Кіевская земля отъ монгольскаго нашествія до конца XIV в.

Осенью слѣдующаго 1240 г. Батый двинулся со своею ордою на западъ; первый ударъ палъ на Кіевъ. Приблизительно въ концѣ ноября Батый перешелъ за Днѣпръ и со всею ордою, со стадами и кибитками, обступилъ городъ ^{[1296] [1297]); жители, вѣроятно, сами покинули нижній городъ и затворились на „горѣ", въ верхнемъ городѣ—по крайней мѣрѣ о защитѣ нижняго города лѣтопись не говоритъ. Многолюдство татарскаго табора производило сильное впечатлѣніе на населеніе: по словамъ южной лѣтописи, въ которыхъ слышится, не­сомнѣнно, голосъ очевидца, „бѣ исполнена земля Руская ратныхъ": отъ шума татарскаго табора—„отъ гласа скрипания телѣгъ его, мно­жества ревения вельблудъ его, и рьжания отъ гласа стадъ конь его"— жители Кіева не могли разслышать человѣческаго голоса.}

Я упомянулъ о бѣгствѣ Михаила въ Угры подъ вліяніемъ той паники, какую тогда наводила повсюду вѣсть о татарахъ. Нѣсколько лѣтъ скитался онъ по чужимъ землямъ, испытывая разныя злоклю­ченія. Въ Угрій онъ не нашелъ такого пріема, на какой разсчиты­валъ; быть можетъ, вслѣдствіе неудачъ постигшихъ его (Галичъ предъ тѣмъ былъ также отнятъ у Ростислава Даніиломъ), угорскій король отказалъ Ростиславу въ рукѣ дочери и „погна его*. Михаилъ уда­лился въ Польшу, затѣмъ, пе найдя, вѣроятно, и здѣсь привѣта, за­вязалъ сношенія съ Даніиломъ, винился и клялся отложизь всякую вражду. Примиреніе состоялось, былъ заключенъ договоръ, по кото­рому Кіевъ предоставлялся по прежнему Михаилу, Ростиславъ полу­чалъ Луцкъ, и оба, конечно, отрекались отъ всякихъ притязаній на Галичъ. Но Михаилъ, „за страхъ татарьскый*, не рѣшался возвра­титься въ Кіевъ; Даніилъ съ братомъ доставляли ему содержаніе, вы­ручили его жену, захваченную Ярославомъ Ингваревичемъ. Въ это время пришла вѣсть о новомъ походѣ Батыя и взятіи Кіева; эта вѣсть такъ напугала Михаила, что онъ снова уѣхалъ съ сыномъ въ Польшу, а когда татары подошли ближе,—въ Силезію, но тутъ „узрѣв­ши нѣмци, яко товара много есть*, ограбили его, и онъ вернулся снова въ Польшу. Сюда же пріѣхали и галицкіе Романовичи съ семьями. Метавшіеся въ паническомъ страхѣ князья не составляли исключенія въ этомъ отношеніи: множество русскаго населенія также бѣжало на западъ въ страхѣ предъ татарами¹). Когда Батыевы полчища ушли далѣе на западъ, въ Силезію и Венгрію, Михаилъ отправился обратно въ свои волости. Отношенія его къ Даніилу уже успѣли охладѣть— лѣтописецъ, преданный послѣднему, отмѣчаетъ, что Михаилъ про­шелъ чрезъ землю Даніила, не извѣстивъ его, не пославъ къ нему посла, и коритъ Михаила за неблагодарность. Тѣмъ не менѣе Кіевъ остался за Михаиломъ, и онъ поселился въ немъ, на днѣпровскомъ островѣ, гцѣ у него, вѣроятно, былъ загородный дворецъ.

Въ это время (1243 г.) возвращался Батый изъ своего похода; какъ извѣстно, онъ получилъ отпоръ въ Моравіи и повернулъ об­ратно. Это движеніе его, повидимому, не было такъ грозно, какъ первое; лѣтопись сообщаетъ только, что онъ повоевалъ область За­паднаго Буга, о какихъ-либо опустошеніяхъ Кіевской земли или дру­гихъ волостей не упоминается. Батый откочевалъ затѣмъ въ приволж­скія степи. По приглашенію его, какъ говорятъ нѣкоторые своды, или по собственной инціативѣ, явился въ Орду немедленно Ярославъ Всеволодовичъ суздальскій съ изъявленіемъ покорности; по словамъ Суздальской лѣтописи, Батый повелѣлъ ему быть старѣйшимъ „всемъ

²⁾ Ипат. с. 523.

⁴⁾ Ипат. с. 521—522, 524, Густ. с. 340. княземъ в Русскомъ языцѣ"; кромѣ Суздальской волости за Яросла­вомъ былъ, какъ видно, утвержденъ и Кіевъ. Михаила въ Кіевѣ въ то время, кажется, не было; около этого времени онъ отправился въ Угры, прослышавъ, что угорскій король выдаетъ наконецъ свою дочь за Ростислава, но и король и Ростиславъ приняли его очень сухо, „чести ему не створиста", и онъ поѣхалъ назадъ—уже въ Чер­ниговъ. Въ Кіевъ Ярославъ самъ не поѣхалъ; какъ онъ распорядился съ нимъ въ данный моментъ, мы не знаемъ; въ 1245 г. Кіевъ „об- дер;калъ“ бояринъ Ярослава Дмитро Еиковичъ ’). Такимъ образомъ, если не раньше, то теперь, въ 1243 г., Кіевская земля формально пришла въ подчиненіе татарамъ, сдѣлалась улусомъ татарскаго царя.

Остановимся здѣсь нѣсколько, чтобы сдѣлать оцѣнку тѣхъ ре­зультатовъ, того значенія, которое имѣло для Кіевской земли монголь­ское нашествіе; вопросъ этотъ имѣетъ существенную важность для исторіи Кіевской земли и требуетъ болѣе обстоятельнаго изложенія, такъ какъ относительно его высказывались самыя противоположныя мнѣнія, и еще недавно онъ послужилъ предметомъ весьма оживлен­ной полемики. Болѣе распространенное и до недавняго времени го­сподствовавшее мнѣніе таково, что Кіевъ во время татарскаго наше­ствія подвергся конечному разоренію, населеніе было избито, Кіев-

¹⁾ Лавр. с. 447 (Тверск. с. 385, Ник. II с. 129), Ипат. с. 528, 535, Густ. с. 340. Зубрип/кій считалъ Дмитра Ейковича намѣстникомъ не Ярослава Всеволодича, а Яро­слава Ингваревича, который получилъ Кіевъ во владѣніе отъ Даніила; онъ основывался на словахъ Ипатск. л. подъ 1250 г. (въ описаніи поѣздки Даніила къ хану): „Данилови... обладившу Гускою землею, Кыевомъ и Володимеромъ и Галичемъ" и полагалъ, что Да­ніилъ владѣлъ Кіевомъ до этого времени и отказался отъ него, признавъ власть хана (Ист. Гал.-Рус. княж. UI с. 153 и 157). Мнѣніе Зубрицкаго принялъ и Шараневичъ (ор. с. с. 92—3 и 104). Дѣйствительно, въ Ипат. л. Дмитро названъ просто намѣстни­комъ Ярослава, безъ отчества; тѣмъ не менѣе предположеніе Зубрицкаго не можетъ быть принято; какъ справедливо указалъ Н. П. Дашкевичъ, передача ханомъ Кіева по смерти Ярослава его сыну Александру показываетъ, чго Ярославъ владі лъ Кіевомъ; при томъ мало вѣроятно, чтобы Ярославъ Ингваревичъ, получивъ Кіевъ, не сѣлъ здѣсь самъ, а по­садилъ намѣстника (Даніилъ Галицкій с. 63). Въ Густин, говорится, что ханъ поставилъ Ярослава „княземъ старѣніямъ всей Московской земли и надъ Кіевомъ", и ниже Дмитро названъ воеводою Ярослава Всеволодича Московскаго": если это, можетъ быть, и домыслъ, то во всякомъ случаѣ удачный. Что до приведенныхъ словъ Ипат. л. о Даніилѣ, то не даромъ здѣсь поставлено прошедшее время.

ская земля совершенно упала, обезлюдѣла, по мнѣнію крайнихъ сто­ронниковъ этого воззрѣнія—обратилась на долгое время чуть не въ пустыню, такъ какъ населеніе ея частью было истреблено, частью выселилось. Противники этого воззрѣнія утверждаютъ, что монголь­ское нашествіе вовсе не было такимъ чрезвычайно-губительнымъ и не измѣнило столь рѣшительнымъ образомъ судьбы Кіевской земли ¹)∙ Не претендуя на полное и окончательное разрѣшеніе этого, вообще очень темнаго и сложнаго вопроса, я постараюсь дать посильное разсмотрѣніе его.

Вопросъ распадается на двѣ части—о судьбѣ самаго города Кіева и о судьбѣ Кіевской земли. Какъ упомянуто выше, Волынская лѣтопись, подробно разсказывая объ оборонѣ Кіева, о дальнѣйшей судьбѣ города и земли не говоритъ ничего. Тѣ, которые полагаютъ, что Кіевъ, подобно другимъ городамъ, подвергся поголовному избіенію жителей, совершенному разоренію и запустѣнію, въ этомъ смыслѣ толкуютъ нѣкоторыя подробности лѣтописнаго разсказа. Такъ, изъ словъ лѣтописи „Дмитрѣя же изведоша язвена и не убиша его, мужь- ства ради его“ выводятъ, что Дмвтро былъ исключеніемъ, а все про­чее населеніе было поголовно избито^{[1299] [1300]). Выводъ этотъ однако не осо­бенно убѣдителенъ: лѣтописецъ могъ упомянуть о судьбѣ Дмитра безотносительно къ судьбѣ остальнаго населенія—ему, какъ главно­му защитнику, конечно, смерть угрожала въ особенности, независимо отъ того, было ли избито остальное населеніе или нѣтъ[1301]). Не ли-}

шено значенія, что сказаніе Волынской лѣтописи, говорящее объ из­біеніи жителей Пронска, Рязани, Владиміра на Клязьмѣ, Козельска, Переяславля, Колодяжна, Владиміра Волынскаго, подробно разсказы­вая объ оборонѣ Кіева, ничего не говоритъ объ избіеніи жителей п разореніи этого города. И во всякомъ случаѣ не слѣдуетъ забывать, что граждане, засѣвшіе въ городѣ, вовсе не обозначаютъ еще непре­мѣнно всего городскаго населенія, которое могло укрыться, и укры­лось, вѣроятно, въ значительной части внѣ города, въ лѣсахъ и раз­ныхъ трущобахъ, особенно послѣ того, какъ стало извѣстно, напри­мѣръ, избіеніе жителей Переяславля ¹)∙

Другая подробность относится къ Михаилу: по возвращеніи своемъ изъ Польши, Михаилъ „иде въ Кіевъ и живяше подъ Kne- вомъ во островѣ"; отсюда заключаютъ, что Кіевъ подвергся совер­шенному разоренію, такъ что Михаилу въ городѣ негдѣ было жить^{[1302] [1303]). Но отчего не предположить, какъ предположили мы выше, что у Михаила былъ тамъ на островѣ загородный дворецъ? Вѣдь жилъ же подъ Вышгоро- домъ на островѣ Всеволодъ Ольговичъ, имѣлъ за Днѣпромъ дворецъ Юрій Мономаховичъ[1304]); для князей непопулярныхъ у кіевскаго населенія удоб­нѣе было жить за предѣлами города[1305]). Любопытно опять-таки, что Во­лынская лѣтопись нѣсколько разъ говоря о Кіевѣ непосредственно послѣ монгольскаго нашествія, сообщая о немъ тѣ или другія подробности (какъ въ приведенномъ извѣстіи о возвращеніи Михаила, затѣмъ при описаніи путешествія Даніила въ Орду), ни словомъ не обмолвилась о какомъ-либо запустѣніи въ родѣ того, какъ говоритъ она, напри­мѣръ, о Владимірѣ Волынскомъ. Во всѣхъ этихъ случаяхъ предпо­лагать только лишь умолчаніе едва ли возможно.}

Вполнѣ опредѣленно говоритъ о полномъ опустошеніи Кіева Суздальская.лѣтопись: „взяша Кыевъ Татарове, и святую Софью раз- грабиіпа, и монастыри всѣ, и иконы, и кресты честныя и вся узо­рочья церковная взяша, а_люди отъ мала и до велика вся убиша мечемъ"⁸). Но категоричность этого извѣстія не дѣлаетъ его вполнѣ убѣдительнымъ для насъ; сѣверный лѣтописецъ записалъ это извѣстіе по слухамъ, слухи могли быть преувеличенные, и затѣмъ мы не знаемъ еще, на сколько точно онъ передалъ намъ ихъ. У лѣтописца были готовыя, шаблонныя формы, въ которыя онъ одѣвалъ свои извѣ­стія, мало заботясь о томъ, насколько соотвѣтствовали онѣ дѣйстви­тельности; возьмемъ, напримѣръ, извѣстіе той же лѣтописи о разоре­ніи Кіева 1203-го г.; вотъ какъ описывается оно: „не токмо одино Подолье взяша и пожгоша, ино Гору взяша, и митрополыо Святую Софью разграбиша, и Десятиньную Святую Богородицю разграбиша и монастыри всѣ... черньци и черници старыя иссекоша, и попы ста­рые, и слѣпыя и хромыя и слукыя и трудоватыя, та вся иссекоша, а что черньцовъ уныхъ и черниць унѣхъ, и поповъ и попадей, и Кияны, и дщери ихъ и сыны ихъ, то все ведоша иноплеменици в вежи к собѣ“ '). Если принять это извѣстіе серьезно, то мы и въ данномъ случаѣ должны будемъ констатировать совершенное разо­реніе и запустѣніе Кіева: одни побиты, остальные взяты въ плѣнъ; но, конечно, и въ этомъ случаѣ мы имѣемъ фразы, готовыя фразы, въ которыя лѣтописецъ уложилъ дошедшій до него слухъ о кіевскомъ разореніи ^{[1306] [1307]). Подобными же страшными словами описываетъ лѣто­писецъ разореніе Кіева въ 1169 г. („не бысть помилованія никому же ниоткуду же, крестьяномъ убиваемомъ, другымъ вяжемымъ")[1308]), и однако какого-нибудь дѣйствительнаго запустѣнія Кіева на дѣлѣ не произошло ни въ 1169, ни въ 1202 г. Не болѣе значенія само по себѣ имѣетъ и вышеприведенное свидѣтельство о татарскомъ разоре­ніи, особенно если сопоставить его съ упорнымъ молчаніемъ относи- тельно этого предмета Волынской лѣтописи и нѣкоторыми другими фактами. Кіевъ не подвергся совершенному разоренію, ибо до насъ}

сохранились въ цѣлости нѣкоторыя древнія сооруженія, какъ Софій­скій соборъ, Михайловскій монастырь; разореніе Печерскаго мона­стыря, относимое къ нашествію Батыя Синопсисомъ, съ большимъ вѣроятіемъ должно быть отнесено ко времени болѣе позднему, вѣ­роятнѣе всего—къ нападенію Эдигея ^l); о Выдубпцкомъ монастырѣ говорится въ Волынской лѣтописи въ ряду событій 1245 г., безъ вся­кихъ намековъ на его разореніе. Что Кіевъ не вполнѣ запустѣлъ, показываетъ тотъ фактъ, что здѣсь поселился Михаилъ непосредствен­но по возвращеніи, что здѣсь сидѣлъ намѣстникъ Ярослава ^{[1309] [1310]) (о немъ впрочемъ рѣчь будетъ ниж’е); между тѣмъ о возстановленіи Кіева, о созы­ваніи жителей—какъ то разсказывается, напримѣръ, о Владимірѣ па Клязьмѣ [1311]), нѣтъ никакихъ извѣстій, да и некому собственно было объ этомъ заботиться. В_ь_ описаніи путешествія Плано Карпини (февраль 1246 г.) Кіевъ является, несомнѣнно, значительнымъ городомъ, съ боярами (nobiles) и тысяцкимъ, не чета, напримѣръ, Каневу. Если далѣе тотъ же авторъ, разсказывая о татарскихъ завоеваніяхъ, го­воритъ, что татары „обложили Кіевъ, митрополію русскую, и взявъ послѣ долгой осады, побили жителей города", то сопоставляя это извѣстіе съ собственнымъ разсказомъ путешественника о Кіевѣ и приведенными выше соображеніями, придется это свидѣтельство объ избіеніи кіевлянъ тоже нѣсколько ограничить [1312]).}

Подводя итогъ вышесказанному, я нахожу, что мы не имѣемъ твердыхъ, положительныхъ основаній для того, чтобы предполагать поголовное избіеніе и совершенное разореніе, запустѣніе Кіева. Въ ряду другихъ разореній, болѣе или менѣе опустошительныхъ, пости­гавшихъ Кіевъ, какъ разоренія 1169, 1202, 1416, 1482 гг., и по­громъ 1240 г. повредилъ благосостоянію, торговлѣ города, уменьшилъ его населеніе, можетъ быть—и въ большей степени, чѣмъ другіе, но фатальнаго значенія приписывать ему мы не въ правѣ. Лыбопытно, что по поводу разоренія 1416 г. (Эдигея) лѣтописецъ замѣчаетъ: „оттолѣ Кіевъ погуби красоту свою и даже доселѣ не можетъ быть таковъ® ^[1313])-вотъ когда еще существовала она, кіевская „красота®!

Но допустимъ даже самое худшее: что Кіевъ подвергся силь­нѣйшему разоренію, что уцѣлѣвшіе жители и прихожіе люди возоб­новили его въ весьма жалкомъ видѣ, и подобное,—въ сущности это не такъ важно, гораздо важнѣе вторая половина вопроса—о запу­стѣніи Кіевщины. Историческихъ основаній это положеніе имѣетъ уже такъ мало, что едва ли и явилось бы когда-нибудь, если бы не давали къ тому толчковъ соображенія совершенно постороннія. Пре­вращали Кіевскую землю въ пустыню съ двумя различными цѣлями: одни—чтобы заселить ее вмѣстѣ съ Волынью и правобережною Укра­иною польскими колонистами и превратить въ zdobycze pluga pol- skiego, другіе—чтобы населить ее колонистами галицкими и волын­скими и объяснить такимъ образомъ появленіе здѣсь малорусскаго языка, задатковъ котораго въ древнѣйшій періодъ тутъ будто бы не существовало. Писатели первой категоріи собственно и не считаютъ нужнымъ нисходить до историческихъ доказательствъ, и потому я не буду на нихъ останавливаться Что касается второго направленія, то оно впервые, какъ извѣстно, со всею рѣзкостью и опредѣленностью проявилось у__Погодина. Исходя изъ положенія, выставленнаго Срез- невскимъ, Лавровскимъ, что въ произведеніяхъ древней южнорусской письменности нѣтъ слѣдовъ малорусскаго языка, покойный рѣшилъ, что_ Кіевская область или, по крайней мѣрѣ, область полянъ перво­начально была населена великоруссами, которые во время татарскаго

нашествія выселились на сѣверо-востокъ, а ихъ мѣсто заняли мало­россы, пришедшіе изъ Карпатъ или Галиціи и Волыни ■). Въ под­твержденіи того онъ ссылался на отсутствіе великокняжескаго эпоса у малороссовъ п великорусскіе будто бы характеры древпихъ князей. Статья его вызвала оживленную полемику; Максимовичъ и Котля­ревскій представили вѣскія возраженія противъ его гипотезы: первый подвергъ критикѣ историческіе и филологическіе доводы Погодина, второй—остальныя доказательства его: объ эпосѣ, княжьихъ характе­рахъ ^{[1314] [1315]). Погодинъ былъ диллетантъ въ филологіи, и поэтому не трудно было отвергнуть его филологическіе доводы; но въ недавнее время его гипотезу воскресилъ проф. Соболевскій уже во всеоружіи фило­логическихъ знаній. Въ своихъ „Очеркахъ изъ исторіи русскаго языка" (1884 г.), обозрѣвъ памятники „галицко-волынскаго нарѣчія", „кото­рое было предкомъ современнаго малорусскаго языка"[1316]), этотъ уче­ный пришелъ къ выводу, что памятники, имѣющіе особенности мало­русскія, не имѣютъ никакого отношенія ни къ Кіеву, ни къ ближай­шимъ къ Кіеву мѣстамъ, что кіевскіе памятники не имѣютъ мало­русскихъ особенностей, и что’древній кіевскій говоръ принадлежалъ къ числу говоровъ великорусскихъ [1317]). Въ своемъ рефератѣ, читанномъ въ Обществѣ Нестора, проф. Соболевскій ставитъ гранью въ этомъ отношеніи конецъ XV в. и полагаетъ, что малорусскій языкъ былъ принесенъ въ Кіевскую область и въ Заднѣпровье приблизительно въ XV в. съ запада, изъ Подоліи, Волыни и Галича, колонистами, ассимилировавшими остатки стараго кіевскаго населенія[1318]). Въ связи съ этими положеніями онъ доказываетъ, что нашествіе Батыя весь­ма сильно отразилось на состояніи Кіевской земли, населеніе по­слѣдней было весьма сильно разрѣжено и разрѣжалось впослѣдствіи, благодаря татарскимъ погромамъ и притѣсненіямъ, что и дало воз­можность западнымъ колонистамъ ассимилировать кіевлянъ 1)∙ Фило­логическая теорія проф. Соболевскаго вызвала возраженія со сто­роны многихъ, въ томъ числѣ со стороны такого компетентнаго и безпристрастнаго въ данномъ дѣлѣ судьи, какъ академикъ Ягичъ [1319] [1320]). Сущность этихъ возраженій сводиться къ тому, что выводъ проф. Со­болевскаго сдѣланъ поспѣшно, къ галицко-волынской группѣ нѣко­торые памятники отнесены довольно произвольно[1321]), что достовѣр­ныхъ кіевскихъ памятниковъ мы имѣемъ пока слишкомъ мало, чтобы на ппхъ строить твердые выводы (въ послѣднемъ своемъ трудѣ проф. Соболевскій признаетъ авторитетными лишь четыре памятника для XI и XII вв. [1322])), да и въ этихъ памятникахъ на самомъ дѣлѣ есть нѣкоторыя особенности говора, хотя въ маломъ количествѣ; малочислен­ность послѣднихъ вовсе не можетъ служить какимъ-либо доказатель­ствомъ, такъ какъ вообще присутствіе элементовъ жпваго языка въ древнихъ памятникахъ всегда болѣе или менѣе случайно, а къ па­мятникамъ кіевскимъ нужно относиться съ особенною осторожностью, такъ какъ среди его населенія всегда было особенно много людей прихожихъ, сѣверноруссовъ; наконецъ современное т. н. украинское нарѣчіе нельзя производить отъ галицкаго, оно представляетъ само­стоятельный типъ малорусскаго языка 1). Подъ вліяніемъ этихъ воз­раженій проф. Соболевскій сдѣлалъ нѣкоторыя уступки и смягчилъ свои положенія въ новѣйшемъ своемъ трудѣ—„Лекціяхъ по исторіи русскаго языка": такъ онъ призналъ нѣкоторыя особенности за кіев­скимъ говоромъ, согласился, что памятники XIV и XV вв. пе могутъ служить доказательствомъ существованія въ это время великорусскаго говора въ Кіевѣ[1323] [1324]), но въ принципѣ отъ своей „гипотезы" [1325]) не от­казался.}

Я счелъ нужнымъ остановиться на этомъ чисто филологическомъ вопросѣ потому, что положеніе проф. Соболевскаго, будь оно дѣйстви­тельно доказано, могло бы послужить обратнымъ доказательствомъ для гипотезы о запустѣніи Кіевской земли, разрѣженіи населенія и т. п. Перейдемъ теперь къ историческимъ фактамъ. Относительно запустѣнія Кіевщины въ Батыево нашествіе современныя лѣтописи не даютъ пикакихъ извѣстій или даже намековъ. Изъ Волынской лѣ­тописи мы узнаемъ только, что послѣ взятія Кіева Батый, узнавъ объ отсутствіи Даніила, направился далѣе на западъ, на Колодя- женъ, Каменецъ, Изяславль •)• Если проф. Соболевскій находитъ возможнымъ утверждать, что Батыева орда „разорила всѣ города Кіевской области, такъ что нѣкоторые изъ нихъ, главнымъ образомъ въ южной ея части, послѣ Батыя или совсѣмъ, или долго не возоб­новлялись" ^{[1326] [1327]),—это, конечно, его дѣло.}

Въ подвержденіе мнѣнія о запустѣніи Кіевщины ссылаются на свидѣтельства Плано Карпини и сказанія о мученической кончинѣ св. князя Михаила. Первый, разсказывая о своемъ путешествіи отъ Василька Романовича въ Даниловъ и оттуда въ Кіевъ, говоритъ, что путешественники постоянно опасались набѣговъ литовцевъ, особенно нападавшихъ на тѣ мѣста, по которымъ путешественники ѣхали, русскихъ же они не боялись, благодаря проводнику, „къ тому же большая часть (maxima pars) ихъ была побита или уведена въ плѣнъ татарами" ^[1328]). Но очевидно, что эти слова (они поставлены предъ при­бытіемъ путешественника изъ Владиміра въ Даниловъ—городъ, на­ходившійся гдѣ-то въ центрѣ Волыни) относятся собственно къ Во­лыни, на которую дѣлали нападенія литовцы, или, по самой крайней мѣрѣ, могутъ быть относимы къ Кіевской землѣ никакъ не болѣе, какъ и къ Волынской ^[1329]).

Въ сказаніи о св. Михаилѣ описывается состояніе Руси во время монгольскаго нашествія; свидѣтельство его, что жители, затворив­шіеся въ городахъ, погибли, а изъ тѣхъ, которые спасались по раз­нымъ трущобамъ, „мало тѣхъ остася", а третьи, что бѣжали въ даль- ніяс травы, по минованіи опасности возвратились ^[1330])—это свидѣтельство относятъ спеціально къ Кіевской землѣ п въ немъ усматриваютъ повое доказательство кіевскаго запустѣнія. Но во-первыхъ, въ житіи идетъ рѣчь не о Кіевщинѣ, а вообще о „землѣ крестьянской"; во вторыхъ—нужно замѣтить, что свидѣтельство это вообще не имѣетъ большой цѣны; все житіе это, древнее въ своей основѣ, и, несомнѣнно, точное относительно самаго факта мученичества св. Михаила ¹), на­писано однако съ большою дозою риторики; авторъ или не имѣлъ обстоятельныхъ свѣдѣній о событіяхъ, предшествовавшихъ кончинѣ св. Михаила или не желалъ останавливаться на нихъ: онъ. напри­мѣръ, не останавливается на странствованіяхъ Михаила, не объ­ясняетъ, какъ онъ очутился въ Черниговѣ потомъ и проч., и пред­почитаетъ обходиться общими фразами. Что авторъ сказанія былъ кіевлянинъ, на это никакихъ указаній нѣтъ, напротивъ—въ авторѣ съ гораздо большею вѣроятностію, судя по общему тону сказанія, нужно видѣть сѣвернаго книжника, и слѣдовательно никакъ нельзя поручиться, что картина всеобщаго бѣгства и истребленія списана непремѣнно съ Кіевской земли, а не написана безотносительно къ опредѣленной мѣстности; что авторы житій обыкновенно мало забо­тились о точности въ изображеніи условій времени и мѣста, въ ко­торыхъ проходила жизнь того или другого святого—фактъ слишкомъ извѣстный ²).

Такимъ образомъ эти два источника не даютъ твердыхъ, осно­вательныхъ данныхъ для сужденій о судьбѣ Кіевской земли. Но если бы даже, оставивъ въ сторонѣ все вышесказанное о качествѣ и зна­ченіи сообщаемыхъ ими извѣстій, принять эти послѣднія и пріурочить къ Кіевской землѣ,—все-таки и съ помощью ихъ обратить Кіевщину въ пустыню трудно. Первое извѣстіе, если его распространить и на Кіевскую землю, будетъ говорить, что послѣдняя, какъ и Волынь, подверглась разоренію и лишилась большей части (maxima pars) населенія; второе, если опять-таки пріурочить его къ Кіевщинѣ, со­общитъ намъ, что часть жителей, затворившаяся въ городахъ, была истреблена ’), а тѣ, которые укрывались въ разныхъ трущобахъ или бѣжали въ дальнія страны—тѣ спаслись, одни цѣликомъ, другіе— отчасти, и по минованіи опасности возвращались „на свои земли". Изъ этихъ извѣстій нельзя вывести какого-нибудь такого особеннаго запустѣнія, которое бы выдѣляло Кіевщину изъ ряда остальныхъ зе­мель; такъ же населеніе избивалось и разбѣгалось и въ сѣверо-во­сточныхъ областяхъ, при томъ неоднократно, и па Волыни, и если тѣмъ не менѣе мы вслѣдъ за тѣмъ впдпмъ эти страны населенными, города возстановленными, жизнь—вернувшеюся въ прежнее русло, то почему во всемъ этомъ мы должны отказать Кіевщинѣ? Проф. Собо­левскій говоритъ: „во всякомъ случаѣ Кіевщина была разорена го­раздо болѣе, чѣмъ земли Рязанская и Ростовская. Многочисленные лѣса этихъ послѣднихъ, разбросанность поселеній, безъ сомнѣнія, способствовала тому, что татары не оказались въ состояніи истребить или увести въ плѣнъ большей части жителей; вслѣдствіе чего, тот­часъ по уходѣ татаръ, мы видимъ въ Ростовскомъ удѣлѣ такую жизнь, какой и много времени послѣ не было въ Кіевѣ" ²). Но въ Кіевской

„обличити прелесть его, ею же летить кристьяны" (с. 418 у м. Макарія, ср. Ключев­скаго ор. с. с. 147), что татары предлагали боярину Ѳеодору за отступничество княже­ніе Михаила (с. 420). Невѣроятно указаніе, что еще до возвращенія св. Михаила жители были переписаны. Даже подробность о жителяхъ, укрывавшихся въ горахъ, пещерахъ и пропастяхъ, быть можетъ, навѣяна не дѣйствительною жизнью, а какимъ нибудь тек­стомъ, въ родѣ Евр. 11, 38: „въ пустыняхъ скитающеся и въ горахъ и въ вертепахъ и въ пропастехъ земныхъ".

¹⁾ Максимовичъ (О мнимомъ запустѣніи с. 133) полагаетъ, что это извѣстіе отно­сится преимущественно къ городскому населенію.

-) Къ вопросу и пр. с. 285.

землѣ также не было недостатка въ лѣсахъ, какъ о томъ было гово­рено въ своемъ мѣстѣ, въ частности—и на Полянской территоріи было довольно и лѣсовъ, и пещеръ, и всякихъ трущобъ, а населеніе въ тѣ времена съ большою легкостію передвигалось на значительныя пространства (вспомнимъ хотя бы жителей Юрьева, которые, улучивъ удобный моментъ, поголовно перебѣжали къ Кіеву въ 1095 г., спа­саясь отъ половцевъ) ¹)∙ Нашествіе Батыя произошло не внезапно какъ-нибудь, до кіевлянъ задолго доходили слухи о всѣхъ ужасахъ этого нашествія, объ азбіеніи городскаго населенія; осадѣ Кіева пред­шествовали переговоры съ татарами, слѣдовательно населеніе даже и южныхъ, менѣе защищенныхъ мѣстностей имѣло возможность забла­говременно удалиться въ недоступныя мѣста, бѣжать даже въ сосѣд­нія земли (вспомнимъ бѣгство русскаго населенія въ Венгрію)^[1331]), съ тѣмъ чтобы снова возвратиться, когда пройдетъ гроза, на свои пе­пелища. Если бы у мѣстнаго населенія пе было этого тяготѣнія къ своей родинѣ, къ насиженнымъ мѣстамъ, этой устойчивости, удивля­ющей историка ^{[1332] [1333]), наконецъ этой привычки къ періодическимъ опу­стошеніямъ, созданной исторіей земли, то, конечно, Кіевская земля еще до монгольскаго нашествія, на глазахъ исторіи, нѣсколько разъ обратилась бы въ пустыню. Обозрѣвая исторію ея на протяженіи двухъ предшествующихъ столѣтій, мы видѣли, какою тревожною жизнью жила она, какимъ невзгодамъ подвергалась; эти невзгоды, конечно, отражались на ея благосостояніи, тормозили экономическое развитіе, успѣхи торговли, уменьшали естественный приростъ насе­ленія, заставляли, быть можетъ, нѣкоторый процентъ его выселяться въ болѣе спокойныя страны, но чрезвычайнаго, рѣшительнаго вліянія на состояніе страны, на разрѣженіе, обѣднѣніе населенія не имѣли. Иноземная торговля, особенно чувствительная къ подобнаго рода передрягамъ, не прекращалась, какъ мы видѣли выше, вплоть до са­маго монгольскаго нашествія. А что не произошло запустѣнія страны, это можетъ показать извѣстіе Суздальской лѣтописи, что по народной молвѣ, положимъ, значительно и преувеличенной, въ Калкской битвѣ „Кыянъ одинѣхъ изгибло 10 тысячъ" [1334]). Почему же монгольское на­шествіе произвело бы на это стойкое, выросшее въ грозѣ, во всякихъ передрягахъ населеніе такое сильное дѣйствіе, такой паническій страхъ, заставило его развѣяться, между тѣмъ какъ не развѣялось не­привычное къ подобнымъ погромамъ населеніе сѣверо-восточныхъ областей? Прибавимъ еще, что въ Кіевской землѣ произошло то, чего не было на сѣверо-востокѣ, именно, что нѣкоторыя области добро­вольно подчинились татарамъ, стали къ нимъ въ непосредственную зависимость и были пощажены; это ясно засвидѣтельствовано отно­сительно южной и западной части земли, но можетъ и даже должно быть предположено, какъ мы постараемся доказать ниже, и относи­тельно восточной ея части.}

Если предположить, что Кіевская земля во время монгольскаго нашествія ii въ послѣдующее господство татаръ запустѣла, то какимъ бы образомъ она могла быть заселена? Какъ мы можемъ предполо­жить сюда переселеніе народныхъ массъ изъ сосѣднихъ земель, разъ признаемъ, что до водворенія литовской власти условія жизни здѣсь были невыносимы до крайности, заставили туземцевъ выселиться чуть не поголовно? Между тѣмъ въ XV в., предъ страшнымъ наше­ствіемъ Менгли-Гирея (1482 г.) Кіевщина была достаточно населена, это можно констатировать. Предположить, что это населеніе состави­лось изъ прихожихъ людей за время литовскаго управленія, трудно: татарская гроза продолжалась и послѣ водворенія литовской власти; Погодинъ, Соболевскій приводятъ сюда колонистовъ съ запада, но если при этомъ имѣютъ въ виду позднѣйшее движеніе малорусскаго населенія на востокъ, то упускаютъ изъ виду, что это передвиженіе было вынуждено угвержденіемъ помѣщичьей власти и повинностей, чего мы не имѣемъ никакого права предполагать на Волыни ни въ XIV, ни въ XV в. До конца XVI в. мы не имѣемъ никакихъ ука­заній на движеніе народныхъ массъ въ Украину; волынскіе помѣщики середины XVI в. жалуются, напротивъ, что крестьяне ихъ бѣгаютъ въ Польшу ^[1335]); изслѣдованія прозвищъ кіевскаго населенія, произве­денныя проф. В. Б. Антоновичемъ и М. Ф. Владимірскимъ-Будано- вымъ по даннымъ половины XVI в., обнаружили весьма небольшое Количество колонистовъ изъ западно-русскихъ земель, больше было ихъ изъ Сѣверщины и Бѣлоруссіи ^[1336])_j а что бѣлорусская стихія не имѣла преобладанія надъ туземнымъ элементомъ, за это можетъ по­ручиться украинское нарѣчіе, чуждое бѣлорусскаго вліянія. Итакъ необходимо предположить въ Кіевщинѣ, въ частности въ землѣ по­лянъ, существованіе значительнаго туземнаго ядра, пережившаго и нашествіе Батыя, и послѣдующія передряги, отодвигавшагося въ сѣ­верную полосу, въ лѣса, въ тяжелыя годины и возвращавшагося на югъ по минованіи ихъ, ядра, въ которое постепенно подмѣшивались пришлые элементы, но которое никогда не мѣняло радикально своего состава, не замѣщалось пришлою стихіею ^[1337]). Любопытно, что по на­блюденію филологовъ, непосредственно къ сѣверу отъ Кіева въ мѣст­номъ нарѣчіи замѣчаются типическія особенности древнѣйшей эпохи малорусскаго языка^[1338])—очевидно, мѣстное населеніе держалось здѣсь очень устойчиво.

Остается сказать еще объ одномъ обстоятельствѣ—объ отсут­ствіи свѣдѣній о Кіевской землѣ за вторую половину XIII в. и почти весь XIV в. Въ сущности это обстоятельство послужило тою. болѣе психологическою, причиною, которая повела къ созданію вышепри­веденныхъ гипотезъ о запустѣніи Кіевщины: нѣтъ извѣстій, значитъ и не было ничего, страна была совершенно разорена, запустѣла и т. д. Но это обстоятельство обусловлено совсѣмъ иными причинами. Во-первыхъ, для Кіевской земли за это время мы не имѣемъ мѣстной лѣтописи (нѣкоторые намеки на существованіе ея появляются только со 2-й пол. XIV в. въ южнорусскомъ т. н. Густинскомъ сводѣ); обстоятельство это очень важно: много ли мы знаемъ, напримѣръ, о Полоцкой землѣ за XIII в., хотя она, конечно, не запустѣла и не пришла въ конечный упадокъ? Другая причина—это упадокъ поли­тической роли Кіевщины. По мѣрѣ того какъ политическій центръ Южной Pycn передвигается въ государство Галицко-Волынское, а политическимъ центромъ сѣверо-востока становится Владиміръ, зна­ченіе Кіевской земли, потерявшей свой престижъ, раздробленной на удѣлы, слабой вслѣдствіе отсутствія солидарности между княземъ и земствомъ, все падаетъ, и извѣстій о ней въ чужихъ лѣтописяхъ дѣ­лается все меньше и меньше. Уже для первой половины XIII в. мы имѣемъ такъ мало извѣстій, что едва можемъ составить каталогъ кіевскихъ князей за это время. Захуданіе Кіева, продолжающееся и впредь crescendo, само по себѣ служило бы достаточнымъ объясне­ніемъ молчанія о Кіевѣ лѣтописей юго-западныхъ и сѣверо-восточ­ныхъ, тѣмъ болѣе, что монгольское нашествіе разорвало и ту не­большую связь между сѣверо-востокомъ и юго-западомъ, какая суще­ствовала до него, и сузило политику какъ галицкихъ, такъ и Влади­мірскихъ князей, толкнувъ первыхъ на западъ, а вторыхъ на сѣверъ и востокъ. Но этого мало; если принять, что послѣ монгольскаго нашествія прекратилась и династическая связь Кіевщины съ Гали­чемъ и Владиміромъ, что здѣсь вовсе прекратилась княжеская власть, прекратился тотъ государственный строй, который сближалъ ее и съ сѣверо-восточными и съ юго-западными княжествами (что я поста­раюсь доказать сейчасъ)—жизнь раздробленныхъ автономныхъ общинъ, не имѣвшихъ княжескихъ усобицъ, не производившихъ походовъ на сосѣднія земли, не вступавшихъ въ брачныя связи съ сосѣдними го­сударями, жизнь чуждая и враждебная современнымъ княжеско-госу­дарственнымъ понятіямъ какой матеріалъ могла доставить сосѣднимъ лѣтописцамъ? И они, дѣйствительно, только случайно, мелькомъ, об­ронили о ней нѣсколько словъ.

Этою же причиною обусловливается переселеніе митрополитовъ изъ Кіева—обстоятельство, которое поставляется въ связь съ теоріями о запустѣніи Кіевщины и, въ свою очередь, служитъ для нихъ дока­зательствомъ. Іерархи привыкли къ союзу и общенію съ носителями центральной государственной власти и потому естественно тяготѣли къ государственнымъ центрамъ, къ Владиміру, Москвѣ, къ Вильну, а Кіев­щина, хотя бы и благоденствовала, сначала лишена была вовсе этой власти, а позже, хотя и была объединена и снабжена княжескою

властью,—въ политическомъ отношеніи все же оставалась однимъ ивъ второстепенныхъ княжествъ ¹).

Такимъ, по крайнему моему разумѣнію, представляется вопросъ о татарскомъ нашествіи. Я не могу признать за монгольскимъ на­шествіемъ рѣшительнаго, фатальнаго значенія для состоянія страны,— я за то, какъ упоминалъ выше, придаю ему большое значеніе въ другомъ отношеніи—въ отношеніи перестройки политико-обществен­ныхъ отношеній. Къ этому вопросу я и перехожу теперь.

Мы остановились въ изложеніи событій на томъ моментѣ, когда Кіевъ перешелъ по повелѣнію Батыя во власть Ярослава Всеволодо­вича. Какъ было упомянуто, мы находимъ здѣсь его намѣстника, но самъ Ярославъ, вѣроятно, не пріѣзжалъ сюда болѣе, занятый устрой­ствомъ разоренныхъ сѣверно-восточныхъ волостей. Скоро впрочемъ онъ скончался „нужною смертью* во время путешествія въ Монголію (30 сентября 1246 г.)^{[1339] [1340]).}

На главномъ столѣ, во Владимірѣ, сѣлъ его братъ Святославъ, раздавъ своимъ племянникамъ города, „яко же бѣ отець имъ урядилъ Ярославъ* ^[1341]). Самъ онъ не поѣхалъ на утвержденіе въ Орду, вмѣсто того туда отправился сынъ покойнаго Ярослава—Андрей, и за нимъ старшій братъ— Александръ; отъ Батыя они отправились затѣмъ «ъ Монголію. Между тѣмъ во время ихъ путешествія Святославъ былъ согнанъ со стола однимъ изъ младшихъ Ярославичей, Михаиломъ, который затѣмъ погибъ въ войнѣ съ Литвою; въ связи ли съ этимъ переворотомъ, или независимо отъ того. Александръ и Андрей полу­чили старшинство помимо дядей и зимою 1249 г. явились изъ Орды: Александру „приказаша Кыевъ и всю Русьскую землю*, а Андрею— Владимірскую волость, „по завѣту отца ихъ* прибавляетъ сводъ Та­тищева ^[1342]). Кто въ промежутокъ 1246—1249 г. считался кіевскимъ княземъ, лѣтописи Hfc говорятъ; осенью 1245 года, когда чрезъ Кіевъ проѣзжалъ Даніилъ, здѣсь сидѣлъ, въ качествѣ намѣстника Ярослава, упомянутый уже Дмитро Ейковичъ; что было затѣмъ въ Кіевѣ, мы не знаемъ ^l). Плано Карпини, проѣзжавшій въ 1246 и 1247 г., упо­минаетъ о кіевскомъ тысяцкомъ, котораго онъ называетъ Монгро- томъ ^{[1343] [1344] [1345]); нѣкоторые видятъ въ этомъ искаженіе имени Дмитра 2). До­вольно вѣроятно предположеніе, что Кіевъ былъ назначенъ Але­ксандру въ удѣлъ еще отцемъ его [1346]), и въ такомъ случаѣ тамъ могъ, дѣйствительно, и по смерти Ярослава сидѣть тотъ же Дмитро[1347] [1348]). Самъ Александръ, вернувшись изъ Орды, не сѣлъ въ Кіевѣ, а отправился въ Новгородъ; Татищевскій сводъ разсказываетъ, что оттуда онъ со­бирался отправиться въ Кіевъ, но новгородцы отговорили его—„та­таръ ради“ β).}

Вышеуказанное распредѣленіе волостей, по которому Владимір­скій столъ достался младшему брату, а кіевскій—старшему, для того времени было уже анахронизмомъ; Владимірская волость была не­сравненно выгоднѣе, и Александръ, какъ видно, былъ огорченъ та­кимъ дѣлежомъ. IIo извѣстію того же Татищевскаго свода, довольно вѣроятному, Александръ жаловался хану на несправедливый дѣлежъ и взводилъ на брата разныя обвиненія. Какъ бы то ни было, въ 1252 г. Андрей былъ выгнанъ татарскимъ войскомъ изъ своихъ вла­дѣній, „старѣйпіиньство во всей братьи^u получилъ Александръ и сѣлъ во Владимірѣ ^[1349]).

Какъ распорядились съ Кіевомъ? Относительно этого молчитъ H Суздальская лѣтопись, п сѣверно-русскіе своды. Имѣя въ виду преж­нее распоряженіе хана, можно, пожалуй, заключить, что Кіевъ съ „Русскою землею" по прежнему оставался во владѣніи Александра. Дѣйствительно, южнорусскій сводъ, т. н. Густынская лѣтопись, подъ 1252 г. сообщаетъ, что Александръ выпросилъ себѣ „княженіе надъ всею Рускою и Московскою землею и надъ всѣми князи", а упоминая о смерти Александра, называетъ его княземъ „московскимъ п кіев­скимъ". „Кіевскимъ" титулуетъ она и преемника его—Ярослава Яро­славича ^,). Эти извѣстія южнорусскаго свода пользуются довѣріемъ въ наукѣ^s). Между тѣмъ въ сѣверныхъ источникахъ за все это и послѣдующее время нѣтъ никакихъ указаній, чтобы въ Кіевѣ сидѣлъ какой-либо изъ сѣверныхъ князей. Такое яко бы пренебре­женіе сѣверныхъ князей нѣкоторые ученые не прочь объяснить со­вершеннымъ разореніемъ и запустѣніемъ Кіевской земли, не пред­ставлявшей поэтому ничего привлекательнаго для сѣверныхъ князей ³). Но то любопытно, что сѣверные источники не только не упоминаютъ о томъ, чтобы въ Кіевѣ сидѣлъ кто-либо изъ сѣверныхъ князей,— они не даютъ за все время Александра и Ярослава (f 1272 г.) и за послѣдующій періодъ рѣшительно никакихъ указаній на какую-либо зависимость Кіева отъ нихъ—не упоминается ни о посылкѣ намѣст­никовъ, ни о какихъ-либо сношеніяхъ съ Кіевомъ. Такое упорное молчаніе источниковъ, которые въ общемъ довольно подробно изла­гаютъ относящееся къ сѣвернымъ князьямъ, едва ли только случай­ность; оно дѣлаетъ сомнительнымъ самый фактъ зависимости Кіева отъ сѣверныхъ князей. Что касается до упомянутыхъ свидѣтельствъ южнорусскаго свода, то ихъ легко объяснить домысломъ составителя; найдя извѣстіе о подчиненіи Кіева Александру, онъ предположилъ, что и въ послѣдующее время Кіевъ оставался за нимъ, а затѣмъ перешелъ къ его преемнику. Впрочемъ говоря о вокняженіи Яро­слава Ярославича, составитель свода не упоминаетъ о Кіевѣ: „сѣде по немъ (Александрѣ) на княженіи Московскомъ Ярославъ Яросла- ввчъ" ¹), и только говоря о кончинѣ, называетъ его „литовскимъ и кіевскимъ"; „кіевскій", можетъ быть, такая же обмолвка, какч> и „литовскій" (какъ ниже подъ 1505 г.: „паки начатъ въ Кіевѣ княжити Іоанъ Даниловичъ Калита")^{[1350] [1351]), потому что въ сѣверныхъ сводахъ Ярославъ называется „княземъ Владимірскимъ и новгородскимъ", равно какъ и Василій Ярославичъ (такъ названъ послѣдній и въ Густынской)[1352]), а для этого періода Густынская лѣтопись не имѣла иныхъ русскихъ источниковъ кромѣ Волынской лѣтописи и сѣвер­ныхъ сводовъ. Противъ принадлежности Кіева великимъ князьямъ Владимірскимъ можно высказать еще одно соображеніе. Въ пятидеся­тыхъ годахъ XIII в. Даніилъ начинаетъ наступательную борьбу про­тивъ татаръ и подчиняетъ себѣ зависѣвшія непосредственно отъ нихъ общины въ раіонѣ Случи и Тетерева; онъ задумываетъ походъ на Звягель, также непосредственно зависѣвшій отъ татаръ, и Кіевъ; по­слѣднее намѣреніе не состоялось, походъ Даніила ограничился лишь разореніемъ Звягля, но для насъ важно то, что Даніилъ имѣлъ на­мѣреніе итти на Кіевъ [1353]). Спрашивается, если бы Кіевъ въ это время фактически принадлежалъ в. князю Владимірскому, неужели Даніилъ задумалъ бы напасть на Кіевъ и нажить въ своей борьбѣ съ тата­рами еще одного такого врага, какъ Александръ Невскій [1354])?}

Кіевщина не принадлежала и галицко-волынскимъ князьямъ; извѣстія мѣстной лѣтописи обнаруживаютъ это ясно, хотя принад­лежность Кіевщины къ государству Даніила защищаютъ такіе авто­ритетные ученые, какъ проф. Шараневичъ и Владимірскій-Будановъ °).

Въ 40-хъ годахъ XIlI в. Кіевъ находился во владѣніи (дѣйствитель­номъ или номинальномъ) Ярослава; не принадлежалъ онъ Даніилу и въ 50-хъ г., потому что въ это время Даніилъ замышляетъ свой вышеупомянутый походъ на Кіевъ; никакихъ указаній на то, чтобы Кіевъ въ этотъ промежутокъ принадлежалъ Даніилу и былъ отнятъ, какъ полагаютъ, Куремсой, мы не имѣемъ ’). Задуманный Даніиломъ походъ на Кіевъ не состоялся, Даніилъ вернулся, о новыхъ походахъ мы ничего не знаемъ, да и немыслимы они были въ тоговременныхъ обстоятельствахъ; молчаніе столь обстоятельнаго памятника, какъ со­временная Волынская лѣтопись, служитъ весьма сильнымъ доказа­тельствомъ противъ мнѣній о принадлежности Кіева галицко-волын- скимъ князьямъ²). Правда, Стрыйковскій утверждаетъ, что и послѣ монгольскаго нашествія Кіевъ принадлежалъ Даніилу, а потомъ Льву Даниловичу; у него и коронація Даніила происходитъ сначала въ Кіевѣ, а потомъ уже въ Дрогичинѣ³); но сопоставленіе несомнѣн­ныхъ историческихъ данныхъ заставляетъ видѣть въ этихъ утвержде­ніяхъ лишь неудачный домыслъ компилятора.

Итакъ, на основаніи всего вышесказаннаго, думаю, можно за­ключить, что во второй половинѣ XIII в. Кіевщина не принадлежала ни сѣвернымъ, ни галицко-волынскимъ кпязьямъ. На основаніи со­временныхъ лѣтописныхъ данныхъ приходится, съ значительною вѣ­роятностью, заключить, что въ Кіевской землѣ не было вовсе князей во второй половинѣ XIIl в.⁴). Въ Волынской лѣтописи упоминается рядъ татарскихъ походовъ съ участьемъ южнорусскихъ князей, и при этомъ ни разу не упоминаются князья кіевскіе ¹); интересны въ этомъ отношеніи: походъ на Литву, записанный подъ 1274 г., и походъ на ляховъ—подъ 1283 г.; въ первомъ случаѣ разсказывается, что ханъ въ помощь Льву Даниловичу „да рать, Ягурчина с ними воеводу, и Заднѣпрескыи князи всѣ да ему в помочь, Романа Дьбряньского и сыномь Олгомъ, и Глѣба князя Смоленьского, иныихъ князий много: тогда бо бяху вси князи в воли в Татарьской"^{[1355] [1356]). Если были князья въ Кіевщинѣ въ это время, то они должны были принять участье въ походѣ, а если бы они участвовали, то едва ли лѣтописецъ не упо­мянулъ бы ихъ; онъ могъ игнорировать или незнать „иныхъ" мел­кихъ князей Черниговской или Смоленской земли, но сосѣдней— Кіевской, вѣрно, упомянулъ бы. Еще яснѣе это въ разсказѣ о походѣ на ляховъ: „Телебуга же посла ко Заднѣпрѣйскимъ княземъ и ко Волыньскимь, ко Лвови и ко Мьстиславу и к Володимѣру, веля имъ пойти с собою на войну; тогда ясе бяху вси князи в неволѣ Татарь- ской" [1357])—очевидно, между Волынью, границею которой въ это время съ востока была, повидимому, Горынь [1358]), и Днѣпромъ не было князей; лѣтописецъ какъ бы подчеркиваетъ, что всѣ князья были въ татар­ской неволѣ, всѣ должны были участвовать въ походѣ. Нѣтъ ника­кихъ намековъ на существованіе князей въ Кіевской землѣ и въ сѣверныхъ источникахъ; въ одномъ случаѣ, кажется, непремѣнно должно бы ожидать упоминанія о кіевскомъ князѣ, если бы онъ существовалъ, именно въ знаменитомъ извѣстіи 1299 или 1300 г.: „того же лѣта митрополитъ Максимъ, не терпя татарьского насилья, оставя мвтрополыо и збѣжа ис Киева, и весь Киевъ розбѣжалъся; а митрополитъ иде ко Бряньску, и оттолѣ иде в Суждальскую землю, и со всѣмъ своимъ житьемъ" [1359]); о князѣ ни слова, и молчаніе это, по моему, многозначительно.}

Въ Волынской лѣтописи, правда, упоминается подъ 1289 г. Юрій князь поросскій, котораго князь Мстиславъ Даниловичъ послалъ „воз­водить Татаръ на сыновця своего" и который „служаше Мьстиславу, а первое служилъ Володимиру" (Васильковичу) ^l); но то былъ, по всей вѣроятности, служилый князь ^{[1360] [1361] [1362] [1363]), который носилъ только титулъ поросскаго, или, быть можетъ, владѣлъ какимъ-нибудь помѣстьемъ на Поросьи: объ этой области еще съ большимъ вѣроятіемъ, какъ уви­димъ ниже, чѣмъ о другихъ удѣлахъ Кіевщины, можно предполагать, что тамъ князей не было. Было еще высказано въ ученой литера­турѣ мнѣніе, что во второй половинѣ XIII в. въ Кіевской землѣ княжили мелкіе князья изъ дома черниговскихъ Ольговичей; это мнѣ­ніе основывается на именахъ князей въ т. н. Сѣверскомъ синодикѣ, гдѣ между прочимъ записаны: „Іоаннъ Володимеръ Кіевскій и Андрей Вруцкій" Но время княженія этихъ князей опредѣлить весьма трудно, и къ XIV вѣку ихъ отнести можно еще удобнѣе, чѣмъ къ XIII, такъ что и это обстоятельство не можетъ служить къ опроверженію изложеннаго мнѣнія объ отсутствіи князей въ Кіевщинѣ во второй половинѣ XIII в.}

Эти соображенія объ отсутствіи князей въ Кіевской землѣ прі­обрѣтаютъ, мнѣ кажется, еще болѣе вѣроятія, если сопоставить ихъ съ другими, несомнѣнными извѣстіями источниковъ. Татарское завое­ваніе частью выдвинуло, частью поддержало въ Южной Руси чрезвы­чайно интересное явленіе; въ то время какъ остальная Русь, устами лѣтописцевъ, плачется на татарское иго, населеніе украинныхъ об­ластей задумало воспользоваться имъ для того, чтобы освободиться отъ дружиннаго строя, отъ княжеской централизаціи и въ непосред­ственной зависимости отъ татаръ возстановить первоначальный строй мелкихъ автономныхъ общинъ (поскольку оставляло мѣста для такой общинной автономіи татарское верховенство). Явленіе это обнару­живается непосредственно за монгольскимъ нашествіемъ и замѣчается затѣмъ на значительномъ пространствѣ; въ дѣйствительности оно, быть можетъ, приняло гораздо болѣе обширные размѣры, но къ со­жалѣнію наши свѣдѣнія о немъ весьма скудны.

Несомнѣнно, уже въ первое движеніе татаръ чрезъ правобереж­ную Русь (1240 г.), или, быть можетъ, и до него, вошли въ сношенія съ татарами и покорились имъ болоховскіе князья—еще до возвращенія Батыя изъ Венгріи (по Волынской лѣтописи—въ 1241 г.) мы видимъ ихъ въ подчиненіи у татаръ ¹). Свѣдѣній о Болоховской землѣ вообще у насъ очень мало; какъ было указано въ своемъ мѣстѣ, ее съ наи­большею вѣроятностью помѣщаютъ, вслѣдъ за Н. П. Дашкевичемъ, въ верхнемъ теченіи Буга, до поворота его на югъ. и на верховьяхъ Случи и Тетерева ¹), такъ что она захватываетъ собою юго-западный край старой Кіевской земли. До XIII в. она ничѣмъ не заявляетъ себя и не выдается въ ряду другихъ кіевскихъ областей. Подъ 1231г. въ Волынской лѣтописи впервые выступаетъ группа болоховскихъ князей, съ очень опредѣленной политической физіономіей: это ярые поборники областной самостоятельности, противники централистиче­скаго государственнаго строя. Главными представителями государ­ственной идеи въ Южной Руси въ то время были Романовичи, п болоховскіе князья противодѣйствуютъ имъ всѣми силами, являются дѣятельными союзниками всѣхъ ихъ враговъ. Неизвѣстно, кто такіе были эти болоховскіе князья—были ли то представители общинъ, BO- княжившіеся бояре, мелкіе князья Рюриковичи, или даже потомки древнѣйшихъ туземныхъ князей; первое/изъ этихъ предположеній ка­жется мнѣ наиболѣе вѣроятнымъ ^{[1364] [1365]). Любопытны и весьма вѣроятны нѣкоторыя сближенія этихъ князей съ подольскими атаманами XIV в. и волошскими „князьями"—представителями сельскихъ общинъ [1366]). Несомнѣнно во всякомъ случаѣ, что князья эти стояли въ тѣсной связи и солидарности съ населеніемъ и являлись выразителями его вожделѣній. Подчиненіе болоховцевъ татарамъ не было мѣрою одной княжьей политики, но дѣломъ всего населенія [1367] [1368]), оно стояло въ связи со всею предшествующей политикою Болоховской земли: признавъ надъ собою власть татаръ, не грозившую никакими перемѣнами ихъ излюбленному общественному строю, болоховцы тѣмъ надѣялись спасти свою общинную автономію и пріобрѣсть защитниковъ противъ при­тязаній Даніила. И дѣйствительно, заручившись покровительствомъ татаръ, они не медля возобновляютъ прежнюю борьбу съ Даніиломъ, поддерживая Ростислава Михайловича 1)∙}

Неизвѣстно, одновременно или позже въ такую же зависимость отъ татаръ пришло населеніе территоріи, лежавшей къ сѣверу отъ Болоховской земли; хотя о подчиненіи его татарамъ мы узнаемъ только въ 50-хъ годахъ (ХШ в.), но подчиненіе это могло состояться' и раньше, даже въ 1240 г. Правда, мы знаемъ, что нѣкоторые города, лежавшіе въ этой полосѣ, какъ Колодяженъ и Каменецъ, сопротив­лялись тогда татарамъ, но отсюда нельзя еще выводить какого-либо заключенія о всемъ населеніи: въ городахъ могли стоять гарнизоны Даніила, среди населенія могло не быть единства въ рѣшеніяхъ. Быть можетъ, то обстоятельство, что Волынская лѣтопись, разсказывая о возвращеніи татаръ изъ Венгріи, говоритъ только о разореніи сѣвер­ной Волыни, и затѣмъ ни о какихъ разореніяхъ не упоминаетъ, тѣмъ именно и объясняется, что далѣе, за Горынью, татары вступили въ среду населенія, добровольно покорившагося имъ. Въ 50-хъ гг. та­тарамъ непосредственно подчинены были болоховцы, жители Побожья, городовъ, стоящихъ по Тетереву, Звягля—на Случи, и отдѣльныхъ мѣстностей, которыя съ большою вѣроятностью, соображая обстоя­тельства похода на нихъ Шварна, можно помѣщать также въ бассейнѣ Случи и далѣе къ востоку—до Тетерева: это Городокъ и Сѣмоць, бѣлобережцы и чернятинцы^{[1369] [1370]). То были уже, какъ видно, общины чистаго типа, даже безъ такихъ князей, какихъ мы видѣли у боло- ховцевъ ')• Лѣтопись не говоритъ намъ, составляли ли онѣ какую- нибудь федерацію между собою, или не имѣли другой связи, кромѣ общности интересовъ и условій быта; судя по тому, что войска Да­ніила борются порознь съ отдѣльными общинами, послѣднее кажется болѣе вѣроятнымъ. Подчиненіе ихъ татарамъ было, конечно, добро­вольное, и цѣлью было пріобрѣтеніе общинной автономіи; общины вовсе не имѣютъ желанія возвратиться въ подчиненіе Даніилу, согла­шаются лучше терпѣть опустошеніе; покорность ихъ князьямъ Галиц­кимъ—притворная; такъ жители Звягля, подъ давленіемъ силы, при­няли отъ Шварна княжескаго тіуна въ знакъ покорности, но „не вдаша ему тивунити", за что впрочемъ и поплатились жестоко: Да­ніилъ сжегъ ихъ городъ, а жители были подѣлены между участни­ками похода и разведены 2).}

Итакъ мы видимъ, что западная часть Кіевской земли въ 50-хъ годахъ состояла сплошь, по всей вѣроятности, изъ отдѣльныхъ не­зависимыхъ общинъ, безъ князей, въ непосредственномъ подчиненіи татарамъ. Лѣтописецъ въ вышеприведенномъ эпизодѣ перечисляетъ только мѣстности, которыя Даніилу удалось подчинить себѣ, что было къ востоку отъ Тетерева и къ сѣверу отъ Звягля, онъ не говоритъ, но, конечно, это молчаніе нельзя понимать въ томъ смыслѣ, что ука­занными предѣлами вышеописанный политическій строй ограничи­вался; напротивъ, говоря, что Даніилъ замышлялъ походъ на непо­корный Звягель, „оттуда и къ Киеву", лѣтописецъ какъ бы наме­каетъ, что и Кіевъ находился въ подобныхъ же политическихъ усло­віяхъ. Относительно южной части Кіевской земли мы имѣемъ болѣе опредѣленныя указанія: Плано Карпини, проѣзжавшій здѣсь въ 1246 г., говоритъ, что Каневъ (villa Canouae) находился въ непосредственной зависимости отъ татаръ ¹)∙ Нельзя думать, чтобы здѣшніе города только были заняты, какъ наблюдательные пункты: въ нихъ не было татар­скаго гарнизона, и начальники были въ нихъ, несомнѣнно, русскіе ^{[1371] [1372]); путешественникъ ясно отличаетъ эти пункты отъ первой татарской заставы (custodia), которая, по его словамъ, находилась въ шести дняхъ пути отъ Кіева, гдѣ-то, слѣдовательно, къ югу отъ Тясмина. Надо полагать, что все Поросье находилось въ непосредственномъ подчиненіи татарамъ и не имѣло князей; неизвѣстно, кому здѣсь при­надлежала иниціатива такого устройства—татарамъ или самому на­селенію, привыкшему къ сожительству съ кочевниками.}

Итакъ, резюмируя все вышеизложенное, мы для второй половины XIII в., во-первыхъ, не находимъ въ нашихъ источникахъ никакихъ ука­заній или намековъ на зависимость Кіевщины отъ суздальскихъ князей, номинальную послѣ 1249 (вокняженіе Александра) и сколько-нибудь фак­тическую—послѣ 1245 (проѣздъ Даніила чрезъ Кіевъ); въ то же время, несомнѣнно, Кіевъ не принадлежалъ и волынскимъ князьямъ. Во-вто­рыхъ, нѣтъ никакихъ указаній на существованіе отдѣльныхъ владѣ­тельныхъ князей въ Кіевской землѣ, напротивъ—нѣкоторыя извѣстія даютъ основаніе для противоположнаго вывода. Въ-третьихъ, въ половинѣ XIII в., по несомнѣннымъ извѣстіямъ, южная и восточная части Кіевской земли добровольно—въ большинствѣ, по крайней мѣрѣ—находились въ непосредственной зависимости отъ татаръ, об­разуя систему отдѣльныхъ общинъ, безъ княжеской власти. Эти факты мнѣ кажется, даютъ право поставить гипотезу, что и остальная Кіев­ская земля также находилась подъ непосредственнымъ верховенствомъ татаръ и не имѣя князей, образовывала рядъ отдѣльныхъ общинъ. Такая гипотеза не противорѣчитъ наличнымъ даннымъ и способна, объяснить факты, засвидѣтельствованные источниками; это, мнѣ ка­жется, служитъ достаточнымъ для нея оправданіемъ. Въ частности, для Кіева, какъ указано выше, мы имѣемъ даже намекъ въ описаніи похода Даніила.

На первыхъ порахъ, какъ мы видѣли, татары утвердили Кіевъ за Ярославомъ Всеволодовичемъ; съ точки зрѣнія предложенной гипо­тезы это можно объяснить тѣмъ, что они еще не успѣли хорошо ознакомиться съ положеніемъ дѣла, или противокняжеское движеніе среди населенія не успѣло достаточно выясниться. Тѣ стремленія и цѣли, которыя преслѣдовали города по-тетеревскіе, едва ли были чужды для населенія береговъ Ирпеня или Уша. Съ другой стороны, татары, приведя въ непосредственную зависимость южную и западную полосу Кіевщины, естественно должны были стремиться ввести тотъ же, болѣе выгодный и безопасный для нихъ строй и въ окрестно­стяхъ Кіева; даже при нежеланіи населенія они могли прекратить здѣсь княжескую власть и подчинить этотъ край непосредственно своему управленію; однако вѣроятнѣе предположить, что татары въ этомъ случаѣ шли на встрѣчу желаніямъ населенія. Быть можетъ, уже въ 1252 г., когда Александръ выпросилъ себѣ Владимірскій столъ у татаръ, послѣдніе оставили Кіевъ за собою ^[1373]); если и здѣсь насе­леніе было также враждебно настроено противъ княжеской власти, какъ къ западу отъ Тетерева, то суздальскому князю нечего было торговаться изъ-за Кіева: въ такомъ случаѣ власть его еще раньше здѣсь была лишь номинальною.

По поводу Кіева, точнѣе—по поводу кіевскаго намѣстника Дмитра Ейковича, позволю себѣ высказать еще гипотезу, нисколько впрочемъ на ней не настаивая. Высказана была догадка, что Дмитро Ейковичъ есть одно лицо съ Дмитромъ—кіевскимъ тысяцкимъ 1240 г. ¹)∙ Предпо­ложеніе это до нѣкоторой степени вѣроятно, тѣмъ болѣе, что Дмитро тысяцкій послѣ 1240 г. исчезаетъ изъ исторіи—въ Галичинѣ и на Волыни его не видно. Между тѣмъ мы знаемъ изъ Волынской лѣто­писи, что онъ послѣ взятія Кіева пользовался уваженіемъ и довѣріемъ Батыя. Можетъ быть, когда выяснилась современная политическая ситуація, Дмитро счелъ за лучшее примкнуть къ новому обществен­ному движенію и сталъ во главѣ кіевской общины. Не желая до вре­мени, въ силу какихъ-либо соображеній, рѣзко разрывать со старымъ строемъ, онъ номинально признавалъ власть того или другого князя, утвержденнаго на кіевскомъ столѣ татарами, титуловалъ себя ихъ намѣстникомъ, а на дѣлѣ былъ общиннымъ чиновникомъ, тысяцкимъ земскимъ (сравни кіевскаго тысяцкаго и лучшихъ людей—millenarius и nobiles у Плано Карпини ^{[1374] [1375])), зависѣвшимъ лишь отъ общины и надъ собою имѣвшимъ лишь власть хана. Быть.можетъ, благодаря вліянію Дмитра Кіевъ былъ и отданъ Ярославу, а не остался за Даніиломъ: Дмитру выгоднѣе было считаться намѣстникомъ' далекаго сѣвернаго князя. Если что-либо подобное было въ дѣйствительности, если и среди кіевскаго населенія обнаружилось движеніе противъ княжескаго строя, тогда понятно будетъ, почему Михаилъ жилъ не въ самомъ Кіевѣ, а на островѣ, почему ни Ярославъ, ни Александръ Невскій ни разу не заглянули въ Кіевъ, почему въ сѣверныхъ источникахъ не сохранилось никакихъ указаній на реальную принадлежность Кіева сѣвернымъ князьямъ.}

Мы не имѣемъ указаній на то, какъ вообще совершилась та перестройка общественнаго строя, о которой мы говорили до сихъ лоръ: скудныя извѣстія лѣтописи констатируютъ только самый фактъ, уже совершившійся. Въ предшествующемъ изложеніи я старался ука­зать мотивы народнаго недовольства княжеско-дружиннымъ укладомъ— недостатки политическіе я административные и экономическія тягости. Но если гдѣ-нибудь въ окраинныхъ, межеумочныхъ пространствахъ на-

селеніе успѣвало выбиться изъ подъ режима сосѣднихъ княжествъ и подъ шумъ княжьихъ усобицъ завести иной общественный строй— какъ это мы видимъ въ болоховскихъ городахъ,—въ общемъ княжеско­дружинный строй слишкомъ прочно установился, чтобы населеніе, въ тогдашнихъ условіяхъ, могло своими силами покончить съ нимъ. Для этого требовалось какое-либо чрезвычайное потрясеніе—такимъ было монгольское нашествіе; несомнѣнно, что оно произвело сильнѣйшій „пополохъ“ въ русскихъ земляхъ; князья заметались въ паническомъ страхѣ; казалось, всѣ прежнія основы жизни и строя рушились. Мо­ментъ для разрыва со старымъ строемъ былъ очень удобный, насе­леніе это замѣтило, и одни—быть можетъ—раньше, другіе—позже постарались имъ воспользоваться. Выламываясь изъ-подъ власти дру­жинныхъ князей и замыкая свой политическій строй въ тѣсные пре­дѣлы городской общины, населеніе избѣгало всѣхъ тягостей, не раз- лучныхъ съ созданіемъ сколько-нибудь обширнаго, централизованнаго государства ¹)₅ избѣгало и вмѣшательствъ центральной власти въ свой общественный строй (татарская власть въ этомъ отношеніи была не страшна); упраздненіе дружиннаго строя уничтожало двойственность земства и князя и тамъ даже, гдѣ званіе князя сохранялось. Татар­ское верховенство „людямъ татарскимъ^α казалось достаточнымъ ру­чательствомъ за безопасность отъ княжьихъ посягательствъ, хотя надежда эта и не всегда оправдывалась: Даніилъ успѣлъ разгромить болоховскіе города, развести крамольныхъ звяглянъ, прежде чѣмъ та­тары собрались смирить его; но самый строй тѣмъ не менѣе устоялъ.

Таковы были, въ общихъ чертахъ, условія этого движенія; об­стоятельства, формы, въ которыхъ оно проявлялось, конечно, весьма разнообразились, тѣмъ болѣе, что предполагать какое-нибудь единство въ планѣ, солидарность въ дѣйствіяхъ всѣхъ общинъ нѣтъ никакихъ основаній. Даже внутри самихъ общинъ, по крайней мѣрѣ—нѣкоторыхъ, возможно было раздвоеніе. Если все земство чувствовало недостатки, несостоятельность княжеско-дружиннаго строя, то съ другой стороны, какъ я старался показать выше, верхній слой населеній, земская аристократія участвовала до нѣкоторой степени и въ выгодахъ его, находила въ немъ опору и поддержку. Замѣна этого уклада общин­нымъ была выгодна для нея только въ такомъ случаѣ, если бы факти-

чески власть перешла въ ея руки, какъ то бывало въ до-княжескій періодъ; въ такомъ случаѣ она, пожалуй, могла взять на себя даже иниціативу реформы. Но не вездѣ обстоятельства могли сложиться такъ выгодно для нея, руководящая роль могла ускользнуть отъ бо­ярства и оказаться въ рукахъ среднихъ и низшихъ слоевъ земства, тѣмъ болѣе, что татарскій „пополохъ" долженъ былъ сильно колыхнуть общественно-экономическія отношенія и основанное на нихъ вліяніе боярства. Разъ земская масса выдвигалась на первый планъ, разъ община формировалась на основахъ демократическихъ,—боярство не могло сочувствовать реформѣ, должно было противиться ей, если могло; и въ то время какъ земская масса входила въ непосредственныя от­ношенія къ татарамъ и подъ ихъ верховенствомъ начинала „орать пшеницу и просо"¹), аристократія, земская и дружинная, могла, от­части по крайней мѣрѣ, запираться въ городахъ либо эмигрировать.

Вообще говоря, монгольское нашествіе, послѣдующая непосред­ственная зависимость отъ татаръ и татарскіе „пополохи" наиболѣе тяжело ложились, живѣе чувствовались верхнимъ, богатымъ слоемъ населенія. Гдѣ проносилась татарская гроза, тамъ богачи страдали сильно: не такъ трудно было спасти свою особу и скудные пожитки, но очень затруднительно было уберечь большія стада, обширные за­пасы разныхъ продуктовъ, многочисленную челядь; въ торговыхъ опе­раціяхъ неизбѣжно было разстройство, правильное теченіе экономи­ческихъ отношеній нарушалось. Въ результатѣ богатый классъ разо­рялся, упадалъ и сливался съ общей массой земства, либо, не вынося такихъ условій быта, эмигрировалъ на сѣверъ и западъ. Проф. Вла- димірскій-Будановъ, на основаніи извѣстій галицкихъ и волынскихъ, приходитъ къ заключенію, что „лучшее (городское) населеніе" по­гибло, было избито въ большихъ городахъ, и „послѣ татарскаго по­грома центръ тяжести населенія переносится на нисшій классъ— черныхъ людей", „замѣчается перевѣсъ пѣхоты надъ конницею, смер­довъ надъ дружинниками, сельчанъ надъ горожанами" ²). То же яв­леніе должно было произойти и въ Кіевской землѣ; населеніе нивел- лировалось вслѣдствіе обѣднѣнія и эмиграціи богатаго класса. Такая нивеллировка содѣйствовала большей демократизаціи общественныхъ ^{[1376] [1377] отношеній и обратно—находила себѣ опору въ строѣ демократиче­ской общины.}

Этотъ новый общинный строй нашелъ себѣ энергическаго врага въ лицѣ талантливѣйшаго изъ современныхъ представителей государ­ственнаго принципа—Даніила галицкаго; автономическія стремленія общинъ являлись опасного помѣхою его планамъ—объединить юго- западную Русь и общими силами противостать татарамъ. На, первыхъ порахъ онъ вступаетъ въ рѣшительную борьбу съ этимъ новымъ дви­женіемъ; еще до возвращенія татаръ изъ Венгріи онъ столкнулся съ болоховцами и воспользовавшись ихъ участьемъ въ галицкихъ дѣлахъ, подвергъ безжалостному опустошенію ихъ землю; его особенно раз­дражалъ союзъ ихъ съ татарами: „Данилъ же на нѣ болшую вражьду держа, яко отъ Татаръ болшую надежду пмѣаху" ¹)∙ Позже, когда отношенія Даніила къ татарамъ обострились, и Куремса началъ про­тивъ него военныя дѣйствія, Даніилъ, ободренный его неудачею, пере­шелъ самъ къ наступательнымъ дѣйствіямъ и предпринялъ свой походъ на Кіевскую землю, о которомъ я уже не разъ имѣлъ случай упо­мянуть. Его войско, подъ начальствомъ Шварна, повоевало, побрало города и привело на время въ покорность западную часть земли до Тетерева. Даніилъ, какъ видно, замыслилъ тогда, съ помощью Мен- довга, покорить себѣ и остальную Кіевщину, до Днѣпра, и выступилъ въ походъ самъ; но Мендовгъ не исполнилъ обѣщанія, не прислалъ помощи, и это, можетъ быть, было причиною, что Даніилъ, подо­ждавши напрасно у Корческа, ограничился только наказаніемъ жи­телей Звягля и дальше не пошелъ. Ему не суждено было исполнить своего намѣренія: Куремса вслѣдъ затѣмъ предпринялъ новый походъ на Волынь, а за нимъ явился со своею ордою и болѣе грозный, „оканный, проклятый" Бурундай. Разрушеніе волынскихъ городовъ, совершенное послѣднимъ, показало ясно Даніилу, что бороться ему съ татарами не подъ силу; планы на. пріобрѣтенія на востокѣ при­ходилось отложить; завоеванныя за Случью земли, какъ кажется, были тоже вскорѣ утрачены: какъ было упомянуто, волынская гра­ница, судя по нѣкоторымъ указаніямъ, проходила позже недалеко отъ Горыни^{[1378] [1379]). Несомнѣнно, стремленія населенія къ общинной автономіи были одною изъ причинъ, которыя помѣшали Даніилу создать сильное государственное тѣло изъ Южной Руси 1)∙}

Итакъ, новый строй устоялъ предъ нападеніями Даніила; хотя точныя извѣстія о немъ мы имѣемъ только около половины ХШ в., но нѣтъ никакихъ основаній думать, что онъ не существовалъ позже. Описывая подъ 1289 г. пространство Волынскаго княженія, лѣтопи­сецъ говоритъ, что Мстиславъ Даніиловичъ „одержа землю свою ве­личествомъ олны по Тотары, а сѣмо по Ляхы и Литву"²); „Татары" въ этомъ случаѣ употреблены конечно не въ смыслѣ этнографическомъ, а политическомъ—для обозначенія земель, непосредственно зависѣв­шихъ отъ нихъ, въ противоположность Волыни; а такъ какъ при Мстиславѣ, есть основаніе думать, волынская граница проходила не­далеко отъ Горыни, то, слѣдовательно, начиная оттуда и далѣе къ востоку, какъ и раньше, шли, вѣроятно, общины безъ княжеской власти, непосредственно подчиненныя татарамъ.

Такая перспектива Кіевской земли, лишенной князей и дружины, со­стоящей изъ отдѣльныхъ общинъ, подъ непосредственнымъ господствомъ татаръ не должна насъ особенно пугать. Положеніе это было неудовлетво­рительно съ государственнической точки зрѣнія, но, очевидно, населеніе далеко предпочитало его прежнему строю, если упорно держалось за него и только послѣ примучиванія соглашалась подчиниться Даніилу, сильнѣйшему и талантливѣйшему изъ современныхъ князей, который могъ потому болѣе, чѣмъ кто-либо, гарантировать спокойствіе п бе­зопасность отъ татаръ.

Къ крайнему сожалѣнію, свѣдѣнія паши объ этомъ новомъ укладѣ вообще чрезвычайно скудны. Волынскій лѣтописецъ называетъ наши общины „людьми татарскими" и „людьми, сѣдящими за Тата­ры". H. П. Дашкевичъ высказалъ предположеніе, что эти два назва­нія соотвѣтствуютъ различнымъ условіямъ, въ которыхъ находилось населеніе: люди, сидѣвшіе за татары—такъ лѣтопись называетъ жи­телей Потетеревья—по его мнѣнію, не входили въ ближайшее сопри­косновеніе съ татарами, между тѣмъ какъ „люди татарскіе", обита­тели Побожья, или получали отъ татаръ управителей или даже жили съ ними совмѣстно ¹)∙ Трудно рѣшить, дѣйствительно ли эти нѣсколько различныя имена имѣютъ характеръ терминовъ въ устахъ лѣтописца; а priori весьма вѣроятно, что жители ближайшихъ къ татарамъ мѣст­ностей стояли въ нѣсколько иныхъ условіяхъ, чѣмъ обитатели болѣе отдаленные, но точныхъ данныхъ относительно этого мы не имѣемъ. Присутствія татаръ незамѣтно нигдѣ; ни волынскій лѣтописецъ, опи­сывающій походъ Даніила на болоховцевъ или на территорію Случи и Тетерева, ни Плано Карпини не даютъ никакихъ намековъ на су­ществованіе въ непосредственно подчиненныхъ татарамъ земляхъ татар­скихъ гарнизоновъ или даже начальниковъ и чиновниковъ татаръ. Никоновская лѣтопись сообщаетъ подробность, не имѣющую впро­чемъ большой цѣны (скорѣе всего—это позднѣйшій домыслъ соста­вителя), что Батый въ 1240 г. какъ въ Кіевѣ, такъ и въ другихъ русскихъ (т. е. южнорусскихъ городахъ, „воеводы своя посажа" ^{[1380] [1381]): и здѣсь объ управителяхъ-таягіфжгг нѣтъ рѣчи. По словамъ Плано Карпини, въ городахъ Поросья сидѣли какіе-то praefecti, но, по всей вѣроятности, не изъ татаръ. Въ Подольской землѣ, въ болѣе позднее время, но въ подобныхъ же условіяхъ, общинами завѣ- дывали атаманы, очевидно — туземные, отношенія къ нимъ владѣ­телей — татаръ ограничивались сборомъ дани, черезъ баскаковъ, которые пріѣзжали отъ времени до времени за нею; и въ этомъ слу­чаѣ слѣдовательно татары не жили среди подвластныхъ общинъ и не входили съ ними въ непосредственное соприкосновеніе. Эти подоль­скіе атаманы либо избирались изъ своей среды общинами либо на­значались татарами изъ излюбленныхъ людей общины, потому что они продолжаютъ существовать и послѣ прекращенія татарскаго го­сподства и сохраняютъ свое вліяніе у населенія, такъ что новопри­бывшіе Коріатовичи, чтобы устроиться въ странѣ, должны были войти „у пріязнь со атаманы" [1382])∙ Были ли такими излюбленными людьми общины пороскіе praefecti, или они назначались изъ людей сторон­нихъ, неизвѣстно. Въ общинахъ западныхъ (Случи и Тетерева) если и были какіе-либо атаманы или старцы, или какъ бы они не назы­вались, они, очевидно, не играли особенно важной роли и не засло­няли собою общины: въ столкновеніяхъ съ Даніиломъ на нихъ нѣтъ намековъ, выступаетъ прямо населеніе—звягляне, чернятинцы, бѣло- бережцы; особенно любопытенъ въ этомъ отношеніи подробный раз­сказъ о звяглянахъ—очень возможно, что никакого старшины и вовсе тутъ не было, а управляло общиною вѣче съ „лучшими людьми", какъ встарину. Совмѣстнаго обитанія русскихъ и татаръ въ Кіевской землѣ, по крайней мѣрѣ вскорѣ послѣ татарскаго завоеванія, нельзя допустить: какъ я упомянулъ выше, Плано Карпини категорически свидѣтельствуетъ, что первая татарская застава отстояла на шесть дней пути отъ Кіева; и для позднѣйшаго времени нѣтъ никакихъ указаній на сожительство.}

Относительно экономическихъ отношеній мы имѣемъ также очень скудныя извѣстія. По словамъ Плано Карпини, при немъ на Русь былъ присланъ отъ хана человѣкъ, который у всякаго жителя, имѣвшаго трехъ сыновей, уводилъ одного въ рабство, уводилъ также всѣхъ неженатыхъ мужчинъ, незамужнихъ женщинъ и нищихъ, осталь­ные пересчитывались, и каждый, безъ различія возраста и состоянія, долженъ былъ дать: кожу бѣлаго (или чернаго) медвѣдя, кожу чер­наго бобра (или стоимость ея), кожу „тхоря" и кожу черной ли- сицы; не заплатившій также отводился въ рабство ’). Такъ какъ это извѣстіе приведено безъ всякой оговорки, то должно относиться и къ Кіевской землѣ. Давъ, въ размѣрахъ, описываемыхъ Плано Карпини, конечно, не можетъ быть ежегодною, она слишкомъ высока для того, ее уплачивали, вѣроятно, при переписи только (на сѣверѣ переписи были производимы затѣмъ въ 1257 и 1275 гг. ^{[1383] [1384])). Но въ Волынской лѣтописи о болоховцахъ сказано, что ихъ оставили татары „да имъ орють пшеницю и проса"; выходитъ, что болоховцы платили тата­рамъ дань земледѣльческими продуктами; весьма вѣроятно, что по­добная дань существовала также и въ другихъ мѣстностяхъ Кіев­ской земли. Какъ взималась дань, опять-таки мы не знаемъ; въ По­дольской землѣ ее, по сказанію литовско-русскихъ лѣтописей, прини­мали отъ атамановъ баскаки, пріѣзжая по временамъ за нею; такая система могла существовать и въ Кіевской землѣ; баскакъ упоми­нается здѣсь однажды, уже подъ 1331 г., въ Кіевѣ[1385] [1386]); жилъ ли онъ постоянно тамъ, или былъ только проѣздомъ, не видно.}

Что было худого въ этомъ бытѣ, это то, что населеніе не было гарантировано отъ всякаго рода случайныхъ нападеній, временныхъ притѣсненій; говорю—случайныхъ, временныхъ, потому что въ об­щемъ населеніе было, какъ видно, довольно своимъ положеніемъ, по крайней мѣрѣ—сначала; да и татары имѣли всѣ поводы щадить его. Раздробленныя общины не могли дать надлежащаго отпора; позже онѣ приноровились къ этимъ неудобствамъ, выдѣлили изъ своей среды военный элементъ въ видѣ козачества, но въ предшествующее время были почти беззащитны, и это дѣлало возможнымъ притѣсненія, въ родѣ тѣхъ, какое передается въ приведенномъ уже мною извѣстіи 1299 — 1300 г., что м. Максимъ, „не терпя татарьского насилья, оставя ми- трополыо и збѣжа ис Кыева, и весь Кыевъ разбѣжался *). Впрочемъ извѣстіе это, можетъ быть, въ значительной мѣрѣ утрировано, такъ какъ записано на сѣверѣ со словъ бѣглецовъ и частнѣйшимъ образомъ имѣетъ цѣлью объяснить и, пожалуй, оправдать переселеніе митрополита во Владиміръ; въ дѣйствительности, можетъ быть, дѣло вовсе не было такъ ужъ страшно, и то, что казалось несноснымъ митрополиту, могло и не казаться столь тягостнымъ для рядового населенія.

Мы имѣемъ еще другое аналогичное извѣстіе, на которое так­же указываетъ проф. Соболевскій ’)—именно въ постановленіи кон­стантинопольскаго патріаршаго собора 1354 г. о перенесеніи ми­трополичьей каѳедры изъ Кіева во Владиміръ. Я позволяю себѣ при­вести въ переводѣ относящіеся къ вопросу отрывки изъ него. „Такъ какъ Кіевъ, гласитъ это постановленіе, сильно пострадалъ отъ смутъ и безпорядковъ настоящаго времени и отъ страшнаго напора сосѣд­нихъ аламановъ и пришелъ въ крайне бѣдственное состояніе: то свя­тительски предстоятельствующіе на Руси, имѣя здѣсь не такую паству, какая имъ приличествовала, но сравнительно съ прежними временами весьма недостаточную, такъ что имъ недоставало необходимыхъ средствъ содержанія, переселились отсюда въ подчиненную имъ святѣйшую епископію Владимірскую, которая могла доставить имъ постоянные и вѣрные источники доходовъ". Далѣе говорится еще, что м. Алексій послѣ поставленія своего „возбудилъ предъ нашею мѣрностію со­борнѣ вопросъ и о Кіевѣ, именно поставилъ на видъ, что этотъ го­родъ разоренъ и пришелъ по вышеуказаннымъ причинамъ въ бѣд­ственное состояніе и уже не можетъ быть мѣстопребываніемъ архіе­рея^{[1387] [1388])". Чтобы оцѣнить по достоинству значеніе этихъ извѣстій, нужно принять во вниманіе, что постановленіе это сдѣлано было вслѣдствіе ходатайства м. Алексія, вслѣдъ за его постановленіемъ, а св. Алексій, родившійся и воспитавшійся въ Москвѣ, конечно, тяготѣлъ къ сѣ­веру не зависимо отъ того, въ какомъ положеніи находился Кіевъ. Что разореніе Кіева было въ этомъ случаѣ собственно лишь предло­гомъ, это отлично показываетъ заключеніе документа: „если же при Божьей помощи Кіевъ опять придетъ въ прежнее благосостояніе, а низложенный Ѳеодоритъ будетъ изгнанъ оттуда, такъ что возможно будетъ архіерею имѣть тамъ нѣкоторое упокоеніе: то и въ такомъ}

— отдѣль­наго епископа — нѣкоего Арсенія; учрежденіе отдѣльной каѳедры имѣло цѣлью совершенно освободить Псковъ изъ-подъ зависимости Новгорода, и Гедиминъ покровительствовалъ этимъ стремленіямъ. Вѣ­роятно по ходатайству арх. Василія, просьба эта не была уважена; но архіепископъ послѣ этого не рѣшался возвращаться чрезъ владѣнія Гедимина, а направился мимо Кіева на Черниговъ и на пути подвергся нападенію со стороны Ѳеодора кіевскаго. Это обстоятельство передано намъ въ двухъ версіяхъ — въ краткой и въ болѣе подробной, но самостоятельной отъ краткой версіи. Краткая передана въ древнѣйшей Новгородской лѣтописи: „Арсеніи съ Плесковичи посрамленъ бысть, и прочь поиде отъ митрополита изъ Волыньскіа земля на Кіевъ, на память св. отца Симеона столп­ника (1 сентября), а Василіи владыка Новгородскій, въ то же время, отъ митрополита поиде, со своими бояры, яко пришедшу ему къ го­роду Чернѣгову, и ту, наученіемъ діаволимъ, пригнася князь Ѳеодоръ Кыевскы, съ баскакомъ, въ пятидесятъ человѣкъ, разбоемъ; и Hobo- городци остерегошася и сташа доспѣвъ противу себе, мало ся зло не учини промежу ими, а князь въспріемъ срамъ побѣже прочь, а отъ

Бога казни не убѣжа, помроша бо у него кони" ’)• Пространная версія сообщаетъ нѣсколько весьма интересныхъ подробностей: „Вла­дыка Василіи, идя с постовьленіа, меже Литвы и Киева уходомъ бе­жали. А самь митрополить грамоту- приела ко владыцѣ своимъ чело­вѣкомъ и (къ) бояромъ, а рекь тако: запеже отпусти князь Литовскып 300 человѣкъ Литвы ^{[1396] [1397]) поймати васъ. И наши того убѣжали и при­ехали подъ Черньговь городъ, и ту пригнался Киевскій князь Фео­доръ з баскокомъ Татарьскымъ, а с нимъ человѣкъ мутный; догадка и выдумка обыкновенно принимаютъ широ­кое участье въ ихъ составленіи. Если предположить въ извѣстіяхъ нашихъ легендъ историческую подкладку, то онѣ будутъ изображать собою постепенное поступаніе Литвы и борьбу съ нею кіевскихъ кня­зей, хотя, повторяю, мы далеко не всегда можемъ опредѣлить, имѣ­емъ ли мы дѣло въ томъ или другомъ случаѣ съ темными отголо­сками дѣйствительныхъ событій или только съ позднѣйшими выдум­ками, домыслами и недоразумѣніями.}

Слѣдуя генеалогическому порядку, намъ нужно начать съ извѣ­стія второй литовско - русской лѣтописи (иначе—лѣтопись Быховца, литовская хроника), что князь Скирмунтъ, сынъ Мингайла, завладѣлъ сначала Туровомъ и Пинскомъ, а потомъ Мозыремъ и Сѣверскою землею; въ версіи Стрыйковскаго въ борьбѣ со Скирмунтомъ уча­ствуетъ и кіевскій князь, но весьма вѣроятно, что подробность эта, не находящаяся въ лѣтописи, измышлена самымъ Стрыйковскимъ ¹)∙ Ко времени близко слѣдующему, по хронологіи той же лѣтописи, отно­сится столкновеніе Святослава кн. Кіевскаго съ Рингольдомъ, о которомъ я упоминалъ выше^{[1405] [1406] [1407]). Потомъ, если опять таки держаться генеалогій, слѣдуетъ извѣстіе статьи „Начало государей литовскихъ", помѣщенной при Воскресенской лѣтописи и составленной также въ XVI в., какъ и 2 л.-русская лѣтопись з): „а по великомъ князѣ Мин- довгѣ сѣде на княженіи Литовскомъ Давидовъ сынъ Видъ, его же люди волкомъ звали, и тотъ прибавилъ Деревьскіе земли много"[1408]).}

Наконецъ мы имѣемъ извѣстіе о завоеваніи Гедиминомъ Кіева; извѣстіе это задало не малую работу ученымъ и имѣетъ уже свою литературу^{[1409] [1410]). Во второй литовско-русской лѣтописи оно передано такъ:}

„И впокоивши землю Жомоицкую отъ Нѣмцевъ, и пошолъ (Ге­диминъ) на князи Рускія, и приде напередъ къ городу Володымиру, и князь Володымиръ Володымерскій, собравшися зъ людьми своими, и вчини бой лютъ зъ княземъ великимъ Гидыминомъ. И поможе Богъ великому князю Гидымину, ижъ князя Володымера Володымерского самого вбилъ, и рать его всю побилъ, и городъ Володымиръ возметъ.

И потомъ поиде на князя Льва Луцкого, и князь Левъ услы­шалъ, што князя Володимира Литва вбила, и городъ Володымиръ взяли, и онъ не смѣлъ противу стати ему и побѣжитъ до князя Ро­мана до зятя своего ку Браньску; а князи бояре Волынскіе били по­ломъ великому князю Гидымину, абы въ нихъ пановалъ и господа­ремъ былъ, а земли ихъ не казилъ. И князь великій Ридыминъ, укрѣ­пивши ихъ присягою, и оставивши намѣстниковъ своихъ въ нихъ, и тамъ начнетъ княжити, а потомъ на зиму шолъ до Берестя, вси войска свои розпустилъ, а самъ въ Бересты зимовалъ. И скоро Ве­ликдень минулъ, и онъ собравши вси свои силы, Литовскій, Жомоит- скіи и Рускіи, и на другой недѣли по велицѣ дни поиде на князя Станиславля Кіевского и пришолъ возметъ городъ Вручей и городъ Жытомиръ. И князь Станиславль Кіевскій, обославшися зъ княземъ Ольгомъ Переславльскимъ изъ княземъ Романомъ Бравьскимъ, и зъ княземъ Львомъ Волыньскимъ, которого князь великій Гидыминъ вы- гналъ зъ Луцка, и собралися вси у великомъ множестви людей сбо­яхъ Рускихъ, и сподкалися зъ княземъ великимъ Гидыминомъ на рѣцѣ на Рпени^[1411]) подъ(Бѣлымгородомъ въ шести миляхъ отъ Кіева, и вчинили бой и сѣчу великую. И поможе Богъ великому князю Гидымину, побіетъ всихъ князей Рускихъ наголову и войска ихъ все побитое на мейсцу зостало. и князя Льва Луцкого и князя Ольга Переяславльского вбилъ, и въ малѣ дружинѣ Станиславль Кіев­скій и зъ Романомъ Браньскимъ втекутъ до Браньска. А князь ве­ликій Гидыминъ оступилъ городъ Бѣлгородъ, и горожане, видячи, нжъ господръ ихъ з войска побѣгъ, а войско все наголову поражено, и оный, нехотячи противитися войску такъ великому Литовскому, и передалися зъ городомъ князю Гидымину и присягу учинили служити къ великому квяству Литовскому. И затымъ князь Гидыминъ пошолъ со всими силами своими до Кіева, обляже городъ Кіевъ, и Кіяне почалися ему боронити, и лежалъ князь великій Гидыминъ подъ Кіе­вомъ мѣсяцъ. А затымъ здумали зъ собою горожане Кіевскіе, ижъ моцы великого князя большъ терпиты не могли, безъ господаря своего, великого князя Станиславля Кіевского, и услышали то, ижъ госпо- даръ ихъ князь Станиславль утекъ одъ Гидымина, и войско ихъ все господара побито, и въ нихъ зоставы никоторое князь ихъ не зоста- вилъ, и они, змовившися одномысльне, подалися великому князю Ги­дымину, и шедши зъ города со кресты Игумены, Попы и Діаконы, и ворота городовыя отворили, и стрѣтили великого князя Гидымина честно, и вдарили ему чоломъ, и поддалися служити ему, и присягу свою великому князю на томъ дали, и били чоломъ, штобы отъ нихъ отчинъ ихъ не отнималъ; и князь Гидымивъ при томъ ихъ зоставилъ и самъ честно въ городъ Кіевъ въѣхалъ.

И услышали то пригородки Кіевскіе, Вышегородъ, Черкасы, Каневъ, ІІутывлъ и Слѣповродъ, что Кіяне передалися зъ городомъ, а господара своего слышали, ижъ утекъ до Браньска, а силу его всю побито, и вси пришли до великого князя Гидымина изъ тыми вышереченными пригородки Кіевскими, и подалися служити, и при­сягу на томъ дали великому князю Гидымину. И Перееславляне слы­шали, ижъ Кіевъ и пригородки Кіевскіе подалися великому князю Гидымину, а господарь ихъ князь Ольгъ отъ великого князя Гиды- мина вбигъ, а они пріѣхавши, и подалися зъ городомъ служити вели­кому князю Гидымину, и присягу свою на томъ дали.

И князь великій Гидыминъ, взявши Кіевъ и Переславль и всп тые вышереченные пригородки, и посадилъ на нихъ князя Миндогова сына Ольгимонта ¹), великого князя Голыпанского, а самъ зъ вели­кимъ веселіемъ въ Литву возвратися.

И въ тотъ часъ будучи князю Станиславлю Кіевскому у Брань- ску, вигнаному одъ великого князя Гидымина, и приела къ нему князь Иванъ Резанскій, будучи у старости своей, просячи его, абы до него пріѣхалъ и дочку у него понялъ, именемъ Ольгу, бо сына не мѣлъ, только одну тую дочку, и по смерти его абы былъ вели­кимъ княземъ Резанскимъ. И князь Станиславль до него ѣхалъ, и дочку въ него понялъ, по смерти его былъ великимъ князем.ъ Ре­занскимъ.

А князь великій Гидыминъ, прогнавши князей Рускихъ и отъ Нѣмецъ землю впокоивши, и пановалъ много лѣтъ въ покою^{[1412] [1413] [1414])α.}

Кромѣ второй литовско-русской лѣтописи извѣстіе о завоеваніи Кіева Гедиминомъ содержится въ разныхъ компиляціяхъ и сводахъ: въ Хроникѣ Стрыйковскаго и въ его же „Описаніи Сарматіи“, въ южно- русскомъ (Густинскомъ) сводѣ⁸), въ т. н. Межигорской рукописи^[1415]). Стрыйковскій собственно и популяризовалъ это извѣстіе: благодаря ему именно оно проникло въ послѣдующія сочиненія, до учебниковъ включительно^[1416]). Въ настоящее время ученые согласны въ томъ, что первоисточникомъ Стрыйковскаго и Густинскаго свода служила 2 ли­товско-русская лѣтопись ¹). При этомъ извѣстіе послѣдней подверг­лось нѣкоторымъ измѣненіямъ. Въ первоисточникѣ, подобно другимъ старѣйшимъ извѣстіямъ литовско-русскихъ лѣтописей, извѣстіе это ли­шено даты, Стрыйковскій датировалъ его на основаніи собственныхъ соображеній: въ Хроникѣ онъ пріурочиваетъ успокоеніе Жемоитской земли, о которомъ говоритъ лѣтописецъ, къ побѣдѣ надъ крестоно­сцами у Мѣдникъ 1320 г. и непосредственно затѣмъ помѣщаетъ по­ходъ на южныхъ князей^{[1417] [1418]). Въ „Описаніи Сарматіи" походъ на рус­скихъ князей отнесенъ къ 1304 г.[1419]); отсюда, надо думать, заимство­валъ дату и составитель Густинскаго свода: разсказъ о походѣ Геди­мина въ этомъ сводѣ сокращенъ и размѣщенъ подъ годами 1304— 1305; при этомъ составитель внесъ и свой домыслъ: онъ называетъ кн. Владиміра Васильковичемъ, а Льва Даниловичемъ[1420]). Затѣмъ Стрыйковскій, помимо обычныхъ описаній битвъ и другихъ украше­ній, даетъ нѣсколько болѣе существенныхъ прибавленій; по его сло­вамъ, Гедиминъ напалъ на волынскихъ князей за то, что они дѣ­лали нападенія на „земли Повилійскія и Новогородскія", отняла Брестъ и Дрогичинъ; союзниками русскихъ князей—Владиміра и Ста­нислава—являются татары; въ число завоеванныхъ Гедиминомъ горо­довъ включенъ и Брянскъ [1421]); говоря о назначеніи намѣстникомъ Мин- довга, Стрыйковскій прибавляетъ, что онъ „пановалъ" въ Кіевѣ до назначенія сюда Владиміра Ольгердовича [1422]). Замѣчу, что извѣстіе объ участіи татаръ въ битвѣ на Ирпени (который у Стрыйковскаго на­званъ Pierna) противорѣчивъ категорическому заявленію литовско­русской лѣтописи, что князья собрались только „у великомъ множе- стви людей своихъ Рускихъ".}

Что касается до т. н. Межигорской рукописи, то К. Стадницкій и Н. П. Дашкевичъ придаютъ весьма важное значеніе ея извѣстію о завоеваніи Кіева Гедиминомъ; извѣстіе это, одно изъ нѣсколькихъ, излагающихъ на разные лады этотъ фактъ въ разныхъ статьяхъ сборника, заключается въ слѣдующемъ:

В лѣто (1333). Гедиминъ кніазь литовский, повсталъ па князя кіевского Станислава и побѣдилъ его з рускимъ и татарскимъ войскомъ надъ рѣкою Ирпѣнею и прогнавши татаръ Кіевъ в свою власть взялъ ¹).

Упомянутые ученые противопоставляютъ это извѣстіе разсказу 2-й л.-русской лѣтописи, какъ независимое отъ него, а ЕГ. П. Дашке­вичъ высказалъ мнѣніе, что „подобное же, если не то же самое из­вѣстіе положено въ основу сказанія 2-й литовской лѣтописи о за­воеваніи Кіева Гедиминомъ“ ^{[1423] [1424]). Однако доводы, приведенные почтен­нымъ ученымъ въ защиту этого положенія, кажутся мнѣ недостаточно вѣскими [1425]); необходимо еще произвести тщательное изслѣдованіе той статьи сборника, вт> которой содержится вышеприведенное извѣстіе 1), а пока мы должны имѣть въ вид}’, что это извѣстіе могло произойти и изъ сокращенія извѣстія Стрыйковскаго или 2-й л.-русской лѣто­писи, знакомство съ которыми ясно обнаруживается въ другихъ статьяхъ сборника [1426] [1427]); такъ какъ извѣстіе объ участіи татаръ нахо­дится и у Стрыйковскаго п въ Межигорской рукописи, то я склоненъ думать, что составитель извѣстія послѣдней имѣлъ въ виду и версію Стрыйковскаго. Что касается даты, сопровождающей извѣстіе Межи­горской рукописи,—мы не можемъ придавать ей большаго значенія. Мы знаемъ, что Стрыйковскій датировалъ взятіе Кіева по своимъ соображеніямъ двумя различными датами: въ той же Межигорской рукописи, кромѣ 1333 г., взятіе Кіева въ другихъ мѣстахъ датиро­вано еще 1340 и 1341 г.[1428] [1429]); пока дата 1333 г. не будетъ подтверждена другими историческими свидѣтельствами, мы, думаю, не въ правѣ эту дату считать за что-либо большее, чѣмъ домыслъ компилятора и да­вать ей больше цѣны, чѣмъ прочимъ датамъ этого событія *). Можетъ быть и то, что она основывается на какомъ-нибудь авторитетномъ источникѣ, намъ неизвѣстномъ, но можетъ быть—она изобрѣтена и самимъ составителемъ статьи, который оказался лишь болѣе счастли­вымъ, чѣмъ другіе компиляторы, отодвинувъ дату впередъ и избѣгнувъ такимъ образомъ несообразностей датъ 1320 и 1305 г.: мы этого пока не знаемъ[1430] [1431]).}

Итакъ, въ концѣ концовъ относительно завоеванія Кіева Геди­миномъ мы не имѣемъ другаго извѣстія, въ самостоятельности кото­раго отъ другихъ, извѣстныхъ намъ, свидЬтельствъ мы могли быть вполнѣ увѣрены, кромѣ разсказа 2-ой литовско-русской лѣтописи; источ­ника его мы не имѣемъ и при современныхъ данныхъ онъ является единственнымъ первоисточникомъ по этому вопросу. Такимъ образомъ критеріями истинности въ данномъ случаѣ являются—качество самого источника и соотвѣтствіе передаваемаго имъ событія съ другими исто­рическими данными.

Прежде чѣмъ перейти къ разсмотрѣнію его съ этой точки зрѣ­нія, упомяну вкратцѣ о взглядахъ, существующихъ въ наукѣ относи­тельно разсказа о завоеваніи Гедиминомъ Кіева. Нѣкоторыя подозри­тельныя свойства его довольно давно обратили на себя вниманіе ученыхъ: уже Карамзинъ отнесся къ извѣстію о завоеваніяхъ Геди­мина съ большимъ скептицизмомъ и находилъ его очень сомнитель­нымъ; его мысль развилъ полнѣе Зубрицкій, который отрицалъ вся­кую достовѣрность за извѣстіемъ Стрыйковскаго '). Напротивъ, другіе ученые, признавая различныя несообразности въ извѣстіи литовско­русской лѣтописи, тѣмъ не менѣе считали достовѣрною его основу и пытались согласить его съ показаніями другихъ источниковъ; такъ поступаютъ, напримѣръ, Стадницкій, Шараневичъ, Владимірскій-Бу- дановъ; они принимаютъ, что Гедиминъ дѣйствительно столкнулся съ волынскими князьями, дѣйствительно завоевалъ Кіевъ. В. Б. Антоно­вичъ установилъ иной взглядъ на наше извѣстіе; по его мнѣнію въ разсказѣ лѣтописца соединены преданія о двухъ совершенно разновременныхъ событіяхъ, подробности же его частью вымышлены, частью состоятъ изъ набора лицъ и событій, заимствованныхъ на протяженіи почти двухъ столѣтій ^{[1432] [1433]). Въ разсказѣ о завоеваніи Волыни В. Б. Антоновичъ признаетъ воспоминаніе о борьбѣ Гедимина съ волынскими князьями изъ-за Подляхіи; походъ же на Кіевъ происхо­дилъ въ дѣйствительности при Витовтѣ и неправильно перенесенъ въ эпоху Гедимина. Этотъ методъ провелъ дальше Н. И. Дашкевичъ; онъ разчленяетъ разсказъ лѣтописца не на два, а на четыре отдѣль­ныхъ похода—столкновеніе Гедимина со Львомъ Луцкимъ, война его съ княземъ Владимірскимъ, захватъ Овруча и Житомира, покореніе Кіева и остальной Кіевской земли, оговариваясь впрочемъ, что два послѣднія пріобрѣтенія могли быть сдѣланы и въ одинъ походъ. Всѣ эти завоеванія вышеупомянутый ученый находитъ возможнымъ отнести къ Гедимину l)∙}

Такова постановка вопроса въ современной наукѣ: перейдемъ теперь къ Изслѣдованію лѣтописнаго извѣстія. И шаблонно-изукра­шенная форма, и анахронизмы и несообразности ясно обличаютъ его позднюю редакцію. Эти промахи весьма обстоятельно раскрыты были В. Б. Антоновичемъ, и не смотря на ученую защиту лѣтописнаго разсказа H. IL Дашкевичемъ, многія изъ его положеній сохранили всю свою силу. Существованіе въ то время кн. Владиміра на Волыни доселѣ остается лишь гипотезою ^{[1434] [1435]); княженіе Станислава въ Рязани и Романа въ Брянскѣ невѣроятно; въ перечнѣ кіевскихъ пригородовъ Путивль и Снепородъ вовсе неумѣстны: послѣдній, съ точки зрѣнія составителя этого извѣстія, долженъ былъ явиться пригородомъ Пе­реяславля [1436]). Любопытна еще подробность, указывающая на позднѣй­шее происхожденіе легенды: кіевляне просятъ у Гедимина: „штобы отъ нихъ отчинъ ихъ не отнималъ"; какъ видно, составитель этого разсказа представлялъ себѣ тогдашнихъ кіянъ въ видѣ позднѣйшихъ литовскихъ земянъ. Наконецъ самый фактъ такого крупнаго столк­новенія Гедимина съ кіевскимъ княземъ мнѣ кажется маюо вѣроят­нымъ. То немногое, что намъ извѣстно о кіевскомъ князѣ XIV в. Ѳеодорѣ, таково, что устраняетъ мысль о возможности для него какой- либо борьбы съ Гедиминомъ: такой мелкій князекъ долженъ былъ ретироваться безъ боя при первомъ нападеніи Гедимина (какъ это было потомъ при Ольгердѣ), а объ участіи татаръ лѣтопись молчитъ. Очевидно, составитель лѣтописи, какъ и Стрыйковскій, увѣряющій, что князь Станиславъ sam jeden monarch⅞ albo jedynowlajc¾ Ruskim w ten czas, jako dzis Moskewski, pisall), перенесли на ту эпоху понятія о кіевскомъ князѣ иного времени.}

Но можетъ быть, при всѣхъ неточностяхъ въ подробностяхъ, разсказъ 2-ой литовско-русской лѣтописи содержитъ въ себѣ, въ своей основѣ, воспоминаніе о дѣйствительномъ фактѣ, о завоеваніи Кіевской земли Гедиминомъ? Къ сожалѣнію, и на этотъ вопросъ нельзя отвѣ­тить съ полною увѣренностью утвердительно. Это зависитъ отъ ха­рактера самой лѣтописи. Она составлена въ половинѣ XVI в., не­извѣстный авторъ ея пользовался болѣе ранними лѣтописными памятни­ками (какъ, напримѣръ, Волынскою, древнею (или первою) литовско­русскою лѣтописью и пр.) и кромѣ того въ свою лѣтопись включилъ, вѣроятно уже изъ устныхъ сказаній, множество эпизодовъ частью баснословныхъ, частью историческихъ, которые преимущественно имѣютъ цѣлью объяснить тѣ или другіе факты родословныхъ знатныхъ фамилій, родовыя и мѣстныя имена ^{[1437] [1438]). Къ числу такихъ эпизодовъ при­надлежитъ и разсказъ о завоеваніи Кіева; характеръ легенды въ немъ ясно даетъ себя чувствовать; соль его, кажется, заключается именно въ извѣстіи, что Гедиминъ посадилъ въ Кіевѣ намѣстникомъ Ольги- монта, сына Мендовга. Чтобы понять значеніе этого извѣстія, нужно вспомнить, что при Витовтѣ въ Кіевѣ сидѣлъ князь Іоаннъ Ольги- мунтовичъ; возможно, что разсказъ о кіевскомъ завоеваніи есть родовое преданіе рода Ольгимунтовичей или другой, связанной съ ними фа­миліи о томъ, что предокъ ихъ Ольгимунтъ сидѣлъ въ Кіевѣ; такое преданіе могло даже имѣть цѣіыо подкрѣпить давностію чьи-нпбудь права на Кіевъ. Былъ ли при этомъ перенесенъ фактъ позднѣйшаго пріобрѣтенія Кіева Витовтомъ на эпоху Гедимина и вмѣсто Іоанна Ольгимунтовича подставленъ его отецъ по недоразумѣнію, или этотъ эпизодъ былъ изобрѣтенъ сознательно '), или, наконецъ, это—неясное преданіе, имѣющее въ основаніи память о дѣйствительномъ истори­ческомъ фактѣ, о столкновеніи Гедимина съ кіевскимъ княземъ—па этотъ вопросъ при наличныхъ данныхъ очень трудно отвѣтить.}

Такимъ образомъ разсказъ 2-ой литовско-русской лѣтописи о за­воеваніи Кіева Гедиминомъ долженъ быть отнесенъ къ разряду тѣхъ, покрытыхъ легендарною оболочкою, извѣстій объ отношеніяхъ Литвы и Кіевщины, которыя я приводилъ выше; разница только въ большей обстоятельности, обиліи подробностей, подкупающихъ читателя.

Всѣ эти извѣстія въ основѣ своей имѣютъ воспоминанія или до­гадки, домыслы о движеніи литовскихъ князей на Кіевскую землю, фактѣ дѣйствительномъ, только отнесенномъ произвольно и неудачно къ разнымъ существовавшимъ и несуществовавгаимъ князьямъ и въ общемъ, быть можетъ тенденціозно ^{[1439] [1440]), значительно отодвинутомъ отъ его дѣйствительнаго осуществленія. Въ дѣйствительности такое дви­женіе литовскихъ князей на Кіевщину сдѣлалось особенно возмож­нымъ и естественнымъ послѣ того, какъ, съ одной стороны, Геди­минъ завладѣлъ Турово-Пинскою волостью [1441]), съ другой стороны— Любартъ Гедиминовичъ осѣлся на Волыни. Выше мы видѣли, что древнѣйшимъ завоеваніемъ литовскихъ князей (именно легендарнаго Скирмунта) на кіевской территоріи въ легендахъ является Мозырская волость. Затѣмъ, если по примѣру Н. П. Дашкевича завоеваніе Ов­руча и Житомира въ разсказѣ 2-ой литовско-русской лѣтописи выдѣлить въ отдѣльный эпизодъ 1) и сопоставить съ нимъ извѣстіе о завоеваніи Видомъ, прадѣдомъ Гедимина, Деревской земли, то можно выставить гипотезу, что Деревская земля ранѣе была подчинена литовцами, чѣмъ старая Полянская земля съ Кіевомъ. Такой ходъ завоеваній вѣроятенъ и а priori: они начинаются послѣ присоединенія Турово- Пинской области завоеваніемъ Мозыря, захватываютъ затѣмъ запад­ную часть земли и заканчиваются захватомъ Кіева и юго-восточной полосы. Конечно, это только могло быть такъ, для болѣе твердыхъ заключеній мы не имѣемъ данныхъ. Завоеванія эти могли быть про­изведены частью при Гедиминѣ, частью при Ольгердѣ: присоединеніе Турово-Пинскихъ волостей и Волыни при Гедиминѣ и завоеваніе Кіева Ольгердомъ, повторяю, служатъ крайними пунктами въ исторіи за­воеванія Кіевщины.}

Относительно времени и характера завоеванія Кіева существуютъ довольно разнообразныя воззрѣнія. До недавняго времени пользова­лась широкимъ довѣріемъ дата Стрыйковскаго 1319—1320 г., съ этого времени считали инкорпорацію Кіевщины Русско-литовскимъ государствомъ. Эта дата имѣетъ своихъ защитниковъ доселѣ; но ее довольно трудно примирить съ другими историческими данными о Кіевщинѣ, а потому обыкновенно ученые, защищающіе извѣстіе о завоеваніи Кіева Гедиминомъ, или подвигаютъ впередъ время завое­ванія Кіева или дѣлаютъ разныя оговорки и поправки въ извѣстіи о завоеваніи. Историческія данныя, съ которыми приходится считаться Гедиминову завоеванію, слѣдующія:

Въ 1331 г. въ Кіевѣ упоминается татарскій баскакъ, п Кіевъ въ разсказѣ лѣтописи противополагается Литвѣ.

Ѳеодоръ, княжившій въ 1331 г. въ Кіевѣ, оставался здѣсь, правдоподобно, до 1362 г., судя по извѣстію Густинскаго свода.

Кіевъ не упоминается среди удѣловъ сыновей Гедимина, или какъ удѣлъ кого-нибудь изъ современныхъ литовскихъ князей.

²⁾ Замѣтки с. 53 и 63,

Гусинскій сводъ свидѣтельствуетъ, что литовскіе князья завла­дѣли Кіевомъ въ 1362 г.

Самый консервативный въ отношеніи этого вопроса—дроф. HIa- раневичъ полагаетъ, что въ 1319 г. Кіевщина была инкорпорирована Литвою, но затѣмъ „литовцѣ выпертіи были Татарами зъ тыхъ сто­ронъ надднѣпровскихъ" ¹)∙ ∏poφ∙ М. Ф. Владимірскій-Будановъ также полагаетъ, что въ 1320 г. Гедиминъ подчинилъ своей власти Кіевъ; онъ думаетъ, что и кн. Ѳеодоръ былъ литовскій подручникъ: преслѣдуя архіепископа Василія, онъ исполнялъ приказаніе Гедимина; тѣмъ не менѣе продолжала существовать надъ Кіевомъ, хотя и ослабѣвъ нѣ­сколько, власть татарская; въ 1362 г. Ольгердъ вступилъ только въ непосредственное распоряженіе страною ^{[1442] [1443] [1444]). Это воззрѣніе подходитъ от­части къ воззрѣнію Д. И. Иловайскаго: не придавая значенія разсказу 2-ой литовско-русской лѣтописи, онъ въ эпизодѣ 1331 года также видитъ доказательство зависимости кіевскаго князя отъ Гедимина; по его мнѣнію, при Гедиминѣ Кіевская земля находилась въ полузависимости отъ Литвы, и кіевскій князь долженъ былъ признавать то власть Ге­димина, то Узбека s). Гр. К. Стадницкій принимаетъ дату 1333 г. (Межигорской рукописи) и для объясненія того, почему Кіевъ не упоминается среди удѣловъ Гедиминовичей, дѣлаетъ двоякое предпо­ложеніе: или Гедиминъ, отдавъ его Ольгимунту, и позже сохранилъ за нимъ это владѣніе, или Кіевъ затѣмъ вышелъ изъ подъ власти Гедимина[1445]). Наконецъ Н. П. Дашкевичъ для соглашенія извѣстій Межигорской рукописи и Густинскаго свода высказываетъ предполо­женіе, что Гедиминъ, взявъ Кіевъ въ 1333 г., былъ принужденъ впо­слѣдствіи, въ виду сопротивленія татаръ, оставить Ѳеодора (котораго авторъ отождествляетъ со Станиславомъ литовско-русской лѣтописи) своимъ намѣстникомъ и признать въ то же время верховную власть татаръ надъ Кіевомъ l). Въ подтвержденіе своего предположенія по­чтенный ученый доказываетъ, что въ 1362 г. произошло лишь смѣ­щеніе Ѳеодора, а завоеваніе Кіева не могло имѣть мѣста, и указы­ваетъ на свидѣтельство константинопольскаго соборнаго постановле­нія 1361 г., изъ котораго, по мнѣнію Н. П. Дашкевича, явствуетъ, что уже въ 1356 г. Кіевъ принадлежалъ къ Русско-литовскому го­сударству [1446] [1447]).}

Всецѣло отрицаетъ, на основаніи вышеприведенныхъ данныхъ, разсказъ о завоеваніи Кіева Гедиминомъ В. Б. Антоновичъ; онъ слѣдуетъ Густинскому своду и относитъ завоеваніе Кіева къ 1362 г. ^[1448]J.

Таковы важнѣйшіе взгляды на этотъ вопросъ въ ученой лите­ратурѣ. По поводу его замѣчу слѣдующее: принадлежность Кіева къ Русско-литовскому государству при Гедиминѣ не находитъ себѣ подтвержденія въ наличныхъ историческихъ данныхъ. Напротивъ, чтобы не стать въ противорѣчіе съ этими данными, защитники Геди- минова завоеванія вынуждены сводить это завоеваніе чуть не „на нѣтъ": они или предполагаютъ, что это завоеваніе Кіева не уничтожило реальной зависимости его отъ татаръ, выражавшейся въ присутствіи баскака, что Гедиминъ, завоевавъ Кіевъ, и татарскаго намѣстника оста­вилъ и татарское верховенство надъ нимъ призналъ; или допускаютъ, что Кіевъ хотя и былъ завоеванъ, но потомъ вышелъ изъ подъ власти Гедимина. Отъ этихъ гипотезъ наука выигрываетъ очень мало, дѣй­ствительныхъ историческихъ фактовъ онѣ вовсе не объясняютъ, вся цѣль ихъ—примирить извѣстіе о завоеваніи Кіева Гедиминомъ съ историческими фактами; но выше я старался показать, что извѣстіе это вовсе не имѣетъ права на такое вниманіе, на то, чтобы ученые во что бы то ни стало примиряли его съ другими данными о Кіевщинѣ.

Эпизодъ 1331 г., на который ссылаются нѣкоторые ученые ^,)> вовсе не доказываетъ зависимости кіевскаго князя отъ Гедимина: Ѳеодоръ дѣйствуетъ вовсе не по приказу послѣдняго; Гедиминъ для поимки арх. Василія выслалъ особый отрядъ; если бы Ѳеодоръ хо­тѣлъ прислужиться Гедимину, онъ, вѣроятно, постарался бы во что бы то ни стало захватить архіепископа, но этого въ разсказѣ не за­мѣтно, Ѳеодоръ дѣйствуетъ скорѣе въ собственныхъ интересахъ, цѣль его—вѣроятно, только окупъ. Эпизодъ этотъ обнаруживаетъ, какъ было упомянуто, лишь извѣстное вліяніе Гедимина на кіевскаго князя, вліяніе, какое естественно между сильными и слабыми сосѣ­дями; а что Кіевъ не входилъ въ составъ Русско-литовскаго госу­дарства, категорически заявляетъ самый разсказъ объ этомъ эпизодѣ такими выраженіями, какъ „меже Литвы и Киева бѣжали", „поѣха на Киевъ, бояся Литвы".

Что до свидѣтельства константинопольскаго акта, на которое указываетъ Н. П. Дашкевичъ, то оно заключается въ слѣдующемъ: патріархъ Каллистъ въ 1361 г., опредѣляя области митрополитовъ кіевскаго и литовскаго (св. Алексія и Романа) заявляетъ, что Романъ „прійдя въ Кіевъ, не по праву совершалъ здѣсь литургіи и рукопо­ложенія и дерзостно называлъ себя единственнымъ митрополитомъ кіевскимъ и всея Руси, что вызвало смуту и замѣшательство въ об­ласти преосвященнаго митрополита кіевскаго и всея Руси и побу­дило литовскаго государя возстать противъ христіанъ и причинить имъ не мало бѣдъ и кровопролитія"^{[1449] [1450]). Н. П. Дашкевичъ видитъ въ этомъ поступкѣ митрополита доказательство, что Кіевъ, какъ и Брянскъ, на который также выказывалъ притязанія м. Романъ, въ это время принадлежалъ уже къ Русско - литовскому государству. Хотя это время—приблизительно между 1356—61 гг.[1451])—и очень близко ко времени несомнѣнной зависимости Кіева отъ Ольгерда, однако мнѣ кажется, что въ это время Кіевъ еще не зависѣлъ отъ него, и вы­шеприведенное свидѣтельство константинопольскаго акта само по сибѣ не можетъ служить доказательствомъ противнаго. Прежде всего, въ вышеприведенномъ отрывкѣ прибытіе Романа въ Кіевъ поста­вляется въ связь съ его заявленіемъ, что онъ единственный митропо­литъ кіевскій и всея Руси; и дальше патріаршее постановленіе раз­сказываетъ, что послы м. Романа хвастались: „видно преосвященный митрополитъ кѵръ Романъ силенъ и можетъ овладѣть всею областію русской митрополіи, если онъ, придя въ Кіевъ, литургисалъ здѣсь, захва­тилъ многія епископіи и возстановилъ литовскаго государя противъ кѵръ Алексія; имѣя такую силу, онъ можетъ дѣлать все" 1); ясно, что дѣло шло не только о претензіяхъ на подчиненныя Ольгерду волости, виды Романа были гораздо шире. А что Ольгердъ благопріятствовалъ этимъ притязаніямъ Романа, это понятно: подобно московскимъ князь­ямъ, онъ желалъ пользоваться митрополитомъ для своихъ политиче­скихъ плановъ и съ распространеніемъ власти митрополита могъ раз­считывать и на распространеніе своего вліянія. Это понимали ясно и въ Константинополѣ, и въ актѣ 1380 г. заявляется, что Ольгердъ ненавидѣлъ м. Алексія „за то, что онъ не давалъ ему власти въ Ве­ликой Руси, но сдѣлалъ ее совсѣмъ недоступною для него", и что поставленія отдѣльнаго митрополита Ольгердъ добивался для того, „чтобы при помощи Романа, дружески къ нему расположеннаго, прі­обрѣсти себѣ власть и въ Великой Руси"[1452] [1453]).}

Мнѣ кажется, что это дѣло м. Романа можетъ пролить нѣкото­рый свѣтъ на отношенія Русско-литовскаго государства къ Кіеву. М. Романъ былъ поставленъ въ 1354 г. по просьбѣ Ольгерда, кото­рый заявилъ, что народъ его не хочетъ имѣть митрополитомъ Але­ксія; область Романа составили епархіи волынскія, туровская и по­лоцкая; каѳедрою служилъ Новгородом. Но Романъ, какъ видно, былъ этимъ не доволенъ. Для его престижа было важно завладѣть Кіевомъ—митрополіею; судя по одному извѣстію, онъ непосредственно послѣ поставленія своего являлся въ Кіевъ—но не былъ принятъ на­селеніемъ, фактъ довольно знаменательный!^[1454]). Это однако не остано- вило его притязаній, и за поддержкою онъ отправился въ Констан­тинополь; въ 1356 г. состоялось здѣсь соборное постановленіе по этому дѣлу—не въ пользу Романа¹); послѣдній не призналъ его и, не сказавшись патріарху, уѣхалъ. Затѣмъ онъ снова является въ Кіевѣ и на этотъ разъ съ большимъ успѣхомъ: отправляетъ здѣсь функціи митрополита. Возможно колебаніе въ опредѣленіи времени этого по­сѣщенія: о немъ передается лишь въ соборномъ опредѣленіи 1361 г.— безъ даты. Въ 1358—60 г. въ Кіевѣ проживалъ м. Алексій^{[1455] [1456]); по всей вѣроятности, посѣщеніе м. Романа предшествовало этой поѣздкѣ, даже вызвало ее [1457]). Поѣздка м. Алексія однако не прекратила, вѣ­роятно, притязаній м. Романа, и м. Алексій отправилъ затѣмъ по­словъ съ дилобою къ патріарху; въ іюля 1361 г. соборъ подтвер­дилъ права м. Алексія на Кіевъ и отправилъ пословъ для разбора дѣла, но смерть м. Романа прекратила дѣло[1458]).}

Приведенные факты, полагаю, даютъ основаніе думать, что Кіевъ не подчинялся Ольгерду въ 1358—60 г., когда гостилъ здѣсь м. Але­ксій: будь Кіевъ во власти литовскихъ князей, Ольгердъ, поддержи­вая притязанія м. Романа, конечно, не допустилъ бы сюда м. Але­ксія^[1459]). Послѣдній во время своего пребыванія въ Кіевѣ, какъ видно, склонилъ на свою сторону кіевскаго князя (или какъ бы онъ не на­зывался) и населеніе, былъ ими хорошо принятъ, такъ что пробылъ тамъ значительное время. Это обстоятельство должно было возбудить неудовольствіе Ольгерда; въ вышеприведенномъ отрывкѣ изъ акта 1361 г. говорится, что м. Романъ возстановилъ Ольгерда противъ м. Алексія и побудилъ его возстать противъ христіанъ. Быть можетъ, въ связи съ этимъ стоялъ даже походъ Ольгерда на Кіевъ и смѣще­ніе Ѳеодора кіевскаго, Густинскимъ сводомъ относимое къ 1362 г. Любопытно еще, что въ 1371 г. Ольгердъ домогался отъ патріарха назначенія особаго митрополита, между прочимъ, уже и на Кіевъ, чего намъ неизвѣстно о Романѣ; и дѣйствительно, Кипріанъ въ 1376 г. былъ поставленъ митрополитомъ „кіевскимъ и литовскимъ" ^{[1460] [1461]).}

Подъ 1362 г. въ Густинскомъ сводѣ стоитъ слѣдующая запись (я позволю себѣ привести ее цѣликомъ, потому что составъ ея имѣ­етъ свое значеніе):

„Въ лѣто 6870. Димитрый, князь Московскій, согна изъ Галича Московского князя Димитрія, а изъ Стародуба Іоанна. Въ сіе лѣто О.ігердъ побѣди трехъ царковъ Татарскихъ и зъ ордами ихъ, си есть, Котлубаха, Качзея (Качбея), Дмитра; и оттоли отъ Подоля изгна власть Татарскую. Сей Олгердъ и инныя Рускія державы во свою власть пріятъ, и Кіевъ подъ Ѳеодоромъ княземъ взятъ, и посади въ немъ Володымера сына своего; и нача надъ сими владѣти, имъ же отци его дань даяху*¹).

Это извѣстіе устанавливаетъ начало зависимости Кіева отъ Русско-литовскаго государства и потому чрезвычайно интересно. Что Кіевомъ владѣлъ Владиміръ Ольгердовичъ, что онъ получилъ его отъ отца, это мы знаемъ и изъ другихъ источниковъ ^{[1462] [1463]), но о времени и обстоятельствахъ этой передачи свидѣтельствуетъ только вышепри­веденное извѣстіе. Пока пользовалось общимъ довѣріемъ извѣстіе о завоеваніи Кіева Гедиминомъ, извѣстіе Густинскаго свода не обра­щало на себя особеннаго вниманія[1464] [1465]); выдвинулъ это извѣстіе В. Б. Антоновичъ который и кладетъ 1362 г. началомъ власти литовскаго государства надъ Кіевомъ, равно какъ и надъ Подоліемъ *).}

Противъ этого положенія выставилъ нѣсколько возраженій Н. П. Дашкевичъ. Прежде всего, по его мнѣнію, Густинскій сводъ въ данномъ извѣстіи говоритъ не о завоеваніи Кіева, а лишь о смѣще­ніи кн. Ѳеодора, который и раньше былъ литовскимъ подручникомъ^[1466]). Мнѣ кажется, изъ контекста явствуетъ, что дѣло идетъ о завладѣніи, по крайней мѣрѣ въ представленіи писавшаго оно являлось завладѣ­ніемъ: это ВИД.НО изъ словъ объ „иныхъ русскихъ державахъ* и изъ сопоставленія этого факта съ занятіемъ Подолія. Считать Ѳеодора литовскимъ подручникомъ мы, какъ указано было выше, не имѣемъ достаточныхъ основаній. Другое возраженіе Н. П. Дашкевича таково: невозможнымъ допустить завоеваніе Кіева въ 1362 г., потому что въ это время происходила упорная борьба Литвы съ нѣмцами, въ ко­торой принималъ участіе и Ольгердъ ^[1467]). Но въ памятникахъ, на ко­торые ссылается почтенный ученый, Ольгердъ упоминается, какъ участникъ этой борьбы, лишь однажды—при осадѣ Ковно; осада эта происходила въ мартѣ и апрѣлѣ 1362 г.¹); въ другихъ военныхъ дѣй­ствіяхъ Ольгердъ могъ и не принимать участія, да и они упомина­ются лишь съ начала года и потомъ осенью: времени для похода на югъ оставалось довольно.

Подозрѣвать достовѣрность извѣстія Густинскаго свода нѣтъ поводовъ; составитель свода, надо думать, не изобрѣлъ его, а заим­ствовалъ, правдоподобно, изъ какой-нибудь западно-русской, можетъ быть—и мѣстной кіевской, не дошедшей до насъ лѣтописи. Сопо­ставляя съ нимъ выведенное выше соображеніе, что въ 1358—1360 г. Кіевъ не принадлежалъ еще Русско-литовскому государству, съ этой стороны не найдемъ препятствій къ тому, чтобы принять сообщаемый Густинскимъ сводомъ фактъ и дату за начало зависимости Кіева отъ литовскихъ государей: терминъ non ante quem съ ними согласуется. Тѣмъ не менѣе относительно даты колебаніе все-таки возможно. 1362 годъ хоть не находитъ себѣ опроверженія въ другихъ истори­ческихъ данныхъ, по не находитъ и подтвержденія, а главное—не имѣетъ, такъ сказать, внутренняго критерія достовѣрности: это зави­ситъ отъ состава записи. Извѣстіе о смѣщеніи князей галицкаго и стародубскаго заимствовано, несомнѣнно, изъ сѣверныхъ источниковъ; изъ наличныхъ сводовъ я нашелъ его въ Никоновскомъ, гдѣ оно помѣ­щено подъ 6871 г. ^{[1468] [1469]). Относительно слѣдующаго за нимъ извѣстія о завоеваніи Подолія въ самомъ сводѣ сдѣлана ссылка на Гвагнини s); дѣйствительно, редакція этого извѣстія довольно близко подходитъ къ гнагниньевской; но у Гвагяини оно не имѣетъ даты, и возможно, что относя это извѣстіе къ 1362 г., составитель руководился опять- таки извѣстіемъ Никоновскаго, или иного, сходнаго съ нимъ свода, послужившаго ему источникомъ—въ Никоновскомъ сводѣ подъ тѣмъ же 6871 г. читается: „того же лѣта князь великии литовскии Олгердъ Гедиминовичъ Синюю воду и Белобережие повоева" 1). Это легко могло случиться, особенно если допустить, что составитель имѣлъ въ данномъ случаѣ связующее звено въ разсказѣ литовско-русскихъ лѣ­тописей о завоеваніи Подолья: здѣсь Ольгердъ тоже разбиваетъ та­таръ „на Синей воде", и результатомъ этой побѣды является завое­ваніе Подолья 2). Послѣ извѣстія о завоеваніи Подолья, въ Гусин­скомъ сводѣ слѣдуетъ общее замѣчаніе объ обширныхъ завоеваніяхъ Ольгерда, и къ этому присоединяется наконецъ извѣстіе о переходѣ Кіева отъ кн. Ѳеодора къ Владиміру Ольгердовичу. Въ виду такой конструкціи записи, мнѣ кажется, возможно двоякое предположеніе: возможно то, что составитель встрѣтилъ это извѣстіе о Кіевѣ съ готовою датою 1362 г., но не менѣе возможно, что въ первоисточ­никѣ это извѣстіе лишено было даты, и составитель помѣстилъ его подъ этимъ годомъ по крайнему своему разумѣнію. Въ такомъ слу­чаѣ онъ, быть можетъ, съ одной стороны руководился неизвѣстно гдѣ найденнымъ извѣстіемъ, что въ 1361 г. еще княжилъ въ Кіевѣ Ѳеодоръ, съ другой стороны—опять-таки имѣлъ въ виду вышеприве­денное извѣстіе Блоковскаго свода о походѣ Ольгерда въ низовья Днѣпра—къ этому походу онъ и пріурочилъ завоеваніе Кіева.}

Если такимъ образомъ дата Густинскаго свода не имѣетъ, по моему мнѣнію, полнаго авторитета, тѣмъ не менѣе она кажется мнѣ ордами ихъ"; но эти отличія такъ незначительны, что легко могли произойти и при поль­зованіи, сколько-нибудь свободномъ, извѣстіемъ Гвагниіш. Нужно замѣтить при этомъ еще, что указанія на источники, сдѣланныя на поляхъ Густин, св., принадлежатъ не редакціи, а, правдоподобно, самому составителю—они находятся въ рукописи. Заключительныя слова Густ, сво.ча также напоминаютъ Гвагнини: Universam fere Russiam ditioni suae subju­gavit, cujus principibus olim Lituani tributa solvere cogebantur (1. c.).

¹⁾ Ср. у H. И. Дашкевича Замѣтки с. 79. Синяя вода—это Синюха, см. Книгу Большого Чертежа въ изд. Спасскаго с. 102.

²⁾ 1-ая л.-русск. лѣт. въ изд. Попова с. 43, Pomniki р. 19; въ этой редакціи 2-і л.-русск. лѣт. походъ датированъ 1351 г.; составитель Густин, св. могъ не знать этой даты, могъ и знать, но игнорировать ее.

весьма вѣроятною. Прежде всего самое это извѣстіе Гусинскаго свода свидѣтельствуетъ, что Владиміръ получилъ Кіевъ послѣ удаленія от­туда Ѳеодора—это случилось слѣдовательно за нѣкоторое время до смерти Ольгерда (f 1377 г.)¹); далѣе, жалоба О.іьгерда 1371 г. на м. Алексія, что онъ не бываетъ въ Кіевѣ, его просьба поставить митро­полита на Кіевъ ^{[1470] [1471]) до нѣкоторой степени можетъ, мнѣ кажется, слу­жить доказательствомъ, что Кіевъ уже принадлежалъ Литвѣ въ это время, слѣдовательно былъ завоеванъ еще въ 60-хъ годахъ. Самое пріуроченіе завоеванія Кіева къ вышеупомянутому походу Ольгерда въ южныя степи весьма вѣроятно; замѣчу только, что въ Никонов­скомъ сводѣ этотъ походъ стоитъ подъ 6871 г. сентябрьскимъ, слѣ­довательно относится къ осени 1362 или къ веснѣ и лѣту 1363 г. нашего счисленія.}

Извѣстіе Гусинскаго свода умалчиваетъ о какой-либо борьбѣ между Ольгердомъ и Ѳеодоромъ кіевскимъ; это и попятно. Такой князь, какъ Ѳеодоръ, насколько мы имѣемъ о немъ представленіе, не могъ и думать о сопротивленіи, а у своего сюзерена—татарскаго хана получить необходимой помощи въ то время онъ не могъ. Насколько было бы странно, если бы въ правленіе Гедимина татары позволили безъ борьбы утвердиться въ Кіевѣ литовскому господству, на столько же естественно, что извѣстіе Густинскаго свода умалчиваетъ о тата­рахъ. Со смертью Бирды-бека (1359 г.) ханская власть надолго пере­стала существовать фактически; безпрестанно смѣняются эфемерные ханы, временщики и авантюристы, среди которыхъ даже невозможно разобраться историку. По словамъ современнаго арабскаго историка, „было нѣсколько эмировъ монгольскихъ, подѣлившихся управленіями въ округахъ Сарая; они были несогласны между собою и правили своими владѣніями порознь^{α 1}). Позже—уже около семидесятыхъ го­довъ, изъ среды этихъ правителейвыдвинулся крымскій эмиръ Мамай— захватилъ въ свои руки власть въ Золотой ордѣ и достигъ значитель­наго могущества; но въ шестидесятыхъ годахъ Ольгердъ не могъ встрѣтить серьезнаго сопротивленія со стороны татаръ ^{[1472] [1473]). Мы видѣли, что въ извѣстіи Густинскаго свода присоединеніе Кіева соединено подъ однимъ годомъ съ завоеваніемъ Подолья; по сказанію литовско­русскихъ лѣтописей, Ольгердъ разбилъ на Синей водѣ трехъ татар­скихъ владѣтелей. _;,отчичей и дѣдичей Подольское земли “ — т. е. вѣ­роятно, областныхъ эмировъ, самостоятельно правившихъ тѣми обла­стями во время анархіи, п такимъ образомъ завладѣлъ Подольскою землею. Источники ваши не говорятъ, имѣло ли это столкновеніе какое-либо отношеніе и къ Кіевской землѣ. Позже мы видимъ однако, что въ Кіевѣ признавалась—хотя номинально—зависимость отъ та­тарскихъ хановъ. Выраженіемъ ея является татарская тамга на кіев­скихъ монетахъ Владиміра Ольгердовича; тамга служила обычнымъ выраженіемъ признанія верховной власти хана: извѣстенъ разсказъ о переговорахъ относительно тамги между Витовтомъ и Эдигеемъ предъ битвою на Ворсклѣ[1474]). На извѣстныхъ доселѣ монетахъ Владиміра Ольгердовича можно установить три или четыре различныхъ типа тамги: это указываетъ на болѣе или менѣе продолжительное время зависимости Кіева отъ хановъ, такъ какъ тамга, думаю, могла из­мѣняться лишь съ теченіемъ времени, со смѣною хановъ [1475]). Объ уста­новленіи этой зависимости можно сдѣлать двоякое предположеніе: или Ольгердъ, вслѣдъ за занятіемъ Кіева, чтобы смягчить впечатлѣніе этого факта, такъ или иначе освѣдомилъ хана, что съ переходомъ Кіева въ его управленіе не прекращается верховная власть татаръ надъ Кіевомъ, или—и это, пожалуй, болѣе вѣроятно—о своихъ пра­вахъ на Кіевъ татарскіе владѣтели вспомнили и напомнили литов­скимъ князьямъ въ болѣе спокойное время, чѣмъ сумятица 60-хъ годовъ, напримѣръ—когда усилился по сосѣдству, въ Крыму, эмиръ Мамай.}

Для послѣдующаго времени, послѣ Владиміра Ольгердовича, мы не имѣемъ такихъ прочныхъ данныхъ относительно татарскаго вер­ховенства. Думаю, что послѣ паденія Тохтамыша (1395 г.), когда Витовтъ вмѣшался въ татарскія дѣла, поддерживая своихъ кандида­товъ на ханство, сначала Тохтамыша, потомъ его сыновей и другихъ претендентовъ, вопросъ о ханскомъ верховенствѣ самъ собою долженъ былъ стушеваться ¹). Даже понесенное Витовтомъ пораженіе наВорсклѣ 1399 г. едва ли измѣнило такое положеніе дѣла—Витовтъ все-таки не признавалъ режима Идики (Эдигея), велъ свою собственную по­литику въ Ордѣ, и нѣкоторымъ его претендентамъ удавалось даже одолѣть Идику ^{[1476] [1477]). Тѣмъ не менѣе, если татарское верховенство и не признавалось въ это время надъ Кіевомъ, ханы—ставленники Идики, несомнѣнно, не забывали своихъ правъ на этотъ улусъ. Правдопо­добно, лишь съ полнымъ обособленіемъ Крымскаго улуса подъ властью Хаджи-Гирея, вскормленника и благопріятеля Витовта, совершившимся во второй четверти XV в., окончательно легализированы были права Русско-литовскаго государства на Кіевъ, и послѣдній былъ освобо­жденъ изъ-подъ притязаній татарскихъ. Извѣстна позднѣйшая грамота Менгли-Гирея, заявляющаго, что „великіе цари, дяды наши, и вели-}

кій царь Ачъжи-Кгирей, отецъ нашъ, пожаловали Кіевомъ, въ голо­вахъ, и многія мѣста дали в. кн. Витовту" ¹); „нелѣпо притязатель­ный¹¹ ярлыкъ этотъ имѣетъ въ основѣ, вѣроятно, дѣйствительный фактъ—передачу литовскимъ государямъ верховныхъ правъ надъ быв­шими татарскими улусами, „за великую ласку и честь", оказанную крымскому владѣтелю и его приверженцамъ въ трудныя годины, „коли ихъ кони потны были".

Съ ирисоединеніемъ Кіевщины къ Русско-литовскому государству, для нея, по крайней мѣрѣ въ отношеніи внѣшнихъ политическихъ формъ, наступаетъ новый фазисъ существованія, который далеко вы­ходитъ за предѣлъ, поставленный настоящему изслѣдованію; потому я лишь вкратцѣ, не входя въ детали, остановлюсь на событіяхъ про­межутка отъ утвержденія литовскаго верховенства до конца столѣтія.

Довольно продолжительное княженіе Владиміра Ольгердовича мало оставило слѣдовъ въ исторіи. Не смотря на свое видное поло­женіе среди литовскихъ князей, онъ не принималъ дѣятельнаго уча­стія въ той борьбѣ представителей разныхъ княжескихъ линій и на­родностей въ Русско-литовскомъ государствѣ, которая наполняла собою послѣднюю четверть XIV в. По настоянію Ягайла онъ выдаетъ ему одну за другою три присяжныхъ грамоты (1386, 1387, 1388 г.) съ обѣщаніемъ вѣрности ему и польской коронѣ ^{[1478] [1479]) и дѣйствительно под­держиваетъ его въ послѣдующей борьбѣ съ Витовтомъ, хотя под­держка эта не отличается энергіей [1480]). Какъ представитель русской народности, Владиміръ не могъ сочувствовать полонизаторскимъ планамъ Ягайла, потому самому однако не поддерживаетъ и Витовта, пред­ставителя литовскаго элемента. Отложивъ такимъ образомъ внѣшнюю политику, онъ тѣмъ съ большимъ удобствомъ могъ отдаться внутрен­нему устроенію страны; къ сожалѣнію, и объ этой сторонѣ его дѣя­тельности намъ слишкомъ мало извѣстно. Весьма вѣроятно предпо­ложеніе, что ему нужно приписать важную роль въ колонизаціи южнорусскихъ окраинъ и томъ поступаніи ея въ степь, которое на­чалось со второй половины столѣтія 1)∙ Случайно оброненное извѣстіе о поимкѣ имъ м.. Діонисія, московскаго кандидата на митрополію, возвращавшагося съ посвященія изъ Константинополя, показываетъ, что Владиміръ, принималъ живое участіе въ церковныхъ дѣлахъ: „изыма его князь Володимеръ Кіевскій Олгердовичь, глаголя ему: пошелъ еси на митрополію безъ нашего повелѣнія, и тако пребысть въ заточеніи въ нятьи и до смерти"2); въ то же время Владиміръ под­держиваетъ Кипріана, „митрополита кіевскаго и литовскаго", который проживалъ у него въ Кіевѣ до 1890 г. Наконецъ намятью внутрен­ней дѣятельности Владиміра является его монета, послѣдняя кіевская монета.}

Правилъ Владиміръ своею землею вполнѣ самостоятельно, какъ отдѣльный государь; въ грамотѣ 1388 г. онъ называетъ себя Wladi- mirus Dei gratia dπx Kyoviensis. IIo замѣчанію современнаго ученаго, Кіевскую землю во второй полов. XIV в. „можно считать государ­ствомъ самостоятельнымъ, находившимся лишь въ союзѣ съ Литвою и потомъ Польшею"^s). Несомнѣнно, князь этотъ, вполнѣ подпалъ вліянію земли; до конца онъ остается православнымъ, поборникомъ интересовъ кіевской митрополіи⁴), а свою солидарность съ русскою народностью выражаетъ кирилловскими надписями на монетѣ; его по­томство является носителями той же національной идеи ⁵).

Борьба Ягайла и Витовта закончилась совершенно неожидан­нымъ для Владиміра образомъ. Незначительная поддержка, оказан-

^,) М. Ф. Владимірскій-Будановъ Населеніе Ю.-З. Россіи до пол. XV в. с. 50 сл., passim. Къ этой сферѣ дѣятельности Владиміра можетъ быть отнесено указаніе на пожа­лованіе имъ земли Беховіцпзны (на р. Ушѣ) одному изъ Беховъ (Архивъ Ю.-З. Россіи ГѴ, I с. 22); сюда же могла бы принадлежать и его грамота Юрію Ивантычу, родона­чальнику кн. Рожыновскихъ, о которой я говорилъ уже выше (въ географическомъ очеркѣ с. 53) на dwδr SoIomiec w Kijowie і ziemie Swietoszyck¾ z dani¾ і ze Wszystkiemi obapul Syrca (Rulikowski Opis pow. Wasylkow. p. 33)—еслибы была достовѣрна ея подлинность.

²⁾ Воскр. I с. 49, Никон. IV с. 143, 147—8, 1 Софійск. I с. 378 (въ П. с. р. л. V с. 239).

³⁾ Населеніе Ю.-З. Рос. с. 51.

⁴⁾ Что впрочемъ не помѣшало ему подписаться вмѣстѣ съ Скиргайломъ и Корибу- томъ на грамотѣ Ягайла 1387 г., расточавшей льготы католикамъ и устанавливавшей нѣ­которыя ограниченія для православныхъ—Scarbiec I.Ni 540, Bracia Wlad. Jag. s. 44.

⁵⁾ Антоновичъ Монографіи I с. 232, его же рефератъ бъ Трудахъ Ш археол. съѣзда II с. 155.

ная послѣднимъ, не внушила Ягайлу къ нему признательности, и онъ безъ стѣсненія пожертвовалъ интересами Владиміра, когда явилась въ томъ надобность. Назначеніе Вптовта в. княземъ литовскимъ на­рушило интересы Скиргайла, нужно было его удовлетворить, и удо­влетвореніе было дано на счетъ Владиміра. Въ концѣ 1392 г. между Ви­товтомъ и Скиргайломъ состоялось соглашеніе: Витовтъ обязался до­быть для него Кіевскую землю¹). Какъ скоро былъ осуществленъ этотъ договоръ, пока невозможно опредѣлить съ точностью; быть можетъ, что Витовтъ приступилъ къ осуществленію его немедленно. Первая л.-русская лѣтопись разсказываетъ, что Витовтъ предпринялъ походъ на Владиміра и занялъ Овручъ и Житомиръ; Владиміръ не нашелъ возможнымъ сопротивляться и явился къ нему для переговоровъ. Содер­жаніе послѣднихъ осталось намъ неизвѣстнымъ; весьма правдоподобно, что между Витовтомъ и Владиміромъ состоялось на время примиреніе^{[1481] [1482]). Другія предпріятія отвлекли Витовта, и, вѣроятно, не раньше, какъ въ 1395 г. Владиміръ былъ окончательно выбитъ изъ Кіевской зе­мли. Взамѣнъ ему дали незначительный Копыльскій удѣлъ[1483]). Вла­диміръ „бѣгалъ на Москву", ища помощи у московскаго князя, но успѣха не имѣлъ и дожилъ вѣкъ свой въ Копылѣ; тѣло его однако было похоронено въ Печерскомъ монастырѣ1).}

Новый каязь Іоаннъ Скиргайло, хотя былъ усердный сторонникъ своего единоутробнаго брата Ягайла, во многомъ являлся однако про­должателемъ и достойнымъ преемникомъ Владиміра; онъ также оста­вался православнымъ и былъ преданъ русской народности, которая платила ему искреннею любовью. Лѣтописецъ, являющійся выразите­лемъ мнѣнія кіевскаго населенія: самъ онъ былъ слишкомъ молодъ, по собственному признанію, въ правленіе Скиргайла и, слѣдовательно, говоритъ съ чужого голоса—этотъ лѣтописецъ называетъ его „чюд- ныи, добрый князь Скиргайло". Длугошъ тоже проговаривается, что Русь очень любила Скиргайла, какъ своего единовѣрца. Къ великому горю кіевскаго населенія, Скиргайло вслѣдъ за своимъ вокняженіемъ, не просидѣвъ, можетъ быть, и года въ Кіевѣ, скоропостижно скон­чался. какъ думали—отъ отравы, не оставивъ потомства ²). По сви­дѣтельству того же лѣтописца, умеръ онъ 10 января 1397 г.³).

Звенигородъ, сдѣланный по порученію Витовта же, послѣ удаленія Владиміра изъ Кіева; объ этомъ см. выше с. 50—51.

¹⁾ Pomniki с. 61; о погребеніи—въ грамотѣ кн. Андрея Владиміровича, Грамоты в. кн. литовскихъ № 6; Максимовичъ Собр. соч. II с. 227, Антоновичъ 1. с.

²⁾ 1 литов.-русск. лѣт., Pomniki, Густин. 1. c., Длугошъ X р. 142—143, Stryjkow- ski II р. 103, Stadnicki ор. с. р. 280—2, Антоновичъ Моногр. I с. 233. Разсказъ Гу- стинскаго свода объ этихъ событіяхъ интересенъ для насъ въ томъ отношеніи, что ясно обнаруживаетъ пользованіе литовско-русскими лѣтописями, притомъ, вѣроятно, въ редак­ціяхъ отличныхъ отъ изданныхъ доселѣ; разсказывая о передачѣ Кіева Скиргайлу и его смерти, составитель ссылается на Кромера, Гвагнини и Бѣльскаго („лядзкіе лѣтописцы", по словамъ свода говорящіе о погребеніи Скиргайла въ пещерахъ-это именно Кромеръ, Гвагнини и Бѣльскій), но ни эти писатели, ни Стрыйковскій не называютъ отравителя по имени (Cromeri ор. с. р. 248, Guagnini ed. 1583 f. 54, Bielski ей. 1597 р. 278, Stryj- kowski 1. c.), изданныя л.-русскія лѣтописи называютъ его „Фома чернецъ изъ Уфовъ (Izufow)"—изд. Даниловича р. 46, взд. Поповымъ с. 40, Pomniki р. 34, а Густинскій сводъ называетъ его Ѳомою святогорцемъ.

³⁾ Проф. Смолька совершенно справедливо возстановляетъ чтеніе первоначальной рукописи 1 л.-русск. лѣтописи такимъ образомъ: „разболѣся (кн. Скиргайло) канонъ ка­нона Крещенія у четверкъ и на Крещеніе въ суботу въѣха въ городъ Кіевъ боленъ; бо­лѣвъ 7 дней преставися въ среду" (въ спискѣ изд. Даниловичемъ опущено „у четверкъ и на Крещеніе", а въ спискѣ изд. Поповымъ „канона") и днемъ смерти кладетъ 10 января 1397 г. (Najdawniejsze pomniki Jziejopisarstwa р. 32); дѣйствительно, Крещеніе прихо­дилось въ субботу въ 1397 г. (о лѣтописной датѣ смерти Скиргайла также у Шараневича О Iatopisach і kronikach ruskich р. 59, но авторъ, придерживаясь списка изд. Данило-

Кіевская земля возвратилась такимъ образомъ подъ власть Ви­товта. Послѣдній въ это время составилъ планъ упразднить удѣльную систему, господствовавшую въ Русско-литовскомъ государствѣ, замѣ­нить удѣльныхъ князей своими намѣстниками и такимъ образомъ придать болѣе прочную организацію государству. Поэтому по смерти Скиргайла онъ не передалъ Кіева кому-либо изъ членовъ правившей династіи, а отдалъ его „въ держанье" („держати Киевъ") своему ближайшему сподвижнику и родственнику—Ивану сыну Ольгимунта, князя Голыпанскаго. О дѣятельности этого кіевскаго намѣстника мы не имѣемъ ровно никакихъ свѣдѣній, неизвѣстно даже, какъ долго онъ оставался въ Кіевѣ. Въ числѣ погибшихъ въ битвѣ на Ворсклѣ князей во многихъ источникахъ упоминается князь Иванъ Борисо­вичъ кіевскій; этого Ивана Борисовича Густинскій сводъ отождеств­ляетъ съ Иваномъ Ольгимунтовичемъ, но послѣдній былъ живъ въ 1401—2 г., да и христіанское имя Ольгимунта было не Борисъ, а Михаилъ ¹). Нужно ли считать ошибочными извѣстія о гибели кіев­скаго князя, или Иванъ Ольгимунтовичъ весьма скоро послѣ своего назначенія былъ смѣненъ въ держаньи Кіева этимъ, ближе намъ не­извѣстнымъ, Иваномъ Борисовичемъ, пока не берусь рѣшать ^{[1484] [1485] [1486]).}

Результатомъ этого же пораженія на Ворсклѣ былъ опустоши­тельный набѣгъ татаръ на Кіевщину и Волынь. Темиръ-Кутлукъ под­ступилъ къ Кіеву, и послѣдній принужденъ былъ, по свидѣтельству лѣтописей, откупиться отъ разоренія огромною по тому времени сум- мою—тремя тысячами рублей; съ Печерскаго монастыря было взято отдѣльно тридцать рублей окупа. Этимъ печальнымъ эпизодомъ и за­вершился XlV вѣкъ ¹).

Прибавимъ къ этому еще то весьма немногое, что можно сказать относительно внутренней жизни земли. Выше было говорено, что разъ общинная автономія н демократическій складъ въ Кіевской землѣ получили въ XIII в., какъ я полагаю, широкое развитіе, то нѣтъ основаній думать, что появленіе здѣсь князей въ XIV в. знаменуетъ собою паденіе или ослабленіе такого строя. То же самое должно ска­зать и объ утвержденіи литовскаго верховенства; оно, особенно на первыхъ порахъ, не вносило никакихъ почти измѣненій въ жизнь русскихъ земель и не могло оказать рѣзкаго вліянія на земскій строй Кіевщины. Такой характеръ литовскаго верховенства отчасти обусло­вливался культурнымъ вліяніемъ Pycu на литовцевъ, отчасти зависѣлъ отъ внѣшнихъ условій, въ которыхъ находилось Русско-литовское государство: отвлекаемые борьбою съ нѣмцами и внутреннимъ бро­женіемъ въ ихъ іономъ, на живую витку сшитомъ государствѣ, ли­товскіе князья лишь урывками могли заниматься собираніемъ русскихъ земель, не могли затрачивать на это большихъ усилій ^{[1487] [1488]). Поэтому для нихъ было чрезвычайно важно возможно меньше затрогивать интересы русскаго населенія своею объединительною политикою, напротивъ— по возможности находить въ немъ поддержку себѣ. Въ особенности это было необходимо при присоединеніи южнорусскихъ земель, на­ходившихся подъ татарскимъ верховенствомъ: наживая враговъ въ лицѣ татарскихъ владѣтелей, литовскіе завоеватели могли удержать эти земли только при сочувствіи туземнаго населенія. Потому мѣстнаго земскаго строя, общественныхъ отношеній, склада жизни они не касались. Для подкрѣпленія и иллюстраціи итого положенія я опять обращусь къ аналогіи, представляемой гее тѣмъ же драгоцѣннымъ свидѣтельствомъ л.-русскихъ лѣтописей о завоеваніи Подолья 1); здѣсь разсказывается, что Коріатовпчи. придя въ Подольскую землю, „вошли у приязнь со атаманы", представителями мѣстныхъ общинъ, „почали боронити Подольскую землю отъ татаръ и босякомъ (байскакомъ) выхода пе почали давати". Здѣсь такимъ образомъ литовскіе княжата не только не нарушаютъ сложившагося политико-общественнаго строя, по вт> немъ ищутъ себѣ поддержки въ борьбѣ противъ татаръ. По­добное должно было существовать и въ Кіевской зелМлѣ: литовскіе княжичи, какъ видно, мирно улаживались съ населеніемъ, не трогая сложившихся порядковъ и ограничиваясь тою сферою, какую остав­ляло для нихъ общинное самоуправленіе. Правда, своеобразный фео­дальный строй Русско-литовскаго государства незамѣтно проникалъ въ жизнь русскихъ земель, внося новыя понятія о поземельномъ вла­дѣніи и формируя постепенно классъ привилегированныхъ землевла­дѣльцевъ, стѣснявшій самостоятельную жизнь общинъ, но формировка эта происходила медленно и на территоріи Кіевской земли, даже во времена гораздо болѣе позднія, имѣла весьма пе одинаковый успѣхъ[1489] [1490]). На первыхъ порахъ общинная жизнь не потерпѣла ущерба. Въ част­ности извѣстно, что Витовтъ, быть можетъ непосредственно по смерти Скиргайла, гарантировалъ землѣ неприкосновенность ея правъ и по­рядковъ уставного грамотою—на нее ссылаются позднѣйшія грамоты литовскихъ государей [1491]).}

Что касается общаго состоянія земли, то выше было говорено, что сужденія о крайне тягостномъ ея положеніи, о разрѣженіи на­селенія, невыносимомъ татарскомъ гнетѣ въ XIV в. основываются на извѣстіяхъ или недостовѣрныхъ или пе вполнѣ объективныхъ и пре­увеличенныхъ. Я приведу теперь нѣсколько данныхъ, которыя нео­споримо свидѣтельствуютъ о значительномъ экономическомъ благосо­стояніи земли. Прежде всего я обращаю вниманіе на сравнительно многочисленныя монетныя находки, относящіяся къ XIV в.¹); на территоріи теперешней Кіевской губерніи можно насчитать до пят­надцати такихъ находокъ; между ними есть дробныя, но есть и до­вольно значительныя. Наибольшій процентъ даютъ т. н. широкіе пражскіе гроши (до 10 находокъ), серебрянная монета, послужившая прототипомъ для грошей литовскихъ и польскихъ; повидимому, она имѣла широкое распространеніе въ Кіевщинѣ: встрѣчаются находки въ нѣсколько сотъ этихъ полновѣсныхъ грошей; преобладаютъ гроши Вячеслава III (1305—1306 г.)^{[1492] [1493]). Кромѣ чешской монеты, въ краѣ обращалась монета золотоордынская, литовская, туземная—кіевская, новгородскія гривны, наконецъ галицко-польскіе денары[1494]). Замѣча­тельно, что большинство находокъ падаетъ на южную полосу Кіев­щины—уѣзды Каневскій, Сквирскій, Таращавскій, Уманскій, Чиги­ринскій, на полосу менѣе защищенную и представлявшую меньше удобствъ для развитія благоустроенной жизни и экономическаго благо­состоянія [1495]).}

Другой фактъ заслуживающій вниманія—это существованіе ту­земной монеты—Владиміра Ольгердовича. Это мелкая серебрянная монета, отъ 7 до 19 долей вѣсу; она весьма рѣдка, доселѣ извѣстно всего лишь шесть экземпляровъ ея, которые представляютъ пять со­вершенно различныхъ типовъ^[1496]). Этотъ фактъ указываетъ на то, что монета чеканилась разновременно, чеканъ слѣдовательно составлялъ не случайное явленіе, а имѣлъ извѣстное постоянство. И конечно, если монета чеканилась, то существовала потребность въ ней.

Бойкая иноземная торговля, замѣчаемая въ Кіевѣ въ XV в., при­влекавшая сюда иноземныя колоніи, какъ и въ до-монгольскую эпоху ¹), не возникла, конечно, именно въ этомъ столѣтіи, а существовала, хотя бы въ болѣе слабомъ видѣ, и раньше. Я отмѣчу тотъ фактъ, что въ договорѣ Тверскаго князя Бориса. Александровича съ Витов­томъ (вѣроятно 1427 г.), гарантирующей между прочимъ интересы тверскихъ гостей, въ числѣ торговыхъ городовъ посѣщаемыхъ послѣд­ними, вмѣстѣ со Смоленскомъ, Витебскомъ, Вязьмою и Дорогобужемъ, упомянутъ и Кіевъ, причемъ дѣлается ссылка па давніе порядки: „пошлины (въ этихъ городахъ) имати по давному, а нового пе при- мышляти"; очевидно, торговля съ ними велась и въ болѣе раннее время, издавна -). О значительной зажиточности Кіева, косвенно—о раз­витіи въ немъ торговли и промышленности свидѣтельствуетъ U тотъ очень значительный окупъ, который взялъ съ него въ 1399 г. Te- миръ-Кутлукъ. ^{[1497] [1498] [1499]}

Говоря о внутренней.жизни земли, нужно еще сказать о цер­ковныхъ отношеніяхъ, точнѣе—о судьбѣ митрополіи; кстати поэтому вопросу мы имѣемъ болѣе обстоятельныя данныя. Какъ извѣстно, этотъ періодъ въ исторіи русской церкви имѣетъ характеръ переход­ной: въ это время постепенно входитъ въ силу п получаетъ призна­ніе обычай ставить митрополитовъ изъ туземцевъ, мѣстныхъ кандида­товъ, слѣдовательно подготовляется полная націонализація іерархіи, съ другой стороны—дѣлаются попытки къ образованію отдѣльной за­паднорусской митрополіи послѣ того, какъ бывшіе кіевскіе митропо­литы переселились на сѣверъ. Въ этомъ общій интересъ періода. Частный, спеціально-кіевскій интересъ заключается въ томъ, что во­просъ о митрополіи, о митрополичьей резиденціи тѣсно былъ связанъ съ престижемъ Кіева. Не входя въ подробности, я изложу лишь то, что именно ближе касается Кіевской земли.

Во время татарскаго нашествія митрополитомъ былъ Іосифъ, прибывшій въ 1237 г.; полагаютъ, что опъ погибъ во время Ватыева погрома, такъ какъ изчезаетъ въ это время безслѣдно ¹). Непосред­ственно за тѣмъ Даніилъ избралъ па митрополію нѣкоего Кирилла; послѣдній нѣсколько лѣтъ жилъ въ его волостяхъ нареченнымъ ми­трополитомъ; лишь около 1247 г. онъ былъ отправленъ въ Царьградъ для посвященія, которое и было совершено надъ нимъ—фактъ еще не­бывалый!^{[1500] [1501])... Послѣ этого, въ 1250 г., Кириллъ прибылъ на митрополію въ Кіевъ, но оставался здѣсь не долго: отправился въ Черниговъ, Ря­зань, во Владиміръ на Клязьмѣ; въ 1251 г. видимъ его въ Новго­родѣ, потомъ снова во Владимірѣ, гдѣ онъ упоминается нѣсколько разъ въ 50-хъ п 60-хъ годахъ; проживая главнымъ образомъ во Вла­димірѣ, онъ поэтому не назначалъ на эту каѳедру епископа ДОІ272 г., когда былъ поставленъ на Владимірскую епископію печерскій архи­мандритъ Серапіояъ. Затѣмъ м. Кириллъ снова появляется въ Кіевѣ, гдѣ посвящаетъ около 1275 г. архіепископа новгородскаго Климента, но въ 1280 г. возвращается опять на сѣверъ; здѣсь—въ Переяславлѣ Залѣссколъ онъ вскорѣ и скончался; тѣло его было отвезено въ Кіевъ и погребено у св. Софіи[1502]).}

Образъ жизни этого митрополита очень любопытенъ. Монголь­скій періодъ оборвалъ іерархическія традиціи; Кіевъ, еще раньше пе­реставшій быть центромъ политической жизни русскихъ племенъ, те­перь окончательно лишившійся политическаго значенія, перестаетъ быть и резиденціею митрополитовъ; но на смѣну старой традиціи но­вый порядокъ слагается лишь со временемъ. Митрополичья резиденція долго не можетъ прочно установиться на новомъ мѣстѣ; оттуда по­стоянные разъѣзды митрополитовъ. Любопытно еще, что м. Кириллъ, ставленникъ Даніила и, правдоподобно, по происхожденію южноруссъ, проживаетъ больше на сѣверѣ; это объясняется весьма правдоподобно тѣмъ, что па сѣверѣ было больше епархій, чѣмъ на юго-западѣ; ин­тересы церковные заставили митрополита предпочитать сѣверный центръ южному, Владиміръ—Галичу.

Въ отсутствіе митрополита дѣлами митрополіи въ Кіевѣ завіду­вали его намѣстники^l). Епископы бѣлгородскій и юрьевскій ни разу не упоминаются послѣ монгольскаго нашествія: правдоподобно, каѳедры эти были упразднены вскорѣ послѣ него. Кромѣ общаго за- худанія земли, это объяснятся, мнѣ кажется, перенесеніемъ митропо­личьей резиденціи изъ Кіева: каѳедры эти были въ свое время учре­ждены, правдоподобно, для того, чтобы митрополитъ для церковныхъ нуждъ могъ имѣть при себѣ законное число епископовъ; теперь, когда митрополиты являлись въ Кіевъ лишь урывками, этой надобности не представлялось.

То, что видѣли мы при м. Кириллѣ, повторялось и при трехъ его преемникахъ—Максимѣ, Петрѣ и Ѳеогпостѣ. Оффиціально рези­денціею считался Кіевъ, но митрополитъ „по обычаю своему хожаше по всей землѣ Русстей", такъ что подчасъ и неизвѣстно было, гдѣ въ данный моментъ находится митрополитъ ^{[1503] [1504]). М. Максимъ въ1284г. по прибытіи на митрополію, собираетъ соборъ епископовъ въ Кіевѣ, ставить здѣсь въ 1288—9 гг. епископовъ (владимірскаго, ростовскаго и тверскаго), потомъ появляется здѣсь еще въ послѣднихъ годахъ столѣтія и затѣмъ переселяется во Владиміръ, „со всѣмъ своимъ ■житьемъ", „не терпя татарскаго насилья"1). М. Петръ въ Кіевѣ по­является только непосредственно за своимъ посвященіемъ (въ 1308 г.)[1505] [1506] [1507] [1508]) и затѣмъ отправляется на сѣверъ. М. Ѳеогностъ былъ подвижнѣе и побывалъ въ Кіевѣ раза два-три (послѣ поставленія—въ 1328 г., по­томъ около 1329 и. можетъ быть, около 1349 г.)). Начиная съ м. Максима митрополиты и погребались уже на сѣверѣ—во Владимірѣ и Москвѣ; новый порядокъ крѣпнетъ; южнорусскій сводъ съ м. Ма­ксима отмѣчаетъ, какъ постоянное явленіе, пребываніе митрополитовъ на сѣверѣ1): мѣстопребываніемъ ихъ становится Владиміръ, потомъ, съ м. Петра—Москва. Но все это, по замѣчанію м. Макарія, еще „было ихъ личное переселеніе, а отнюдь не перенесеніе самой каѳедры ми­трополитской въ тотъ или другой городъ"[1509]); оффиціально каѳедрою оставался Кіевъ.}

Первый, кто вознамѣрился легализировать это перенесеніе ка­ѳедры,—былъ вмѣстѣ и первый сѣвернорусъ на каѳедрѣ, москвичъ по рожденію и воспитанію—св. Алексій. При своемъ поставленіи, какъ было уже упомянуто, онъ ходатайствовалъ предъ патріархомъ объ утвержденіи митрополичьей резиденціи во Владимірѣ, ссылаясь на то, что Кіевъ совершенно разоренъ, не можетъ доставить средствъ для пребыванія митрополита; да вдобавокъ въ немъ засѣлъ Ѳеодо­ритъ, о которомъ будемъ говорить ниже. Резолюція послѣдовала весьма интересная: постановлено, „чтобы сей преосвященный митро­политъ русскій и всѣ его преемники пребывали и находились во Вла­димірѣ, имѣя здѣсь свое постоянное и неотъемлемое мѣстожительство, такъ чтобы Кіевъ, если онъ останется цѣлъ, былъ собственнымъ пре­столомъ и первымъ сѣдалищемъ архіерейскимъ, а послѣ него и вмѣ­стѣ съ нимъ—святѣйшая епископія Владимірская была бы вторымъ сѣдалищемъ и мѣстомъ постояннаго пребыванія и упокоенія («ѵ«к«о- σις) митрополитовъ"^[1510]). Такимъ образомъ резиденція митрополитовъ окончательно, навсегда (это прямо оговаривается ниже) была перене- сена изъ Кіева; за послѣднимъ остался лишь титулъ каеедры, оффиціаль­ною резиденціею становится Владиміръ, а дѣйствительною и въ это, и въ послѣдующее время была Москва.

Этотъ новый порядокъ, несомнѣнно, уже раньше возбуждалъ неудовольствіе въ Кіевѣ и вообще въ Южной Руси, но дѣятельныя мѣры противъ него стали приниматься лишь тогда, когда Южная Русь стала подвергаться притязаніямъ и захватамъ литовскихъ и польскихъ государей, въ интересахъ которыхъ было возможно обосо­бить завоевываемыя земли. Такъ Казиміръ В. хлопочетъ объ образо­ваніи отдѣльной галицкой митрополіи, Ольгердъ—литовской. Стремленія ихъ однако находили весьма мало сочувствія въ Константинополѣ: съ одной стороны, освященная вѣками традиція и тѣ притязанія и споры изъ-за предѣловъ епархій, которые порождались съ образованіемъ новыхъ митрополій, съ другой—вліяніе московскихъ митрополитовъ и государей—препятствовали обособленію галицкихъ и русско-литов­скихъ епархій, и особые митрополиты въ XIV в. являются здѣсь только по временамъ.

Первымъ митрополитомъ литовскимъ былъ упомянутый выше Романъ. Но Кіевъ еще раньше имѣлъ уже своего особаго митропо­лита, хотя и незаконнаго съ точки зрѣнія каноническихъ правилъ. Въ 1352 г. сюда прибылъ нѣкто Ѳеодоритъ: онъ искалъ посвященія сначала у константинопольскаго патріарха, потомъ посвященъ былъ въ митрополиты патріархомъ тырновекимъ. Не смотря на протесты со стороны патріархата константинопольскаго, онъ былъ принятъ въ Кіевѣ и оставался здѣсь нѣсколько лѣтъ, „разбойнически и насиль­ственно владѣя Кіевомъ", выражаясь словами константинопольскаго акта 1354 г.—очевидно, онъ находилъ поддержку въ населеніи¹). Потому, быть можетъ, и Романъ, непосредственно за своимъ посвя­щеніемъ явившійся въ Кіевъ, не былъ принятъ населеніемъ, что тамъ еще жилъ Ѳеодоритъ ^{[1511] [1512]).}

Какъ было упомянуто уже, вслѣдъ за посвященіемъ св. Алексія, Ольгердъ потребовалъ, чтобы былъ поставленъ особый митрополитъ для єпархій русско-литовскихъ, и кандидатъ его—Романъ въ томъ же 1354 г. былъ посвященъ въ „митрополита литовскаго" (τωvΛι'τβωv). Однако Романъ скоро сталъ заявлять притязанія и на другія епархіи: снова явился въ Кіевъ, захватилъ новозавоеванную Ольгердомъ брян­скую епархію, въ 1360 г. является въ Тверь. Бъ Кіевѣ, какъ ска­зано было выше, его на этотъ разъ приняли—вѣроятно, Ѳеодорита тамъ уже не было. Но когда св. Алексій, обезпокоенный, должно быть, этими притязаніями, явился тоже въ Кіевъ, то, очевидно, такъ- же былъ принятъ населеніемъ и прожилъ здѣсь около двухъ лѣтъ ¹). Судя по всему, кіевское населеніе мало входило въ вопросъ, кто по ка­ноническимъ правиламъ имѣетъ право на кіевскую каѳедру и прини­мало всѣхъ безразлично, лишь бы имѣть въ Кіевѣ своего митрополита. Романъ скоро скончался. Во избѣжаніе новыхъ пререканій, патріар­хатъ не желалъ назначать ему преемника, и до 1376 г. Кіевъ на­ходился снова подъ властью московскаго митрополита, хотя послѣд­ній, повидимому, болѣе не посѣщалъ его.

Въ 1371 г. Ольгердъ отправилъ грамоту къ патріарху, дома­гайсь поставленія митрополита для западно-русскихъ земель; онъ ссылался на то, что св. Алексій вовсе не посѣщаетъ ихъ, не смотря на приглашенія, и всецѣло вошелъ въ интересы московскихъ госуда­рей (что, пожалуй, отчасти было и справедливо^{[1513] [1514]). Но эта просьба не была уважена: патріархъ деликатно выговаривалъ св. Алексію за его предпочтеніе Москвѣ, но особаго митрополита не поставилъ[1515]). Только въ 1376 г. Кипріанъ, патріаршій посолъ по дѣлу о столкно­веніи св. Алексія съ Ольгердомъ и Михаиломъ тверскимъ, сблизив­шійся въ то время съ Ольгердомъ и затѣмъ вошедшій въ довѣрен­ность у патріарха, успѣлъ достичь поставленія въ митрополиты „кіевскіе и литовскіе"[1516]). Однако и этимъ обособленіе кіевской каѳедры достигуто было лишь на время: было прямо оговорено, что назначеніе м. Кипріана не означаетъ раздѣленія митрополій, и патріархъ пре­доставилъ ему право по смерти м. Алексія принять подъ свою власть и сѣверныя епархіи, сдѣлаться митрополитомъ „кіевскимъ и всея Руси". По смерти св. Алексія (j∙ 1377 г.) Кипріанъ дѣйствительно отправился въ Москву; но тамъ имѣли уже своего кандидата, Ки­пріана не приняли и обезчестили. Мало того, въ Константинополѣ, вѣроятно подъ вліяніемъ московскаго духовенства, было поднято дѣло о незаконномъ поставленіи м. Кипріана, и въ 1380 г. у него была отнята кіевская каѳедра: онъ остался, и то лишь „по снисхожденію", „митрополитомъ литовскимъ". Кіевская каѳедра была отдана москов­скому митрополиту: „такъ какъ невозможно быть архіереемъ Великой Руси, не получивъ сначала наименованія по Кіеву, который есть со­борная церковь и главный городъ (μητρ6πoλtς) всей Руси", какъ ска­зано въ соборномъ постановленіи1). Не смотря на это Кипріанъ отправился на житье въ Кіевъ: Владиміръ Ольгердовичъ держалъ его сторону, а вскорѣ, по измѣнившимся обстоятельствамъ, онъ былъ приглашенъ и въ Москву. Впрочемъ Кипріанъ не долго ладилъ съ в. кн. Димитріемъ и въ 1382 г. выѣхалъ, изъ Москвы; онъ возвратился въ Кіевъ и здѣсь проживалъ до 1390 г.[1517] [1518]). Послѣ долгихъ смутъ московской митрополіи, патріаршимъ постановленіемъ 1389 г. Ки­пріанъ возстановленъ былъ въ санѣ митрополита „кіевскаго и всея Руси"; въ 1390 г. онъ отправляется въ Москву и послѣдняя стано­вится главною его резиденцію, Кіевъ онъ только посѣщаетъ: такъ онъ прожилъ здѣсь полтора года въ 1397—8 г. [1519]). Такимъ образомъ дѣя­тельность Кипріана не согласовалась съ видами литовскихъ владѣтелей, въ частности Владиміра Ольгердовича кіевскаго: въ своихъ интересахъ онъ стремится соединить сѣверныя епархіи съ западными и достигнувъ признанія своей власти на сѣверѣ, не остается въ Кіевѣ, а перено­ситъ свою резиденцію въ Москву. Что у Владиміра Ольгердовича были совсѣмъ иные виды относительно этого предмета, это довольно ясно показываютъ слова, влагаемыя ему въ уста въ описаніи поимки Діонисія, который былъ посланъ изъ Москвы въ Константинополь для посвященія и неосторожно возвращался назадъ чрезъ Кіевъ,— „пошелъ еси на митрополію безъ нашего повелѣніа"1). Въ этихъ словахъ видно желаніе возвратить къ жизни старую кіевскую тради­цію, сдѣлать Кіевъ снова центромъ церковной жизни и дѣла митро­поліи поставить въ зависимость отъ воли кіевскаго князя.}

Замѣчу кстати, что вообще съ присоединеніемъ Кіева къ могу­щественному Русско-литовскому государству, съ появленіемъ на кіев­скомъ столѣ членовъ знаменитой династіи, политическое значеніе Кіева, его престижъ, несомнѣнно, поднимаются, въ иноземныхъ лѣ­тописяхъ чаще появляется его имя я имена его князей. По замѣча­нію современнаго историка, въ Русско-литовскомъ государствѣ „рус­ская партія сосредоточивается въ Кіевѣ, и Кіевская земля получаетъ значеніе твердыни русской народности^{[1520] [1521])". Отголоски этого значенія Кіева слышатся въ словахъ Ягайла, назвавшаго однажды Кіевъ „изначальною столицею всѣхъ русскихъ земель[1522]).}

На этомъ я покончу свое повѣствованіе о судьбахъ Кіевской земли. Быть можетъ, „времени минувшу", я буду имѣть возможность по­вести это повѣствованіе чрезъ дальнѣйшій рядъ вѣковъ до того вре­мени, когда новыя теченія, стремленія народной жизни, которыя я старался подмѣтить во мглѣ переходнаго времени, проявились съ пол­ною ясностью и опредѣленностью. А пока—„будь здоровъ, чителнику ласкавій!⁰.