію, видимъ у него значительные успѣхи культуры и общественнаго развитія, видимъ проложенные уже пути для дальнѣйшаго духовнаго совершенствованія, въ тѣсной связи съ греческимъ востокомъ, а также и съ латино-германскимъ западомъ. Но историческія условія сложились неблагопріятно для дальнѣйшаго совершенствованія: въ политической жизни—тягостное, тормозящее всякое развитіе сосѣдство степи, ненормальное положеніе Кіева въ ряду другихъ русскихъ земель, рознь правительства и земства и не­умѣнье или невозможность установить извѣстныя нормы во взаимныхъ отношеніяхъ, въ общественной жизни—несовершенства и злоупотреб­ленія администраціи, экономическое отягощеніе населенія и ненор­мальное развитіе капитала, нарушавшее общественное равновѣсіе, порождавшее тяжкую зависимость однихъ общественныхъ классовъ отъ другихъ, наперекоръ народному демократизму. Эти ненормаль­ности, несомнѣнно, сильно тяготили земство и постепенно, однѣ боль­ше, другія меньше, однѣ прямо, другія косвенно подготовляли народ­ное движеніе для перестройки земскаго уклада. Такая перестройка, ренормировка была необходима для того, чтобы вывести землю изъ состоянія апатіи п косности и постепеннаго, все усиливающагося упадка и захуданія. Какъ скоро, въ какихъ формахъ, какими сред­ствами произведена была бы эта реформировка, если бы земля была предоставлена сама себѣ, мы не знаемъ: вмѣшалась посторонняя сила, которая весьма облегчила и повліяла на эту реформировку, дала толчекъ ей; это было монгольское нашествіе.