Кіевская земля до смерти Мстислава В. (1054—1132).

Ce же пору чаю в себе мѣсто столъ свой старѣйшему сын obii своему, брату вашему Изяславу, Кысвъ, сего послушайте, якоаіе послушаете мене, да ть вы будетъ вь мене мѣсто.

Половина XI вѣка представляетъ поворотный пунктъ въ исторіи Руси. Русскія волости, собранныя почти цѣликомъ въ рукахъ Яро­слава Владиміровича, снова распались со смертью его, раздѣленныя между сыновьями. Явленіе это не представляетъ чего-нибудь новаго само по себѣ: то же было при сыновьяхъ Владиміра, Святослава и, вѣроятно, еще раньше, но на этотъ разъ оно оказало существенное вліяніе на политическій строп русскихъ племенъ. Послѣ этого, не­смотря на попытки многихъ потомковъ Ярослава, русскія волости уже никогда, въ продолженіе долгаго ряда вѣковъ, не могли быть снова собраны воедино, какъ то бывало раньше. Съ одной стороны, пре­пятствовало размноженіе князей и христіанская гуманность, удержи­вавшая ихъ отъ такихъ рѣзкихъ объединительныхъ средствъ, какія практиковались раньше, съ другой стороны—попытки объединитель­ной политики парализовались стремленіемъ самихъ племенъ къ са­мобытному существованію, такъ какъ предшествовавшая эпоха, хотя придала извѣстное единство племенамъ, создала извѣстную связь меж­ду ними, но нисколько не стерла ихъ племенныхъ отличій, не за­глушила влеченія къ особности. Теперь размноженіе княжескаго 8 дома доставило отдѣльнымъ племенамъ и областямъ возможность безъ большого труда, безъ разрыва съ установившимся политическимъ стро­емъ, достигнуть обособленія: стоило только обзавестись отдѣльнымъ кня­земъ, отдѣльною династіею изъ дома Ярослава. И по мѣрѣ того, какъ князья мельчали и ослабѣвали и въ своихъ столкновеніяхъ вынужде­ны были все болѣе опираться на земство, это послѣднее имѣло воз­можность пріобрѣсти, или, точнѣе, возвратить себѣ снова болѣе или менѣе широкое вліяніе и участіе въ политической жизни своей зем­ли.

Новыя условія политической жизни произвели особенно боль­шія перемѣны въ положеніи Кіевской земли. Раньше Кіевъ предста­влялъ центръ, около котораго объединялись русскія земли; кіевскій князь обладалъ большимъ могуществомъ и авторитетомъ, земство бы­ло оттѣснено совершенно на второй планъ его дружиною. Теперь же, по мѣрѣ размноженія княжескаго рода, владѣнія кіевскихъ кня­зей уменьшаются, постепенно падаетъ ихъ могущество и вліяніе; при отсутствіи опредѣленнаго порядка преемства на столѣ, это даетъ возможность другимъ князьямъ также предъявлять претензіи на Кі­евъ, такъ какъ послѣдній далеко выдавался среди другихъ городовъ своимъ богатствомъ и славою и представлялъ поэтому завидную до­бычу. Начинается безконечная, упорная борьба за кіевскій столъ, который безпрестанно переходитъ изъ рукъ въ руки, и ни одна кня­жеская вѣтвь не можетъ на немъ осѣсться. Кіевское населеніе, вы- званное_къ политической дѣятельности этою тревожною жизнью, на­прасно старалось прекратить неурядицу, поставить въ зависимость отъ себя преемство князей на столѣ и закрѣпить послѣдній за из­любленною династіею. Соперничество князей продолжалось, втягивало Кіевскую землю въ безконечныя войны, влекло за собою опустоше­нія ея, жестокія разоренія самого Кіева, наконецъ—давало кочевни­камъ широкую возможность грабить землю, то въ видѣ враговъ, то то въ видѣ княжьихъ союзниковъ, и результатомъ всего этого было совершенное ослабленіе и захуданіе Кіевской земли.

Таковъ общій характеръ кіевской исторіи отъ смерти Ярослава до монгольскаго нашествія. Слѣдя за внѣшнею политикою кіевскихъ князей, за судьбою кіевскаго стола и земли, за дѣятельностью кіев- скаго населенія, нельзя однако не замѣтить на протяженіи этихъ двухъ вѣковъ болѣе или менѣе значительныхъ отличій, которыя дѣ­лятъ ихъ на нѣсколько отдѣльныхъ періодовъ.

Слѣдующій періодъ, сравнительно небольшой, не обнимающій и полныхъ сорока лѣтъ, представляетъ самую живую, богатую страницу кіевской исторіи. Златой столъ кіевскій служитъ предметомъ иска­тельствъ и оживленной борьбы многочисленныхъ претендентовъ: это періодъ борьбы за кіевскій столъ по преимуществу. Политическія от­ношенія усложняются, князья быстро смѣняются на кіевскомъ столѣ, восходя и сходя съ него иногда по нѣскольку разъ. Кіевское населе­ніе принимаетъ весьма живое и дѣятельное участіе въ политической жизни земли, хотя усилія его подчинить своему вліянію эту жизнь оказываются напрасными. Частыя войны между тѣмъ значительно ослабляютъ землю, кромѣ того она начинаетъ дѣлиться на части между захватившими столъ искателями и ихъ союзниками и помощниками.

Третій періодъ обнимаетъ перипетіи постепеннаго упадка и за- худанія Кіева. За первымъ разореніемъ послѣдовалиновые погромы и разоренія, болѣе или менѣе губительныя. Кіевъ видимо отходитъ на второй планъ, значеніе политическаго центра въ Южной Руси пріо­брѣтаетъ І’аличъ, а на сѣверо-востокѣ еще раньте возвышается Вла­диміръ. Борьба за Кіевъ, какъ res nullius, по старой памяти ведется, но она лишена прежней энергіи, интензпвности, имѣетъ какой то мо­нотонный характеръ. Дробленіе Кіевской волости между князьями становится уже обычнымъ явленіемъ. Политическая дѣятельность зем­ства ослабѣваетъ: оно какъ бы.уходитъ въ себя, отчаявшись въ воз­можности осуществить свои стремленія. Возобновляются половецкія опустошенія, и борьба съ ними не имѣетъ прежняго успѣха. Мон­гольскимъ нашествіемъ оканчивается это время и начинается новый періодъ въ исторіи Кіевщины, періодъ чрезвычайно темный, но, можно догадываться, весьма знаменательный въ исторіи народной жизни.

Конечно, указанныя грани, какъ это обыкновенно бываетъ, лишь болѣе или менѣе приблизительно совпадаютъ съ дѣйствительными ста­діями развитія и упадка Кіевской земли и не могутъ охватить со­бою всѣхъ многоразличныхъ и трудно уловимыхъ измѣненій въ жиз­ни ея. Однако для болѣе удобнаго обозрѣнія исторіи Кіевщины я воспользуюсь ими и раздѣлю дальнѣйшее изложеніе на три отдѣла: отъ смерти Ярослава до смерти Мстислава Владиміровича, отъ кня­женія Ярополка до разоренія Кіева въ 1169 г. и отъ этого послѣд­няго до нашествія монголовъ.

Ярославъ Владиміровичъ скончался въ февралѣ 1054 г., распре­дѣливъ свои волости между сыновьями; завѣщаніе, которое влагаетъ въ уста его лѣтописецъ, указываетъ владѣнія послѣднихъ и опредѣ­ляетъ ихъ взаимныя отношенія, но при этомъ перечисляются только.главные столы, о другихъ же волостяхъ умалчивается, и мы, съ по­мощью другихъ лѣтописныхъ извѣстій, только до нѣкоторой степени мо­жетъ восполнить этотъ пробѣлъ.

— Gl —

скончался старшій его братъ Владиміръ (въ 1052 г.), сидѣвшій въ Новгородѣ, Изяславъ былъ переведенъ на этотъ столъ, но сохранилъ за собою и Дреговичскую волость; такъ заставляютъ думать упоми­нанія лѣтописей: они говорятъ, что въ моментъ смерти отца Изя­славъ княжилъ въ Туровѣ, а находился въ Новгородѣ; по смерти от­ца за пилъ, кромѣ Кіева, остались п Новгородъ и Туровъ ’)• ДРУ™⁰ Ярославичи получили: Святославъ—Черниговскую волость, Всеволодъ Переяславскую, Игорь—Волынь, Вячеславъ—Смоленскъ; полагаютъ, что кромѣ того Святославъ получилъ етце Муромъ и Тмутаракань, а Все­володъ землю Ростово-Суздальскую ^{[239] [240] [241]). Слѣдуетъ упомянуть еще объ одномъ предположеніи; въ большинствѣ списковъ лѣтописи имя Иго­ря опущено въ завѣщаніи Ярослава; это подало поводъ Карамзину высказать мнѣніе, что Волынь принадлежала изначала къ волости Изя- слава и была отдана братьями Игорю, какъ частный удѣлъ кіевскій. Но это предположеніе ие можетъ быть принято: нел>зя удовлетворитель­но объяснить, почему бы Игорь, уже взрослый въ моментъ смерти отца, не получилъ отъ него самостоятельной волости sJ.}

Отношенія кіевскаго князя къ младшимъ братьямъ въ завѣща­ніи Ярослава приравниваются къ отношеніямъ отца къ дѣтямъ: „се же поручаю в себе мѣсто столъ свой старѣйшему сынови своему, брату вашему Изяславу, Кыевъ, сего послушайте, якоже послушаете мене, да ть вы будетъ вь мене мѣсто“ ¹). Такая формулировка весь­ма неопредѣленна, особенно при обязанности взаимной любви, вза­имнаго послушанія, потому установленіе тѣхъ или другихъ отноше­ній зависѣло всецѣло отъ личныхъ свойствъ и средствъ кіевскаго князя: князь могущественный и энергичный могъ обратить братскія отношенія въ подчиненныя, князь слабый не шелъ дальше призрач­наго старѣйшинства.

Изяславъ Ярославичъ въ моментъ смерти отца находился уже въ возмужаломъ возрастѣ—ему было около 30 лѣтъ и онъ уже нѣ­сколько лѣтъ былъ женатъ, но этотъ князь, при нѣкоторыхъ, быть можетъ, добрыхъ свойствахъ, былъ лишенъ энергіи, рѣшительности, широкаго ума. Поэтому, какъ можно судитъ изъ лѣтописныхъ извѣ­стій, онъ не игралъ среди братьевъ особенно вліятельной, первенству­ющей роли: старшіе Ярославичи—Изяславъ, Святославъ, Всеволодъ обыкновенно дѣйствуютъ сообща, и лѣтопись не даетъ никакого на­мека на иниціативу Изяслава. Сообща братья переводятъ Игоря въ Смо­ленскъ изъ Владиміра, освобождаютъ изъ кіевскаго поруба дядю Су- дислава, заточеннаго Ярославомъ, предпринимаютъ походъ на юр­ковъ, дѣлаютъ постановленіе объ отмѣнѣ кровавой мести ²). Тутъ, конечно, много значитъ краткость самихъ извѣстій, но о характерѣ отношеній они все же могутъ дать понятіе; особенно интересенъ фактъ освобожденія Судислава: чтобы освободить этого узника, ко­торый сидѣлъ въ волости Изяслава и могъ предъявить притязанія

здѣсь (с. 72—3) скептическаго взгляда на завѣщаніе Ярослава Соловьевъ потомъ отка­зался—см. Ист. Россіи 1. c.). О Игорѣ въ завѣщаніи упомянуто только въ Академическомъ (Троицкомъ) спискѣ Лавр, лѣтоп. (по словамъ Карамзина, это приписка, сдѣланная дру­гою рукою), также въ упомянутыхъ прибавленіяхъ къ Новг. первой (с. 91) и другихъ сводахъ: Воскрес. (I. 333), Hhkohobck. (I. 85), Тверскомъ (с. 151). Годъ рожденія Игоря намъ неизвѣстенъ, но скончавшись шесть лѣтъ спустя, онъ оставилъ послѣ себя двухъ сыновей.

’) Ипат. с. 113.

²⁾ Ипат. л. с. 114 (Лавр. с. 158—159); Русск. Правда по си. Академическому ст. 18 (Христоматія по ист. рус. права М. Ф. Владимірскаго-Буданова в. I с. 29).

только на волость послѣдняго (Псковъ), повидимому, не требовалось участія Святослава и Всеволода, тѣмъ не менѣе подъ 1159 г. чита­емъ, что „Изяславъ, Святославъ и Всеволодъ высадиша стрыя своего- (Судислава) ис πopy6a^α,).

Отъ предшествующаго періода была унаслѣдована традиція со­биранія волостей: волости, розданныя дѣтямъ кіевскаго князя, обы­кновенно собирались снова черезъ нѣкоторое время въ рукахъ одно­го изъ его сыновей. Эта собирательная политика проявляется, какъ бы­ло упомянуто, и у потомковъ Ярослава. Носителемъ ея естествен­нѣе всего было явиться Изяславу, какъ старшему и болѣе могуще­ственному, но на дѣлѣ оказывается иное: старшіе Ярославичи эту собирательную политику ведутъ тоже сообща, на общій пай и потомъ распредѣляютъ между собою добытыя волости. Что то не было проявленіе искреннихъ братскихъ отношеній, это показываютъ ихъ далеко не родственные поступки въ отношеніи къ племянникамъ и другъ къ другу; причиною такого кооперативнаго образа дѣйствій былъ, правдоподобно, недостатокъ энергіи у Изяслава и рѣшительнаго преобладанія по сравненію съ братьями.

Первымъ пріобрѣтеніемъ братьевъ была, ісажется, Волынь. Вя­чеславъ Ярославичъ скончался въ 1057 году, оставивъ сына Бориса; на его мѣсто старшіе Ярославича „посадиша Игоря въ Смольньсцѣ изъ Володимеря выведите". Какъ поступили братья съ Волынью, лѣ­топись не сообщила и тѣмъ заставила изслѣдователей прибѣгнуть къ гипотезамъ. Я остановлюсь нѣсколько на этомъ вопросѣ, такъ какъ то или другое рѣшеніе его даетъ извѣстное освѣщеніе политикѣ старшихъ Ярославичей, а также потому, что этимъ рѣшается вопросъ о томъ, когда Волынь перешла во владѣніе кіевскаго князя. Карам­зинъ полагалъ, что Волынь возвращена была Изяславу, какъ его исконная волость, лишь на время отданная Игорю ^{[242] [243]); но Татищевъ говоритъ, что Волынь была передана Ростиславу, сыну Владиміра Яро­славича, который первоначально, по смерти отца, княжилъ въ Ро­стовѣ; это извѣстіе принимаютъ и нѣкоторые современные ученые [244]).}

Но прежде всего нужно бы знать, какой характеръ имѣлъ переводъ Игоря въ Смоленскъ—повышенія или пониженія. Тѣ, которые прини­маютъ приведенное извѣстіе Татищева, держатся, вслѣдъ за нимъ, то­го мнѣнія, что Игорь былъ моложе Вячеслава, и переводъ его въ Смоленскъ былъ повышеніемъ, перемѣщеніемъ съ низшей волости на высшую. Годъ рожденія Игоря сообщаетъ только тотъ ate сводъ Та­тищева ¹), изъ лѣтописей мы его не знаемъ, и очень можетъ быть, что дата Татищева есть только его домыслъ; между тѣмъ при пере­численіи сыновей Ярослава, Игорь стоитъ между Всеволодомъ и Вя- числавомъ ^{[245] [246]): выходитъ, что Игоръ былъ старше Вячеслава; въ та­комъ случаѣ и переводъ его въ Смоленскъ былъ не повышеніемъ, а пониженіемъ. И лѣтопись о переводѣ Игоря въ Смоленскъ выра­жается такъ, что скорѣе, можно думать, рѣчь идетъ о насиль­ственномъ перемѣщеніи (посадиша—выведше [247])), а разъ перемѣщеніе Игоря было, насильственнымъ, было пониженіемъ, то старшіе Яросла­вичи, конечно, не съ тѣмъ выводили изъ Владиміра своего брата, чтобы дать мѣсто племяннику Ростиславу. Если это было такъ, то переводъ Игоря является со стороны старшихъ Ярославичей первымъ шагомъ па пути собиранія волостей. Волынь мы видимъ позднѣе въ рукахъ Изяслава; конечно, онъ, какъ старшій, имѣлъ право на пер­вый пай съ пріобрѣтенномъ, хотя въ 1057 г. онъ могъ получить и не всю Волынь, а лишь часть ея [248]).}

Все то, что я сказалъ, конечно, только предположеніе. Безспор­нымъ пріобрѣтеніемъ братьевъ была Смоленская волость—по смерти Игоря, который скончался въ 1060 г.; по извѣстію позднѣйшихъ сво-

до въ, Смоленская волость была раздѣлена между Ярославичами на три части; позже мы видимъ ее у Всеволода ¹). Что касается Во­лыни, то она, если бы и была отдана Ростиславу, несомнѣнно пере­шла къ Изяславу въ 1064 г., когда Ростиславъ бѣжалъ, неизвѣстно— откуда, неизвѣстно—почему, въ Тмутаракань. По мнѣнію Соловьева, Ростиславъ, получивъ Волынь, былъ недоволенъ, что его по смерти Игоря не перевели въ Смоленскъ ^{[249] [250] [251]). Едва ли можно принять это объясненіе. Вѣроятнѣе,будетъ предположить, что Ростиславъ, если дѣйствительно владѣлъ волостью на Волыни, бѣжалъ вслѣдствіе какихъ- нибудь захватовъ или притѣсненій со стороны дядей ?).}

Такимъ образомъ въ 1064 г. волость Изяслава уже занимала, надо думать, весь бассейнъ Прнпети и далѣе на западъ—области въ верховьяхъ Западнаго Буга, Днѣстра и Сана. Условія, въ которыхъ находились въ первое десятилѣтіе по смерти Ярослава русскія зем­ли, въ частности Кіевская область, были весьма благопріятны. Со­юзъ старшихъ Ярославичей обезпечивалъ внутреннее спокойствіе; обезземеленные племянники, дѣти Игоря и Вячеслава, были еще ма­лы, быть можетъ находились внѣ русскихъ земель. Степь, этотъ вѣчный врагъ Южной Руси, оставила ее на время въ покоѣ. Въ ней самой происходила теперь упорная борьба, сопровождавшая обыкно­венно смѣну одного кочевого племени другимъ: торки, вытѣснив­шіе и смѣнившіе на короткое время печенѣговъ, подверглись те­перь, въ свою очередь, нападенію половцевъ и въ борьбѣ за свое существованіе не имѣли возможности безпокоить Руси. Во все время отъ послѣдняго нашествія печенѣговъ (1034 г.), въ про­долженіи болѣе чѣмъ тридцати лѣтъ, не слышно нападеній кочевни­ковъ на Кіевскую землю, во все это время она не подвергалась на­паденію и какой-либо другой рати. Въ 1060 году Ярославичи вмѣстѣ со Всеславомъ полоцкимъ,,,совокупивше воя бещислены“ (вѣроятно, въ походѣ принимали участіе, кромѣ дружины, и земскія ополченія Кіевской и другихъ земель), на коняхъ и лодьяхъ, впервые предпри­няли наступательный походъ въ степь. Тѣснимые съ двухъ сторонъ, торки не выдержали; по предположенію лѣтописца, они совершенно погибли въ это время отъ голода и холода, „Божіимъ гнѣвомъ гони- ми“; въ дѣйствительности они двинулись на юго-западъ, за Дунай і). Въ Татищевскомъ сводѣ прибавлено, что князья захватили плѣнни­ковъ и разселили ихъ по городамъ; лѣтописное ли это извѣстіе, или предположеніе историка, но самый фактъ весьма вѣроятенъ: поселе­нія торковъ въ предѣлахъ Кіевской и Переяславской областей впер­вые упоминаются въ восьмидесятыхъ годахъ, но поселены они были тамъ, надо полагать, еще раньте, и наиболѣе удобнымъ моментомъ является именно походъ 1060 г. ^{[252] [253]). Мѣсто торковъ въ степяхъ за­няли половцы, и Русь немедленно испытала непріятности этого но­ваго сосѣдства: въ слѣдующемъ же году половцы вторгнулись въ Пе­реяславскую волость, а нѣсколько лѣтъ спустя пришлось познако­миться съ ними и Кіевской землѣ [254]).}

Другіе походы, предпринятые Изяславомъ, не имѣли особеннаго значенія для Кіевской земли и происходили, вѣроятно, безъ участія кіевскаго ополченія; такъ онъ ходилъ на чудь и на сосоловъ, от­расль того же чудскаго племени, жившую за Чудскимъ озеромъ ¹); эти походы предприняты были, очевидно, въ интересахъ Новгородской волости. Вслѣдствіе малолѣтства сыновей (старшій изъ нихъ—Свято- полкъ родился въ 1050 г.) ^{[255] [256] [257]), Изяславъ управлялъ Новгородомъ чрезъ посадника, а въ болѣе важные походы, какъ видно, отправлялся самъ Затѣмъ лѣтопись сообщаетъ объ удачномъ походѣ его на Голядь, на­родъ, по всей вѣроятности, литовскаго племени [258]).}

Спустя нѣсколько лѣтъ послѣ совмѣстнаго похода на юрковъ, Все­славъ началъ враждебныя дѣйствія противъ волостей Изяслава. Онъ осаждаетъ Псковъ, затѣмъ беретъ Новгородъ. Братья явились па по­мощь Изяславу, всѣ трое вторглись въ волость Всеслава, разграбили Минскъ, затѣмъ Всеславъ былъ разбитъ на р. Немизѣ. Этимъ дѣло пе кончилось; зазвавъ для переговоровъ, его вѣроломно схватили и за­точили въ Кіевѣ, вмѣстѣ съ двумя сыновьями. Татищевъ приписы­ваетъ иниціативу этого измѣнническаго поступка Святославу, но лѣ­тописецъ скорѣе считаетъ виновникомъ Изяслава; по крайней мѣрѣ онъ отмѣчаетъ, что именно Изяслава вслѣдъ за тѣмъ постигла кара за клятвопреступленіе ^[259]). Весьма вѣроятно предположеніе, что Изя- славъ уступилъ при этомъ Новгородскую волость Святославу, а се­бѣ взялъ Полоцкъ, гдѣ и посадилъ своего сына Мстислава, изгнан­наго Всеславомъ изъ Новгорода ’); во всякомъ случаѣ въ 1069 г. Новгородъ уже принадлежалъ Святославову дому: въ немъ сидѣлъ Глѣбъ Святославичъ ^{[260] [261]).}

Кара за клятвопреступленіе въ отношеніи Всеслава постигла Изяслава спустя годъ. Въ 1068 г.^{[262] [263]) половцы вторично напали на Пере­яславское княженіе, въ гораздо большемъ числѣ, чѣмъ прежде. Изя­славъ и Святославъ на этотъ разъ поспѣшили на помощь Всеволоду. Половцы проникли уже за Трубежъ, на Альтѣ произошло сраженіе, въ которомъ русскіе были совершенно разбиты. Изяславъ поспѣшно бросился съ своими ратниками въ Кіевъ; съ ивмъ вмѣстѣ бѣжалъ и Всеволодъ, не рѣшившійся оставаться въ Переяславлѣ. Половцы вслѣдъ за ними также переправились черезъ Днѣпръ и разсыпались загонами по Кіевской землѣ. Это было совершенною неожиданностію для Кіев­щины, успѣвшей за послѣднее время уже отвыкнуть отъ подобныхъ вторженій. Пораженіе и нападеніе половцевъ только раздражили кіев­лянъ: „людье Кыевьстии прибѣгоша Кыеву, и створивше вѣче на тор­говищи (на Подольѣ), и рѣша пославшеся ко князю: се половци росу- лися по земли; да вдай, княже, оружья и кони, и еще бьемься с ними. Изяславъ же сего не послуша" *). Естественнѣе всего думать, что это требованіе испугало его; вѣроятно, съ самаго начала народ­ное движеніе приняло враждебный по отношенію къ нему характеръ: могли винить князя въ пораженіи, жаловаться на бездѣйствіе при опу­стошеніи земли половцами, и это тѣмъ болѣе, что еще раньше, по­видимому, существовали натянутыя отношенія у населенія къ кня­зю, и не мало, надо, думать, людей было арестовано послѣднимъ. Ког­да народъ узналъ объ отказѣ князя, неудовольствіе обратилось на тысяцкаго Коснячка, предводителя земскаго ополченія. Все вѣче дви­нулось къ нему на Гору, къ его дому; не найдя его, снова остано­вилось для совѣщанія у двора Брячиславля; неудовольствіе на князя, очевидно, возрастало и переходило въ открытое противленіе. Рѣшили освободить „свою дружи ну “ 1)—кіяпъ, сидѣвшихъ въ княжьемъ погре­бѣ; одна, часть вѣча пошла съ этою цѣлью къ погребу, другая на­правилась ко княжьему двору и начала препираться съ княземъ горячо, съ крикомъ. Подошла и другая часть людей, освободивъ узниковъ. Народъ, раздраженный напраснымъ препирательствомъ, уже прихо­дилъ къ рѣшенію замѣнить Изяслава. другимъ княземъ; подъ рукою былъ Всеславъ, прослывшій чародѣемъ за свою ловкость, сидѣвшій тоже}

же принять, что земское ополченіе участвовало въ походѣ, то этимъ устраняется предпо­ложеніе, что княземъ было запрещено населенію ношеніе оружія, вслѣдствіе натянутыхъ отношеній, почему кіяне и обратились за оружіемъ къ Изяславу (Костомаровъ Монографіи I с. 178). Такое предположеніе само по себѣ невѣроятно: запретить ношеніе оружія и отобратъ его у вооруженнаго кіевскаго земства едва ли бы рѣшился и болѣе энергичный князь, чѣмъ Изяславъ. Вѣроятно, кіяне просили оружія и коней взамѣнъ потеряннаго въ битвѣ и для снабженія болѣе бѣдныхъ „людей", не имѣвшихъ ни того, ни другаго. См. также соображенія г. Линниченка, Вѣче въ Кіевской области с. 18. Упомяну еще объ объясненіи отказа Изяслава, сдѣланномъ нѣкогда Соловьевымъ: позволить кіянамъ однимъ итти на половцевъ (такъ понималъ авторъ требованіе населенія)—значило для князя от­казаться отъ своей обязанности защитника земли, потерять свое значеніе (Ист. отнош. князей. Рюрик, дома с. 82). Длугошъ, разсказывающій этотъ эпизодъ весьма близко къ лѣ­тописи, объясняетъ отказъ Изяслава опасеніемъ, что кіевляне снова потерпятъ неудачу (1. IlI р. 249).

¹⁾ „Дружину" въ Ипат., „дружину свою" въ Лавр., прибавл. къ 1 Новг. (с. 101) и сво­дахъ (Софійск., Воскрес., Никон., Тверск.). Арцыбашевъ напрасно разумѣлъ здѣсь дружину полоцкую (т. I., ч. 2 пр. 145); ни на чемъ не основано и предположеніе его, что Брячи- славовъ дворъ, гдѣ остановилось вѣче для совѣщанія, принадлежалъ Брячпславу Полоц­кому и находился на Лыбеди (ibidem пр. 147). Г. Сергѣевичъ слово „дружину свою" от­носитъ къ Всеславу—т. е. какъ бы „нашего товарища" (Вѣче и князь с. 398), это тол­кованіе принялъ ii г. Самоквасовъ въ своихъ „Замѣткахъ по ист. pyccι.∖ госуд. устрой- въ порубѣ неподалеку ’). Дружина совѣтовала Изяславу стеречь по­крѣпче этотъ порубъ, потомъ даже—тихонько убить Всеслава. Изя­славъ не рѣшался; человѣкъ вообще мало энергичный, онъ видимо растерялся и не предпринималъ никакихъ мѣръ противъ движенія. Наконецъ „людье же кликнушаи идоша къ порубу Всеславлю". Тутъ Изяславъ съ Всеволодомъ бросились бѣжать со двора а Всеславт» былъ провозглашенъ княземъ: „поставиша и средѣ двора княжа". Это было на другой день воздвиженія креста: силою честнаго кре­ста, который оскорбилъ Изяславъ, схвативъ Всеслава, и къ которому воззвалъ заточенный Всеславъ, былъ освобожденъ послѣдній. Княже­скій дворъ, богатства княжьи были разграблены, но никакихъ дру­гихъ буйствъ, грабежей лѣтопись не разсказываетъ ^{[264] [265] [266]}). Народное дви­женіе, какъ оно представляется въ лѣтописи, имѣетъ сдержанный, послѣдовательный характеръ. Причиною его является недовольство образомъ дѣйствій князя, его нерадѣніемъ о землѣ, и движеніе на­правляется исключительно противъ него, сначала въ видѣ протеста., затѣмъ приводитъ къ низложенію князя и поставленію на его мѣсто но­ваго лица. Разграбленіе двора, оставшагося безъ хозяина, слѣдуетъ уже за бѣгствомъ Изяслава. Любопытно, что между тѣмъ какъ по лѣтопис­ному разсказу Всеславъ былъ освобожденъ волею всего населенія (людье же кликнута и идоша къ порубу Всеславлю), кіяне, вей оминая объ этомъ спустя 30 лѣтъ приписываютъ освобожденіе его партіи зло­умышленниковъ: „о семъ промыслимы, акоже и преже створиша при Изяславѣ Ярославличѣ, высѣкше Всеслава ис поруба, злии они, и поставила князя собѣ, и много зла бысть про то граду нашему" ¹). Это, кажется, показываетъ только, какъ скоро исчезаетъ въ массѣ истинное представленіе о событіяхъ; вѣроятно, и въ „злые" попали осво­бодители Всеслава потому, что изъ-за нихъ „много зла бысть граду".

Всеславъ цробылъ на кіевскомъ столѣ около семи мѣсяцевъ, но лѣтопись не сообщаетъ совершенно ничего о его дѣятельности; это тѣмъ болѣе жаль, что новый князь-избранникъ долженъ былъ сообра­зоваться въ своихъ дѣйствіяхъ съ желаніями земства. Мы пе знаемъ даже, предпринятъ ли былъ желанный походъ противъ половцевъ; если ходили на нихъ, то, вѣроятно, безъ большаго успѣха, а можетъ быть половцы ушли заблаговременно. Полтора мѣсяца спустя Свято­славъ нанесъ имъ сильное пораженіе на р. Снови и тѣмъ, вѣроятно, положилъ конецъ опустошеніямъ ^{[267] [268]).}

Между тѣмъ Изяславъ, хотя въ данное время владѣлъ кромѣ Кіева областями древлянъ и дреговичей, Волынью и Полоцкомъ, не по­пытался собрать военныя силы въ этихъ волостяхъ и, опираясь на нихъ, подавить движеніе кіевлянъ. Очевидно, онъ не надѣялся найти достаточно поддержки со стороны населенія этихъ земель про­тивъ кіевскаго земства. Не обратился онъ за помощью п къ брать­ямъ, почему—трудно рѣшить, а отправился въ Польшу, съ королемъ которой, Болеславомъ Смѣлымъ, онъ былъ связанъ двойными узами родства, какъ племянникъ его матери и мужъ его тетки ^[269]). Длугошъ говоритъ, что Изяслава сопровождали сыновья его, Святополкъ и Мстиславъ, и нѣкоторые дружинники ^[270]). Болеславъ не замедлилъ ока-

дать поддержку изгнанному; полагаютъ, что онъ выговорилъ себѣ за по­мощь Червенскіе города; весною слѣдующаго (1068) года онъ самъ выступилъ въ походъ съ Изяславомъ. Источники не говорятъ о ка­кихъ-либо столкновеніяхъ на пути къ Кіеву: вѣроятно, населеніе Волынской и Древлянской земель осталось нейтральнымъ въ распрѣ кіевлянъ съ ихъ княземъ. У Бѣлгорода, на границѣ Полянской зем­ли, ожидало Изяслава съ поляками кіевское ополченіе, со Всесла- вомъ во главѣ ¹)∙ Но вдругъ ночью, тайкомъ отъ кіевлянъ, Всеславъ бѣжалъ въ Полоцкъ; не имѣя ни надеждъ, ни претензій утвердиться въ Кіевѣ наперекоръ Ярославичамъ, онъ, вѣроятно, счелъ неблагоразум­нымъ подвергаться напрасному риску и „доткнувшись стружіемъ злата стола кіевскаго, лютымъ звѣремъ умчался въ полночь изъ- подъ Бѣлгорода, повитый синею мглою" ^{[271] [272]). Кіевляне, узнавъ поутру, что остались безъ князя, почувствовали себя совершенно безпомощ­ными и отступили въ Кіевъ. Сдаться они ни въ какомъ случаѣ не желали—изъ боязни мести или, можетъ быть, изъ нерасположенія къ Изяславу; послѣ совѣщанія на вѣчѣ рѣшено было обзавестись преж­де всего княземъ:,,и створиша вѣче, послапіася кь Святославу и кь Всеволоду, глаголюще: мы же зло створили есмы, князя своего про­гнавше, а се ведеть на ны землю Лядьскую; а поиде (поидѣта) въ градъ отца своего; аще ли не хощета, то намъ неволя: зажегши го­родъ свой, и ступити вь Грѣцискую землю" [273]). Это былъ, очевидно, призывъ на княженіе. Обращаясь къ обоимъ братьямъ, чтобы зару­читься ихъ помощью, кіевляне, вѣрно, имѣли собственно въ виду Святослава, болѣе энергичнаго, прославленнаго недавнею побѣдою надъ половцами; такъ, повидимому, понимаетъ и лѣтописецъ, влагая въ уста именно ему отвѣтъ на предложеніе кіевлянъ. Но Святославъ не рѣшился принять предложеніе, онъ обѣщалъ кіянамъ отъ себя и отъ брата только заступиться за нихъ передъ Пзяславомъ п потребовать ОТЪ пего, чтобы ОНЪ вступилъ ВЪ городъ M∏p∏O, безъ большой ДРУ’ жипы, въ случаѣ же насилій обѣщалъ вооруженную помощь. Трудно рѣшитъ, какіе мотивы побудили его къ отказу; боязнь риска, налич­ная польская армія были едва ли не главными изъ этихъ мотивовъ. Кіяне, по словамъ лѣтописца, утѣшились этимъ отвѣтомъ; ихъ рѣ­шеніе зажечь городъ и уйти въ Греческую землю (можетъ быть въ Крымъ, въ греческіе города), конечно, не было серьезнымъ; не до­бывъ себѣ князя, они не рѣшились сопротивляться и отдались подъ заступничество Святослава и Всеволода. Послѣдніе послали къ Пзя- славу пословъ, „глаголюще: Всеславь ти бѣжалъ, а не води Ляховъ Кыеву, противнаго ти нѣтуть; аще ли хощеши гнѣвомъ ити и погу­бити градъ, то вѣси, яко намъ -жаль отня стола“ 1). Эта угроза за­ставила Изяслава дѣйствовать осторояшѣе. Онъ оставилъ польское вой­ско и пошелъ съ Болеславомъ, „мало ляховъ поемь“, ио впередъ от­рядилъ сына Мстислава съ значительнымъ, очевидно, отрядомъ дру­жины. Принятый въ городъ, Мстиславъ началъ расправу: 70 человѣкъ было убито, по словамъ лѣтописца, другіе ослѣплены; вмѣстѣ съ вождями движенія погибли и неповинные. Эта жестокость и вѣролом­ство остались памятными въ населеніи, которое винило въ нихъ Изя­слава, и лѣтописецъ позже, защищая послѣдняго, сваливалъ всю вину па Мстислава [274] [275]). Но никакого сопротивленія, судя по лѣтописи, на­селеніе не оказало: оно, очевидно, находилось въ томъ удрученномъ, тягостномъ состояніи упадка энергіи, которое постигаетъ массовыя движенія при неудачѣ. Когда приблизился къ городу Изяславъ, кі­евляне покорно вышли навстрѣчу ему [276]), и Изяславъ вокнлжился вторично; это было 2 мая 1069 года '). Такова оыла судьба этого народнаго движенія. Лѣтопись непосредственно затѣмъ сообщаетъ, что Изяславъ перевелъ торговище, на которомъ происходили вѣча, съ По­долья на Гору, поближе къ княжьему двору; весьма вѣроятно, что это распоряженіе имѣло политическій характеръ и было сдѣлано съ цѣлью доставить князю возможность имѣть подъ ближайшимъ над­зоромъ народныя сборища и парализовать впредь движенія, подобныя описанному. Въ половинѣ ХП в. однако, какъ было уже упомянуто, мы видимъ торговище снова на Подольѣ [277] [278]).}

Кромѣ начальной лѣтописи, источника вполнѣ точнаго и досто­вѣрнаго, о занятіи Кіева Изяславомъ и Болеславомъ говорятъ поль­скіе писатели. Разсказъ послѣднихъ носитъ ясный и несомнѣнный слѣдъ легенды. Древнѣйшій источникъ, которымъ пользовались по­слѣдующіе писатели, Мартинъ Галлъ, въ своемъ разсказѣ передаетъ собственно двѣ подробности, символизирующія покореніе Кіева Бо­леславомъ: ударъ мечемъ въ Золотые ворота при вступленіи въ го­родъ и osculum pacis, данный Болеславомъ своему родственнику, воз­становленному на кіевскомъ столѣ ^[279]). Несомнѣнно, подобные символы употреблялись: подобная же легенда объ ударѣ въ Золотые ворота позднѣе пріурочивается и въ Кіевщинѣ къ половецкому хану Боняку, но это однако вовсе не ручается за то, что упомянутыя символическія церемоніи дѣйствительно имѣли мѣсто при занятіи Кіева Болеславомъ, и молчаніе нашей лѣтописи дѣлаетъ довольно подозрительными эти подробности польскаго источника ¹).

Болеславъ съ войскомъ остался на нѣкоторое время въ Кіевской землѣ, ляхи были „распущены на покормъ"; это могло случиться и по просьбѣ Изяслава, не полагавшагося на покорность кіянъ, но та­кая мѣра не могла снискать ему народнаго расположенія. Можетъ быть, съ*помощью поляковъ же Изяславъ предпринялъ походъ на По­лоцкъ ^{[280] [281] [282]); Всеславъ былъ изгнанъ, въ Полоцкѣ былъ посаженъ Мсти­славъ Изяславичъ, а послѣ смерти послѣдняго (въ томъ же году)— Святополкъ. Всеславъ, впрочемъ, продолжалъ борьбу и черезъ годъ выгналъ Святополка изъ Полоцка [283]). Какъ долго оставались ляхи на квартирахъ въ Кіевщинѣ, мы не знаемъ; лѣтопись сообщаетъ, что они возбудили неудовольствіе среди населенія, которое начало избивать ихъ; позднѣйшій польскій источникъ говоритъ о своеволіи и распутствѣ поляковъ—постояльцевъ, и въ этомъ извѣстіи нѣтъ ничего невѣро­ятнаго [284]). Движеніе народа противъ поляковъ выразилось не въ видѣ открытаго возстанія, а въ видѣ отдѣльныхъ убійствъ (изьбиваху Ляхы отай), но такъ сильно и широко, что Болеславъ поспѣшно ушелъ изъ}

— 7G —

Кіевщины ¹). Если отсутствіе открытаго движенія указываетъ, можетъ быть, на упадокъ духа и энергіи населенія, то изгнаніе ненавистныхъ квартирантовъ должно было въ значительной степени возстановить и то и другое.

Послѣдующіе три года, предшествовавшіе вторичному изгнанію Изяслава, не отмѣчены какими-либо важными событіями во внѣшней исторіи Кіевщины. На сѣверѣ продолжалась борьба со Всеславомъ. Половцы сдѣлали новый набѣгъ и пограбили область Раставицы (около Растовца и Неятина). Къ этому же времени лѣтопись отно­ситъ появленіе волхва въ Кіевѣ, имѣвшаго нѣкоторый успѣхъ у менѣе просвѣщенной части населенія, но затѣмъ пропавшаго безъ вѣсти ^{[285] [286] [287]).}

Въ 1072 г. всѣ Ярославичи съ митрополитомъ и высшимъ ду­ховенствомъ ихъ волостей собрались въ Вышгородъ для перенесенія мощей св. Бориса и Глѣба въ новую церковь, построенную Изясла-

вомъ. На своихъ плечахъ князья перенесли раку Бориса, каменная рака Глѣба была перевезена на саняхъ, руки святыхъ были возлага- емы поочередно на головы князей для благословенія; послѣ литургіи князья и ихъ бояре обѣдали торжественно, „с любовью великою" ¹). Контрастъ этого дружнаго торжества въ честь св. братьевъ, покро­вителей братолюбія, съ послѣдовавшимъ чрезъ годъ изгнаніемъ Изя­слава служитъ лучшимъ свидѣтельствомъ, какъ слабо было нравствен­ное сознаніе даже въ болѣе просвѣщенной части тоговременнаго об­щества.

Исторія вторичнаго изгнанія Изяслава передается въ лѣтописи весьма кратко: произошла распря между братьями, Святославъ и Все­володъ соединились противъ Изяслава, послѣдній ушелъ изъ Кіева, а Святославъ и Всеволодъ явились вслѣдъ за нимъ и были приняты на­родомъ на Берестовомъ—это случилось 22 марта 1073 г. Иниціативу лѣтописецъ приписываетъ Святославу: онъ захотѣлъ „большей власти" и прельстилъ Всеволода, говоря: „яко Изяславъ встаетъ сь Всеславомъ, мысля на наю, да еще его не варивѣ, имать насъ прогнати" ^{[288] [289]).}

Позволю себѣ привести нѣкоторыя^соображенія и догадки по поводу лѣтописнаго разсказа. Въ послѣдніе годы братья Ярославичи, повидимому, находились уже не въ тѣхъ близкихъ отношеніяхъ, какъ раньше. Мы видѣли, что братья ничѣмъ не выразили своего участія къ изгнанному Изяславу; посредничество ихъ между нимъ и кіевля­нами имѣло характеръ гораздо болѣе благожелательный для послѣд­нихъ, чѣмъ для перваго: братья (собственно Святославъ), видимо, сто­яли на сторонѣ кіевлянъ. Они не помогали Изяславу и въ его послѣд­нихъ походахъ противъ Всеслава, котораго раньше сообща лишили стола. Факты эти, не имѣя рѣшительнаго значенія въ отдѣльности, въ общемъ даютъ все же извѣстный колоритъ этимъ новымъ отно­шеніямъ братьевъ. Святославъ выставилъ поводомъ для борьбы сно­шенія Изяслава со Всеславомъ; этотъ поводъ, должно быть, имѣлъ реальное основаніе: въ самомъ дѣлѣ произошло, вѣроятно, сближеніе Изяслава со Всеславомъ, и такую перемѣну можно объяснить. Въ 1069 г. мы видимъ въ Новгородѣ Глѣба Святославича, онъ оставался затѣмъ здѣсь до смерти отца и позже. Былъ ли уступленъ Новгородъ Свя­тославу Изяславомъ взамѣнъ Полоцка, или Святославъ овладѣлъ имъ уже послѣ изгнанія Изяслава (въ 1068 г.), какъ думаютъ другіе,— во всякомъ случаѣ Изяславу, теперь уже лишенному Полоцка, было обидно видѣть Новгородъ въ рукахъ Святославля племени и есте­ственно было желать возвращенія своей старой волости; это и могло сблизить его со Всеславомъ.

Между тѣмъ Изяславъ, несомнѣнно, находился въ натянутыхъ отношеніяхъ съ кіевскимъ земствомъ; это ясно видно изъ того, что онъ безъ сопротивленія уступилъ противникамъ Кіевъ, не попытавшись опереться на населеніе. И это вполнѣ понятно. Принять Изяслава кіяне были вынуждены подъ давленіемъ обстоятельствъ, послѣ того какъ имъ не удалось добыть себѣ другого князя. Вѣроломное избіеніе людей Мстиславомъ, въ чемъ обвиняли, справедливо или несправед­ливо—все равно, того же Изяслава, буйства приведенныхъ имъ ля­ховъ могли только усилить нелюбовь къ Изяславу. Кромѣ того и послѣ возвращенія Изяслава должно было происходить и происходило въ дѣйствительности преслѣдованіе людей, чѣмъ-нибудь выразившихъ свое сочувствіе, солидарность со Всеславомъ. Лѣтописецъ сообщаетъ, что Изяславъ по возвращеніи гнѣвался за Всеслава на св. Антонія, такъ что Святославъ ночью увезъ послѣдняго къ себѣ ^[290]). По отно­шенію къ другимъ сторонникамъ Всеслава Изяславъ, конечно, цере­монился гораздо меньше и, можно думать, не одинъ изъ нихъ, по примѣру св’. Антонія, ушелъ къ Святославу, пользуясь натянутыми отношеніями братьевъ. У Святослава должна была образоваться пар­тія приверженцевъ; если уже въ 1069 г. его, какъ надо думать, при­зывали въ Кіевъ на княженіе, то и теперь тамъ, вѣрно, многіе по- мышляли о немъ, какъ о желательномъ князѣ. Его энергія, его по­бѣда надъ половцами, которые недавно опять безнаказанно опусто­шали кіевскіе предѣлы, должны были привлечь къ нему симпатію на­рода. Четыре года тому назадъ Святославъ отказался отъ приглашенія кіевлянъ, теперь ему могла притти охота уже самому добыть столъ, тѣмъ болѣе, что риску не было теперь никакого, а отношенія къ брату могли съ тѣхъ поръ значительно испортиться. Бѣглецы изъ Кіевской волости (конечно, не св. Антоній) могли тоже возбуждать Святослава и обнадеживать его относительно сочувствія кіевлянъ. Что касается Всеволода, лѣтописецъ представляетъ его совершенно пас­сивнымъ участникомъ предпріятія, котораго Святославъ запугалъ, „прель­стилъ и взострилъ" на Изяслава. Но составитель лѣтописи, будь то Сильвестръ, игуменъ „монастыря Всеволожа", или иной кто, несо­мнѣнно очень расположенъ къ Всеволоду, и послѣдній въ дѣйствитель­ности могъ я не быть такимъ пассивнымъ участникомъ, могъ имѣть свои счеты съ Изяславомъ или виды на волости ¹); но относительно его мы имѣемъ слишкомъ мало данныхъ, чтобы дѣлать какія-либо заключенія.

Занятіе _ Кіева Святославомъ и Всеволодомъ совершились безъ борьбы; мало того, изъ словъ лѣтописца выходитъ, что Изяславъ ушелъ раньше, чѣмъ братья его явились въ Кіевъ ^{[291] [292]); можно подумать, что населеніе или часть его, при вѣсти о движеніи Святослава и Всево­лода, заявила такъ или иначе свое нерасположеніе къ Изяславу, такъ что послѣдній не рѣшился дольше оставаться въ Кіевѣ. На Бересто­вомъ, въ загородномъ княжьемъ дворѣ, произошло настолованіе Свя­тослава; сюда, вѣроятно, вышло населеніе города и превозгласило его княземъ кіевскимъ.}

Изяславъ ушелъ „въ Ляхы“ съ женою, съ большими богатствами: очевидно, это не было уже поспѣшное бѣгство, какъ въ 1068 г. ¹), а удаленіе заблаговременное, лишь только выяснилось народное на­строеніе. Лѣтопись непосредственно связываетъ его выходъ изъ Кіева и удаленіе въ Польшу, но другой древній памятникъ раздѣляетъ эти два событія: братья Изяслава сначала входятъ въ Кіевъ, а затѣмъ, чрезъ нѣкоторое время, выгоняютъ его изъ всей области ^{[293] [294]). Воз­можно, что Изяславъ, удалившись изъ Кіева, дѣйствительно остано­вился въ которой-нибудь изъ своихъ волостей, надѣясь тамъ удер­жаться, но не успѣлъ въ этомъ и ретировался Польшу.}

Выгнавъ Изяслава изъ его владѣній, Святославъ и Всеволодъ приступили къ дѣлежу послѣднихъ. Кіевскую область Святославъ взялъ себѣ, на Волыни посадилъ сына Олега, а Туровъ достался Всево­лоду, и въ немъ былъ посаженъ Мономахъ; такъ можно заключить изъ нѣкоторыхъ случайныхъ указаній источниковъ ^[295]). Новгородъ остался за Глѣбомъ Святославичемъ, Переяславль за Всеволодомъ; Черниговъ, по всей вѣроятности, за Святославомъ ^[296]). Всеслава братья оставили въ покоѣ Такимъ образомъ Святославъ и Всеволодъ соединили въ своихъ рукахъ всѣ волости своего отца, и господство трехъ (не считая по­лоцкаго князя) смѣнилось на Руси двоевластіемъ. Шагъ впередъ въ кооперативномъ собираніи земель!

Изяславъ отправился въ Польшу, надѣясь, по словамъ лѣтописца, „золотомъ налѣзти вой". Однако надежды его на этотъ разъ не оправ­дались. Вопросъ объ отношеніи Болеслава къ Изяславу въ это время довольно теменъ. Лѣтопись говоритъ, что поляки, забравъ у Изяслава богатства, „показаша ему путь отъ себе“; это извѣстіе подтверждается и буллою папы Григорія VII къ Болеславу, гдѣ говорится о день­гахъ, отнятыхъ у „русскаго короля" ¹)∙ Обыкновенно полагаютъ, что Болеславъ съ самаго начала принялъ Изяслава недружелюбно и от­казалъ ему въ помойки ^[297]); такое отношеніе можно было бы объяснить тѣмъ, что Болеславъ былъ недоволенъ во всякомъ случаѣ избіеніемъ поляковъ въ 1069 г., можетъ быть и тѣмъ, что Червенскіе города, если они были обѣщаны, не были ему отданы; наконецъ существуетъ извѣстіе, что Болеславъ женатъ былъ на дочери Святослава ^{[298] [299]). На­оборотъ, нѣкоторые новѣйшіе изслѣдователи, основываясь главнымъ образомъ на свидѣтельствахъ Поученія Мономаха и Длугоша, пола­гаютъ, что Болеславъ, исполняя просьбу Изяслава, началъ было воен­ныя дѣйствія, но затѣмъ заключилъ миръ съ Мономахомъ, предста­вителемъ Святослава и Всеволода, и послѣ того уже „показа путь отъ себе" Извела[300] ∖ [301]); догадка эта вѣроятна, но данныя, на кото­рыхъ она основана, такъ неясны, что на нихъ нельзя построить ни­чего, кромѣ гипотезъ. Во всякомъ случаѣ несомнѣнно, что позже Свя­тославъ дѣйствительно находился въ дружественныхъ и союзническихъ отношеніяхъ къ Болеславу; такъ во время войны послѣдняго съ Че­хією, въ 1076 г., Святославъ посылалъ ему па помощь отрядъ, под’ь предводительствомъ Олега и Мономаха, который ходилъ „за Глоговы (Глогау) до Чешьскаго лѣса" 1).}

Такъ или иначе, но къ концу 1074 г. Изяславъ уже покинулъ Польшу. Онъ является затѣмъ въ Германіи; представленный импе­ратору Генриху IV въ Майнцѣ въ концѣ 1074 или въ началѣ 1075 г., онъ поднесъ ему богатые дары изъ сосудовъ и тканей и просилъ помощи противъ брата; по словамъ одного нѣмецкаго хрониста, онъ при этомъ обѣщалъ признать себя вассаломъ императора въ случаѣ возвращенія ему стола. Императоръ дѣйствительно отправилъ къ Святославу Бурхардта препозита, приходившагося, по словамъ того ate хрониста, Святославу шуриномъ: ему’ было поручено внушить Свято­славу, что онъ долженъ добровольно возвратить столъ Изяславу, а иначе ему придется подвергнуться нападенію нѣмецкаго войска; Бур- хардтъ только усиленными ходатайствами за своего родича добился отъ императора, что тотъ не привелъ этой угрозы немедленно въ испол­неніе ^{[302] [303] [304]). Этотъ разсказъ нѣмецкаго источника, конечно, нельзя прини­мать серьезно. Генрихъ тогда слишкомъ былъ занятъ своими собствен­ными дѣлами, чтобы имѣть охоту къ дѣятельному вмѣшательству въ распрю Изяслава со Святославомъ. Только незнаніемъ современнаго положенія дѣлъ въ Германіи можно объяснить обращеніе Изяслава къ имератору. Наша лѣтопись говоритъ о приходѣ нѣмецкаго посоль­ства къ Святославу, но о цѣли его умалчиваетъ; надо полагать, что это была просто дипломатическая пересылка, лишенная серьезнаго значенія: Генриху вовсе было не интересно понапрасну наживать себѣ}

— S3 —

лишняго, притомъ могущественнаго врага ’). Нашъ лѣтописецъ го­воритъ, что Святославъ желалъ блеснуть передъ послами своимъ мо­гуществомъ, показалъ имъ свои сокровища и послалъ Генриху бо­гатые дары; послы, по лѣтописцу, на это повторили Святославу ста­рое изреченіе Владиміра Святого, что дружина лучше богатства. Въ дѣйствительности богатства Святослава произвело сильное впечатлѣ­ніе на нѣмцевъ; по словамъ хрониста, никогда въ Германію не при­носили столько золота, серебра и драгоцѣнныхъ тканей, сколько при­несли Генриху въ даръ оть Святослава ^{[305] [306]).}

Нашъ лѣтописецъ говоритъ о приходѣ пословъ въ Кіевъ подъ 1075 г., слѣдовательно это случилось не раньше марта или февраля этого года, по въ апрѣлѣ мы видимъ Изяслава уже въ сношеніяхъ съ папою: одинъ изъ сыновей его явился къ папѣ Григорію VII и объ­явилъ, что онъ, съ согласія отца, желаетъ получить королевство Рус­ское, regnum Ruscorum, въ ленъ отъ св. Петра. Весьма вѣроятно, что Изяславъ скоро понялъ, какъ мало онъ можетъ надѣяться на какой-либо серьезный успѣхъ отъ сношеній съ императоромъ и рѣ­шилъ попытать еще счастья у другого главы Западной Европы. Неиз­вѣстно, на что разсчитывалъ Изяславъ, обращая свой столъ въ ленъ св. Петра, домагался ли онъ у папы матеріальной поддержки или просилъ повліять на Болеслава и побудить его къ содѣйствію, по результатомъ этихъ сношеній были только извѣстныя буллы папы, обѣ помѣченныя срединою (17—20) апрѣля 1075 г. Въ буллѣ къ „королю руссовъ Димитрію" папа выражаетъ согласіе на просьбу сына его, обѣщаетъ ему содѣйствіе въ случаѣ надобности и извѣщаетъ объ от­правленіи къ нему для переговоровъ пословъ, изъ которыхъ одинъ— извѣстный и вѣрный другъ Изяслава; предметомъ переговоровъ, ко­нечно, должно было служить отреченіе отъ „нечестивыхъ обрядовъ греческихъ", на это намекаетъ, кажется, и самъ папа. Вторая булла, отправленная Болеславу, занимается церковными дѣлами. Польши, только въ концѣ папа кстати проситъ Болеслава возвратить Изяславу

отнятыя у него деньги: на это, вѣроятно, жаловался въ Римѣ сынъ послѣдняго ^l). О какомъ-либо болѣе дѣятельномъ участіи папы въ дѣ­лахъ Изяслава нѣтъ никакихъ извѣстій. Изяславъ продолжалъ еще полтора года скитаться по Европѣ, пока смерть Святослава и измѣ­нившееся положеніе дѣлъ не дали ему возможности вернуться.

Святославъ занималъ около трехъ съ половиною лѣтъ кіевскій столъ Собравъ въ своихъ рукахъ большую половину волостей, сохра­няя дружественныя отношенія къ Всеволоду, энергичный, талантли­вый Святославъ игралъ безспорно гораздо болѣе значительную роль, чѣмъ Изяславъ; его властное положеніе ясно видно изъ краткой за­мѣтки Мономаха о чешскомъ походѣ—„посла мя Святославъ в Ля- хы“, говоритъ онъ: Святославъ представляется распоряжающимся единолично ^{[307] [308] [309]).}

О внутренней дѣятельности Святослава въ Кіевской землѣ и объ отношеніяхъ его къ кіевскому населенію, на основаніи указаній ис­точниковъ, можно составить нѣкоторое представленіе. Какъ я гово­рилъ выше, Святославъ завладѣлъ Кіевомъ, опираясь, надо думать, на сочувствіе значительной части кіевскаго населенія; но на ряду съ этимъ должна была существовать и враждебная партія—партія приверженцевъ Изяслава и сторонниковъ права, и во главѣ ея духо­венство уже по самому своему положенію—защитника нравственныхъ принциповъ. Лучшій представитель его, св. Ѳеодосій, смѣло сталъ на за­щиту поруганныхъ правъ Изяслава; онъ отказался видѣться со Свя­тославомъ и Всеволодомъ—„ити на трапезу вельзавелпну и прича­ститися брашна того, исполнь суща крови и убийства", и послѣ того, когда Святославъ вокняжился въ Кіевѣ, св. Ѳеодосій обличалъ его письмами и чрезъ приходившихъ къ нему бояръ. Одна изъ этихъ обли­чительныхъ „эпистолій" была такъ смѣла, что Святославъ „разгнѣвался зѣло и яко львъ рикнувъ на праведнаго, и удари тою о землю, и якоже отътолѣ промчеся вѣсть, еже на поточеніе осужену быти бли­женому"; Ѳеодосій не смутился этимъ, но Святославъ самъ преодолѣлъ свой гнѣвъ. Чрезъ нѣкоторое время Ѳеодосій, уступая просьбамъ братіи и бояръ, умолявшихъ его прекратить свои обличенія, и видя ихъ безполезность, рѣшилъ перемѣнить свое обращеніе и вмѣсто обли­ченій началъ „мольбою того молити" о возвращеніи волости Изяславу; по просьбѣ же братіи онъ разрѣшилъ поминать Святослава на ек­теніи, но сначала распорядился поминать Изяслава, а потомъ Свято­слава. Святославъ, съ своей стороны, испросилъ затѣмъ позволеніе по­сѣтить Печерскій монастырь, и между нимъ и Ѳеодосіемъ завязались дружелюбныя отношенія: Святославъ часто бывалъ у Ѳеодосія, при­глашалъ къ себѣ, оказывалъ всяческое уваженіе, хотя „мольбы" Ѳе­одосія объ Изяславѣ все-таки пропускалъ мимо ушей ^l)∙ ∏P? Свято­славѣ была заложена „великая церковь" Печерская, онъ самъ копалъ рвы для фундамента и далъ на постройку сто гривенъ золота. Въ его же княженіе и скончался Ѳеодосій: умирая, онъ поручилъ Святославу „монастырь но соблюденіе, егда что будетъ смятение въ немъ" и просилъ не давать въ обиду своего преемника—Стефана ^{[310] [311]). Такимъ образомъ, благодаря своему такту, Святославъ постепенно ослабилъ эту оппозицію [312]). Его усердіе къ церкви (ему принадлежитъ также постройка въ Кіевѣ монастыря св. Симеона въ Копыревомъ концѣ), любовь къ книгамъ, которыми онъ наполнилъ свои клѣти и какъ „но- вый Птоломѣй", проливалъ медъ писаній въ кругу приближенныхъ 1), все это должно было въ значительной степени примирять съ нимъ духовенство; мы видѣли, что печерская братія упросила Ѳеодосія по­минать Святослава на ектеніи, слѣдовательно признать его кіевскимъ княземъ; Несторъ въ житіи Ѳеодосія называетъ его благимъ и благо­вѣрнымъ (однако не „христолюбцемъ", какъ онъ называетъ обыкно­венно Изяслава) [313] [314]).}

Тѣмъ не менѣе, хотя по внѣшности отношенія Святослава къ населенію были вполнѣ удовлетворительны, хотя кія не при вѣсти о смерти его не обнаружили вражды по отношенію къ нему и его при­ближеннымъ (по крайней мѣрѣ мы не знаемъ ничего въ этомъ родѣ), въ лѣтописи чувствуется недоброжелательное отношеніе къ Святославу, по поводу его хвастовства своими богатствами лѣтописецъ отмѣчаетъ колкій отвѣтъ нѣмцевъ и прибавляетъ отъ себя, что по смерти Свя­тослава „все имѣнье расъсыпашася разднь" ^[315]); переданное намъ, замѣчаніе нѣмцевъ о превосходствѣ дружины надъ богатствомъ, мо­жетъ быть, служитъ отголоскомъ ропота кіевской дружины на неиз­бѣжное преобладаніе черниговскихъ дружинниковъ. Любопытно, что Святославъ былъ похороненъ не въ Кіевѣ, а въ черниговскомъ соборѣ; можетъ быть, и при жизни оиъ тяготѣлъ больше къ Чернигову и да­валъ чувствовать кіянамъ, что онъ князь чужой, черниговскій ^[316])?

27 декабря 1076 г. Святославъ скончался отъ неудачной опе­раціи надъ вередами, которыми онъ страдалъ уже нѣсколько лѣтъ ^[317]). Оглядываясь на его жизнь и дѣятельность, нельзя не признать, что это была самая крупная личность въ первомъ поколѣніи Ярослави­чей, какъ Мономахъ во второмъ. Но въ то время какъ Мономахъ дѣйствуетъ въ высшей степени осторожно, стараясь всегда стать на почву законности, поставить свое благополучіе подъ защиту обще­ственнаго мнѣнія, Святославъ дѣйствуетъ смѣло, не справляясь ни съ нравственными принципами, ни съ мнѣніемъ общества. Этимъ можно объяснить и разницу въ конечныхъ результатахъ ихъ дѣя­тельности: между тѣмъ какъ Мономахъ закрѣпилъ свои пріобрѣтенія за потомствомъ п создалъ ему завидное положеніе среди другихъ Ярославичей, первенствующая ролъ Святославля племени окончилась со смертью Святослава; въ глазахъ общества онъ все-таки оставался на- силыцикомъ, человѣкомъ неправеднымъ, набожность и книголюбів должны были являться извѣстнымъ диссонансомъ въ общемъ харак­терѣ его ¹).

1 января 1077 года сѣлъ въ Кіевѣ Всеволодъ, но не надолго. Изяславъ въ это время снова обратился къ Болеславу и на сей разъ съ большимъ успѣхомъ. Есть извѣстіе, хотя и не особенно автори­тетное, что Болеславъ разсорился съ русскими князьями во время вой­ны съ чехами ^{[318] [319]); могъ и Изяславъ предложить ему болѣе выгодныя условія, чѣмъ раньше; наконецъ могла повліять на перемѣну отно­шеній смерть Святослава. РСакъ бы то ни было, нѣсколько мѣсяцевъ спустя по вокняженіи Всеволода явился на Волынь Изяславъ съ поль­скими войсками; лѣтопись молчитъ объ участіи короля: надо думать, что послѣдній не участвовалъ въ походѣ; извѣстіе Длугоша о при­сутствіи его само по себѣ не заслуживаетъ особеннаго вѣроятія [320]). Все­володъ отправился на встрѣчу, но безъ битвы заключилъ миръ: по обычной осторожности, онъ не желалъ, вѣроятно, подвергать риску свои интересы; съ другой стороны, Изяславъ нуждался, по характеру своему, въ опорѣ, въ союзникѣ для дальнѣйшихъ дѣйствій противъ Свя­тославичей, и между братьями состоялся тѣсный союзъ. Изяславъ снова сѣлъ въ Кіевѣ (15 іюля 1077 г.). Населеніе, судя по лѣтописи, покорно приняло его: другого выхода не было. На этотъ разъ лѣто­пись не говоритъ и о какихъ-либо репрессаліяхъ со стороны Изяслава: вѣроятно, года и скитанья научили его быть сдержаннѣе.}

Новые союзники занялись передѣломъ волостей. Олегъ былъ вы­веденъ изъ Владиміра и безъ волости долженъ былъ жить въ Чер­ниговѣ; Мономаха перевели въ Смоленскъ, а Туровъ былъ возвра­щенъ Изяславу; былъ возвращенъ ему и Новгородъ, трудно только рѣшить, отняли ли его у прежняго владѣльца, Глѣба Святославича, или онъ перешелъ къ Изяславу уже послѣ того, какъ Глѣбъ по­гибъ гдѣ-то въ Заволочьи. Изяславъ посадилъ въ Новгородѣ Свято- полка, а младшаго сына—Ярополка оставилъ при себѣ, для помощи, и посадилъ въ Вышгородѣ ^[321]). За многочисленною семьею Святославичей осталась, повидимому, только Муромская волость_ да Тмутаракань. Это была месть Изяслава за обиду, нанесенную ихъ отцемъ. Впро­чемъ, судя по лѣтописи, Изяславъ не поживился на ихъ счетъ, онъ воз­вратилъ себѣ только первоначальныя свои волости: Волынь, Туровъ, Новгородъ. Попользовался несчастьемъ своего бывшаго союзника Всеволодъ: къ прежнимъ своимъ владѣніямъ онъ присоединилъ об­ширную Черниговскую волость, и Олегъ не получилъ отъ него ни- чего. Оставались безъ волостей и другіе племянники, подраставшіе между тѣмъ, дѣти Владиміра, Игоря и Вячеслава Ярославичей.

Въ томъ же 1077 г. двое изъ такихъ безземельныхъ племян­никовъ, Олегъ Святославичъ и Борисъ Вячеславичъ, съ половецкою помощью задумали добыть себѣ Черниговъ. Всеволодъ былъ разбитъ ими и обратился за помощью къ Изяславу; послѣдній былъ также заин­тересованъ въ этомъ вопросѣ, потому что владѣлъ волостью, принад­лежавшей нѣкогда отцу Вячеслава—Волынью, да помимо того тре­бовалъ помощи и его тѣсный союзъ съ братомъ. Онъ собралъ зем­ское ополченіе „отъ мала до велика", по словамъ лѣтописи—конечно, половцы, которыхъ привели изгои, были поводомъ для собиранія ополченія ¹)> И СЪ сыномъ Ярополкомъ поспѣшилъ на помощь Все­володу. На „Нежатинѣй нивѣ" произошла жестокая битва; Изяславъ, стоявшій среди пѣшихъ ратниковъ, былъ неожиданно пораженъ копь­емъ сзади, въ спину, и тутъ же скончался—3 октября 1078 г. Тѣло его было привезено къ Городцу въ лодьѣ; по словамъ лѣтописца, весь Кіевъ вышелъ на встрѣчу ему, и „ не бѣ льзѣ слышати пѣнья въ пла­чѣ велицѣ и воплѣ: плакася бо по немь весь городъ Киевъ". Ос­танки Изяслава были отвезены на саняхъ въ Кіевъ и погребены въ мраморномъ саркофагѣ въ церкви Богородицы (Десятинной)^{[322] [323]).}

Приведенныя слова лѣтописи о плачѣ кіянъ надъ Изяславомъ, впрочемъ, не могутъ быть приняты за свидѣтельство особенной любви населенія къ послѣднему, хотя за послѣднее время отношенія могли и улучшиться сравнительно съ прежнимъ временемъ. Разсматриваемый эпизодъ лѣтописи написанъ, очевидно, пристрастно къ Изяславу и имѣетъ цѣлью дать читателю назидательный примѣръ братолюбія; поэтому къ подробностямъ его нужно относиться съ значительнымъ скептицизмомъ. Тотъ самый лѣтописецъ, который говоритъ о такоіі необыкновенной печали всего населенія, тутъ же защищаетъ Изяслава отъ упрековъ, что онъ избилъ кіевлянъ за освобожденіе Всеслава. Если были слезы на похоронахъ Изяслава, то ихъ можно объяснить скорѣе внезапною, необычною смертью послѣдняго, какъ позже, по словамъ лѣтописца, вызвала сожалѣнія преждевременная смерть Po- стислава Всеволодовича ^,). По справедливому замѣчанію Соловьева ^{[324] [325]), смерть Изяслава за интересы брата примирила лѣтописца съ нимъ и заставила забыть всѣ дурныя стороны его характера. Онъ характе­ризуетъ Изяслава очень сочувственно: „бѣ же Изяславъ мужь взоромъ красенъ, тѣломъ великь, незлобивъ нравомь, кривды ненавидя, любя правду; клюкъ (хитрости) же в немь не бѣ, ни льсти, но простъ умомъ, не воздая зла за зло. Колко ему створиша Киянѣ! самого выгнаша, а домъ его разграбиша, и не възда противу тому зла" [326]). Изяславъ дѣй­ствительно былъ „простъ умомъ" и не отличался дарованіями; это былъ, мелкій характеръ, совершенная посредственность, не способная сама по себѣ ни къ особенно крупному злодѣйству, ни къ благородному поступку. Онъ интересовался религіозными вопросами, отличался усер­діемъ къ религіи її духовенству, но тотъ же Изяславъ грозилъ рас­копать пещеры за постриженіе безъ его вѣдома Варлаама и Ефрема и, вѣроятно, былъ не совсѣмъ безопасенъ для св. Антонія, если Свято­славъ увезъ его къ себѣ [327]).}

По смерти Изяслава сѣлъ въ Кіевѣ Всеволодъ, „переемь всю власть Рускую"; вокняженіе его въ Кіевѣ, въ которомъ онъ сидѣлъ уже разъ, основывалось на семейномъ правѣ и подкрѣплялось слиш­комъ большимъ могуществомъ, чтобы могло вызвать гдѣ-либо со­противленіе. Всеволодъ дѣйствительно „переялъ" почти всѣ волости русскія, такъ какъ Волынь и Туровъ зависѣли непосредственно отъ Изяслава и вмѣстѣ съ Кіевомъ перешли къ Всеволоду, какъ вы­морочные. Послѣдній отдалъ Туровъ и Волынь Ярополку Изясла- вичу; за Святополкомъ по прежнему остался Новгородъ ^[328]).

Довольно продолжительное, пятнадцатидѣтнее правленіе Всево­лода весьма скудно такими событіями, которыя относились бы соб­ственно къ Кіевщинѣ, и по преимуществу характеризуется вопросомъ о такъ называемыхъ изгояхъ. Удовлетворивъ Изяславичей отцовскими волостями, Всеволодъ по отношенію къ прочимъ членамъ Ярославля дома продолжаетъ прежнюю политику—устраняетъ ихъ отъ отцовскихъ и всякихъ вообще волостей. Существованіе изгоевъ сторонники теоріи осуществованіи въ это время родоваго быта на Руси старались объя­снить изъ принциповъ родоваго права, но можно усумниться, точно ли изгойство имѣло основу правовую. Правда, мы имѣемъ опредѣленіе изгойства, какъ правовой нормы, но лишь въ памятникѣ позднѣйшемъ ¹), и самое это опредѣленіе, думается, есть лишь отвлеченіе отч> отдѣльныхъ фактовъ—злоупотребленій, имѣвшихъ мѣсто въ предшествующее вре­мя. Когда оставались послѣ князя малолѣтніе сироты, они вслѣдствіе малолѣтства не получали отцовскихъ надѣловъ; виростали они—ихъ удѣлы давно находятся въ рукахъ какого-нибудь старшаго родствен­ника, перейдя иногда изъ рукъ въ руки въ силу различныхъ ком­бинацій: создалось уже извѣстное statu quo, нарушать которое ста­рѣйшимъ родственникамъ было и нежелательно, и хлопотно. Такимъ представляется естественное происхожденіе изгойства; такимъ было изгойство Бориса Вячеславича, Игоревичей, Ростиславичей —оно объя­сняете я_ раннею смертью ихъ отцовъ. Помимо того изгойство могло практиковатся и сознательно, какъ средство для собиранія волостей; что изгойство Святославичей при Всеволодѣ не имѣло за собою ника­кого оправданія, никакой даже отговорки, это признаютъ и сторон­ники теоріи родоваго быта: Всеволодъ былъ сообщникомъ Святослава въ изгнаніи Изяслава, за которое Святославичи лишились волостей ²).

Я не буду останавливаться на перипетіяхъ борьбы Всеволода съ изгоями. Одна за другою выступили три семьи изгоевъ—Святосла- ^{[329] [330]}

вичи, Игоревичъ, Ростиславичй; съ помощью вольныхъ дружинъ, пре­имущественно инородческихъ, они ведутъ борьбу со Всеволодомъ, до­биваясь своихъ волостей; послѣдній идетъ на компромиссы: онъ удо­влетворяетъ постепенно нѣкоторыхъ изгоевъ до извѣстной степени, разъединяетъ ихъ такимъ образомъ и обезсиливаетъ наиболѣе опас­ныхъ. Такъ онъ даетъ Червенскіе города Ростиславичамъ, Дорогобужъ, вѣроятно съ Погориною—Давыду Игоревичу, можетъ быть, онъ же далъ Смоленскъ Давыду Святославичу, но Черниговъ во что бы то ни стало Всеволодъ старается удержать за собою ’). Ареною борьбы было Заднѣпровье, Кіевщину она задѣвала только косвенно; такъ, напримѣръ, Давыдъ Игоревичъ во время этой борьбы, въ 1084 г., „зая Грѣкы (Грѣчнѣки) во Олешьи, и зая в нихъ все имѣнье"; кто бы ни были эти ограбленные, настоящіе греки, или русскіе купцы, торго­вавшіе съ Грецією (гречники), но этотъ погромъ чувствительно ото­звался на торговлѣ, конечно и кіевской въ частности, такъ что Все­володъ былъ вынужденъ удовлетворить Давыда ^{[331] [332]).}

Правдоподобно, надѣленіе изгоевъ было причиною ссоры Яро- полка Изяславича со Всеволодомъ: волости Ростиславичей и Давыда Игоревича, вѣроятно, были выдѣлены въ ущербъ интересамъ Яро- полка, можетъ быть даже прямо изъ его владѣній, по крайней мѣрѣ другую причину этой ссоры трудно придумать ^[333]). Ярополкъ собрался было итти на Всеволода, „послушавше'злыхъ совѣтникъ", но Всево­лодъ захватилъ его врасплохъ, пославъ войско, и Ярополкъ былъ при­нужденъ бѣжать по старой памяти „въ Ляхы*. Впрочемъ волость все- таки потомъ была ему возвращена; вообще по отношенію къ нему Всеволодъ держитъ себя довольно благосклонно и защищаетъ его отъ притязаній Ростиславичей; дѣйствовалъ ли ouτ> въ силу' расположенія, или изъ политическаго расчета: дружить съ Изяславичами противъ Святославичей, сказать трудно. Ярополкъ былъ убитъ вскорѣ (1087 г.), какъ подозрѣвали, по проискамъ Ростиславичей; лѣтописецъ харак­теризуетъ его весьма симпатичными чертами: онъ былъ кротокъ, бра­толюбивъ и нищелюбивъ, давалъ десятину церкви Богородицы (Де­сятинной) и пожертвовалъ большія помѣстья Печерскому монастырю. Позже онъ былъ причтенъ къ святымъ. Татищевъ говоритъ, что кі­евляне имѣли къ нему великую любовь и прочили въ наслѣдники Всеволоду; по лѣтописцу, „вси Кияне великъ плачь створиша над нимь“ ¹). Онъ могъ дѣйствительно снискать популярность населенія, живя при отцѣ въ Кіевской области послѣ его вторичнаго возвращенія. Высказано было даже предположеніе, что Ярополкъ хотѣлъ согнать Всеволода со стола, пользуясь расположеніемъ кіевлянъ ^{[334] [335]). но факти­чески обосновать это предположеніе нельзя.}

Смерть Ярополка освободила Волынскую волость для Давыда Игоревича ^[336]); Святополкъ перешелъ изъ Новгорода въ Туровъ, при­надлежавшій Ярополку, а въ Новгородѣ былъ посаженъ внукъ Все­волода, знаменитый впослѣдствіи, тогда малолѣтній еще Мстиславъ; впослѣдствіи новгородцы попрекали Святополка, что онъ ушелъ отъ нихъ: очевидно, уходъ его не былъ вынужденнымъ, Святополкъ, быть можетъ, имѣлъ въ виду управлять Новгородомъ чрезъ намѣстниковъ, надобно отцу, но новгородцы, не желая сидѣть безъ князя, обрати­лись къ Всеволоду ')• Такъ или иначе, за старшею Изяславлею ли­ніею осталась только Туровская волость; обстоятельство это имѣетъ не малое значеніе: благодаря ему, Святополкъ и теперь, и позже, будучи кіевскимъ княземъ, не могъ играть особенно выдающейся роли на Руси по сравненію съ линіею Всеволода.

Во вторую половину правленія Всеволода не слышно объ изгояхъ, продолжалъ безпокоить сосѣднія волости Всеславъ, до< половцы про­изводили свои набѣги. Борьбу съ этими врагами выносилъ на своихъ плечахъ неутомимый Мономахъ. Набѣги половцевъ преимущественно направлялись на Переяславскую волость, впрочемъ извѣстенъ набѣгъ или, вѣроятнѣе, было нѣсколько набѣговъ сряду на Поросье—у Красна Мономахъ нанесъ половцамъ пораженіе (около 1085 г.) ^{[337] [338]).}

Всеволодъ, кажется, пользовался любовью и уваженіемъ духовен­ства, какъ человѣкъ весьма образованный для своего времени (онъ зналъ пять языковъ), усердный къ религіи и воздержный, къ тому же—мужъ греческой царевны. Лѣтописецъ говоритъ, что онъ былъ любимымъ сыномъ своего отца, измлада любилъ правду, миловалъ убогихъ, очень любилъ духовенство. Религіозностію отличались и нѣ­которыя дѣти его; не говоря о Мономахѣ, его дочери Евпраксія и Анна обнаружили свою набожность, постригшись въ монашество; Анна (Янка) принимала близкое участіе въ дѣлахъ церкви, путе­шествовала въ Царьградъ; для нея былъ устроенъ Всеволодом!, жен­скій Андреевскій монастырь, называвшійся по ея имени также Ян- чинымъ. Кромѣ того Всеволоду принадлежитъ еще основаніе Выду- бицкаго монастыря (монастырь Всеволожь) ^[339]).

Но если Всеволодъ пользовался симпатіями духовенства, то нельзя этого сказать о дружинѣ и земствѣ. По словамъ лѣтописца, Всево­лодъ въ старости, ослабленный болѣзнями и печалями, сталъ окру­жать себя людьми новыми, которые отвращали его отъ прежней дру­жины и не заботились о правосудіи: „нача любити смыслъ уныхъ и свѣтъ творяше с ними; си же начата і заводити (завидѣти) и него­довати дружины своея первыя і людемь не хотѣти (доходити) княжѣе правды" ¹). Нѣкоторые ученые предполагаютъ, что подъ прежнею („первою") дружиною нужно'разумѣть кіевскую, а йодъ молодою—при­шлую, переяславскую ^{[340] [341]), но ближе къ лѣтописи будетъ предположить, что здѣсь просто разумѣются любимцы вообще, оттѣснявшіе прежнихъ приближенныхъ, прежнюю дружину, что лѣтописецъ и объясняетъ старостью князя, ослабленіемъ его ума. Это было причиною неудо­вольствія дружины. Земство было недовольно самоуправствомъ и ли­хоимствомъ его тіуновъ: „начата тивунѣ его грабити, людии про- даяти (отягощать штрафами), сему невѣдущю у болѣзнѣхъ своихъ"[342]). Всеволодъ, кажется, вообще не отличался особенною дѣятельностью, а въ старости, больной, совсѣмъ не входилъ въ дѣла управленія землею и не исполнялъ одной изъ главныхъ обязанностей князя—„оправливать людей". Другая причина неудовольствія земства—рати; единственная рать собственно кіевская, упоминаемая источниками—это набѣги или набѣгъ половцевъ, уже упомянутый. Но, вѣроятно, кіевскія ополченія должны были участвовать и въ войнахъ Всеволода съ разными его врагами, не имѣвшихъ прямого отношенія къ Кіевской землѣ, и это возбуждало неудовольствіе: „наша земля оскудила есть отъ ратий и продажъ", жаловались кіяне по смерти Всеволода [343]).}

Характеризовать самую личность Всеволода трудно: онъ очень мало фигурируетъ, скрываясь то за личностями братьевъ, то Моно­маха. Несомнѣнно, это былъ человѣкъ себѣ на умѣ и большой благо­пріобрѣтатель; политика его относительно изгоевъ не показываетъ въ немъ ни дальновидности, ни благородства, но благодаря осторожности и умѣнью выжидать, этотъ родоначальникъ,московскихъ собирателей собралъ въ своихъ рукахъ большинство волостей. Впрочемъ, трудно опредѣлить, что въ результатѣ нужно приписать ему самому и что его правой рукѣ—Мономаху ¹).

Всеволодъ скончалсь',13 апрѣля 1093 г. „Епископы, игумены съ черноризцами, попы, бояре и простые люди" похоронили его ^{[344] [345]). На­селеніе не могло особенно жалѣть за покойникомъ, и отъ буйствъ въ отношеніи нелюбимыхъ тіуновъ удержало народъ, вѣроятно, присут­ствіе Мономаха.}

Смерть Всеволода открыла вопросъ о наслѣдованіи кіевскаго стола; предшествующая эпоха, повидимому, не выработала въ этомъ отношеніи никакихъ прочныхъ правилъ, невозможно было колебаніе между различными принципами наслѣдованія. По словамъ лѣтописца, Мономахъ, находившійся тогда въ Кіевѣ, „нача размышляти, река: аще язъ сяду на столѣ отца своего, то имамъ рать со Святополкомъ узяти, яко то есть столъ отца его ^[346]) переже былъ. И тако размы­сливъ, посла по Святополка Турову, а самъ иде Чернѣгову" ^[347]). Ta- тищевскій сводъ прибавляетъ, что кіяне просили Мономаха сѣсть на столѣ у нихъ, но онъ отказался, опасаясь претензій Святополка и Святославичей ¹). Весьма трудно рѣшить, насколько справедливо это извѣстіе; приведенныя слова лѣтописи если не иротиворѣчатъ ему, то нисколько и не подтверждаютъ. Не нужно забывать, что въ ту пору Мономахъ едва ли представлялся такимъ „добрымъ страдальцемъ за землю Русскуюкакъ двадцать лѣтъ спустя—эту славу преимуще­ственно стяжалъ онъ позже, во время славной борьбы съ половцами 1103—Illl г. Раньше его дѣятельность вовсе не имѣетъ характера дѣла народнаго; онъ не разъ наводилъ половцевъ на русскія зем­ли, нустошилъ и жегъ города, какъ самъ сознается ^{[348] [349]). Княженіе Всеволода, какъ мы видѣли, было очень непопулярно у кіевскаго на­селенія, и Мономахъ, вѣчно странствуя съ отцовскими порученіями, едва ли дѣлалъ много для улучшенія управленія въ Кіевской землѣ; по крайней мѣрѣ лѣтописецъ, говоря о безпорядкахъ въ княженіе Всеволода, ни однимъ словомъ не обмолвился о Мономахѣ. Въ су­жденіяхъ ученыхъ о тогдашней популярности Мономаха, какъ и въ вышеприведенномъ извѣстіи Татищева, едва ли не сказывается влія­ніе позднѣйшей его славы, которую нечувствительно переносили и на болѣе раннее время. Существовали, конечно, въ Кіевѣ сторонники Мономаха, но они, правдоподобно, не составляли большинства, и на ряду съ ними могла быть и партія Святополка, и еще больше—людей, относящихся къ вопросу безразлично. Между тѣмъ Святополкъ, не­сомнѣнно, не преминулъ бы предъявить свои претензіи; онъ и изъ Новгорода перешелъ въ Туровъ для того, вѣроятно, чтобы поближе слѣдить за кіевскими дѣлами [350]); принять кіевскій столъ Мономаху— значило вызвать его на упорную борьбу, а поднимать такую новую борьбу, не покончивъ старой тяжбы съ изгоями было бы со стороны Мономаха очень неблагоразумно. Такъ или иначе, Мономахъ рѣшилъ отказаться отъ Кіева, и отправился въ Черниговъ; Переяславская во­лость досталась брату его, Ростиславу.}

Десять дней спустя по смерти Всеволода, въ день антипасхи, прибылъ въ Кіевъ ^Святополкъ; кіяне вышли къ нему навстрѣчу и встрѣтили его, по словамъ лѣтописца, съ поклонами и радостію ¹)∙ Однако имъ, вѣроятно, скоро пришлось разочароваться въ новомъ князѣ: о Святополкѣ сохранилась дурная память; лѣтопись и агіогра­фическіе памятники единодушно рисуютъ его человѣкомъ лишеннымъ государственныхъ способностей, иниціативы, и въ то же время же­стокимъ, подозрительнымъ, корыстолюбивымъ, несправедливымъ, ^{[351] [352]); по словамъ Патерика, въ его княженіе было много насилія людямъ: „домы босилныхъ безвинныхъ искоренивъ и имѣнія многы отъимъ"; различныя бѣдствія его княженія авторъ разсматриваетъ, какъ боже­ское наказаніе за его неправды [353]). Дурная память сохранилась так­же о сынѣ Святополка—Мстиславѣ [354]).}

Интересъ первыхъ годовъ княженія Святополка сосредоточи­вается около вопроса объ изгояхъ, который наконецъ былъ рѣшенъ окончательно, и около половецкихъ отношеній; то и другое, изгой- скій вопросъ и половецкія опустошенія, стояли въ нѣкоторой связи между собою. Кіевской области ближайшимъ образомъ касались по­слѣднія; никогда, кажется, половецкіе набѣги не были такъ часты и опустошительны, какъ въ это время. Это была именно та пора, когда, по словамъ поэта, „по Руской земли рѣтко ратаевѣ кикахуть, но часто врани граяхуть, трупіа себѣ діляче, а галици свою рѣчь гово- ряхуть, хотятъ полѣтѣти на уѣдіе" ^[355]). Къ бѣдствіямъ этимъ присое­динился еще голодъ, отчасти вызванный половецкими вторженіями,

отчасти причиненный сарапчею ')• Словомъ, то била печальная и тя­желая година въ исторіи Кіевіципы. Бѣдствія отъ половецкихъ наше­ствій той поры глубоко запечатлѣлись въ народной памяти, въ частности народное воображеніе, видимо, сильно поразилъ главный герой ихъ, половецкій ханъ Бонякъ. Въ устахъ лѣтописца является онъ съ эпитетами,, шелудиваго, безболенаго, хищника"; въ лѣтопись по­пали легенды о немъ, гдѣ онъ является то вѣдуномъ, перекликающим­ся съ волками, то гордымъ наѣздникомъ, который въ знакъ своего торжества „сѣчетъ въ Золотые ворота" кіевскіе ^{[356] [357]). „ПІолудывый By- няка" перешелъ затѣмъ и въ народныя преданія, имя его удержалось доселѣ въ памяти народа, между тѣмъ какъ самый образъ, посте­пенно измѣняясь, принялъ сказочные аттрибуты или превратился въ олицетвореніе какой-то темной стихійной силы, гдѣ уже почти ни­чего пе осталось историческаго. Этотъ образъ олицетворилъ въ себѣ вѣкового врага Южной Руси—степь и ея кочевниковъ [358]).}

Половцы шли на Русь въ моментъ смерти Всеволода; узнавъ о послѣдней, они предпочли поторговаться съ новымъ кпяземъ, не за­хочетъ ли онъ купить у нихъ миръ за хорошую цѣну, и прислали пословъ. Святополкъ не „сдумалъ" съ кіевскою дружиною и по со­вѣту своихъ приближенныхъ, пришедшихъ съ нимъ изъ Турова, посажалъ пословъ половецкихт. въ заключенье ^[359]). Татищевскій сводъ объясняетъ такой поступокъ корыстолюбіемъ Святополка^[360]), но можно обойтись и безъ этого объясненія: несомнѣнно, половцы пришли въ большомъ числѣ

и потому запросили за миръ дорого, а новопришедшая дружила, не­знакомая съ мѣстными отношеніями, па первыхъ порахъ была само- ладѣянпа. Между тѣмъ половцы, узнавъ о такомъ пріемѣ своихъ пословъ, начали грабить страну, осадили городъ кіевскихъ торковъ. Святополкъ теперь уже самъ предложилъ имъ миръ—предложеніе HC было принято; тогда онъ сталъ готовиться въ походъ и „сбирати воѣ“. Кіевское боярство отговаривало князя отъ похода: „не кушайся про­тиву имъ, яко мало имаши вой“. Святополкъ отвѣчалъ, по лѣтопис­цу: „имѣю отрокъ своихъ 8 сотъ, иже могуть противу имъ стати" ^[361]); смыслъ его словъ, кажется, тотъ, что онъ не нуждается въ земскомъ ополченіи, а слѣдовательно не стѣсняется и мнѣніемъ кіевлянъ. Нѣ­которые поддержали мнѣніе князя; лѣтописецъ называетъ ихъ „не­смысленными"; неясно, была ли то туровская дружина, или кіевляне: среди послѣднихъ тоже были сторонники похода, предпочитавшіе вой­ну большому окупу. Другіе говорили, что дружиной можно было бы обойтись, если бы ее было въ десять разъ больше, а на ополченіе дѣйствительно разсчитывать нельзя, потому что страна обѣднѣла („аще бы пристроилъ 8 тысящь, нелихо ти есть, наша земля оскудила есть отъ ратий и продажъ") и совѣтовали обратиться, если ужъ итти па половцевъ, за помощью къ Мономаху. Святославъ послѣдовалъэтому совѣту и Мо­номахъ не только явился самъ съ ополченіемъ, но и призвалъ изъ Переяславля брата Ростислава. Встрѣча со Святополкомъ произошла въ фамильномъ монастырѣ Мономаха—Выдубицкомъ; между ними пошли тутъ распри и „которы"; лѣтописецъ говоритъ, что Мономахъ настаивалъ на мирѣ съ половцами, Святополкъ хотѣлъ рати. „Смы­сленные мужи", по словамъ лѣтописи, совѣтовали князьямъ отложить свои споры: „почто вы распрю имата межи собою? а поганий губятъ землю Рускую, послѣдѣ ся смирита; а нынѣ поидита противу имъ, лю­бо с миромъ, любо ратью“; князья уладились и поцѣловали крестъ. Изъ послѣднихъ словъ лѣтописи (,,послѣдѣ ся смирита“) явствуетъ, что спорили не только о походѣ: бывшіе соперники и вмѣстѣ самые крупные государи тогдашней Руси встрѣтились теперь впервые по­слѣ смерти Всеволода и весьма вѣроятно, что они именно въ это нре-

ігя опредѣлили своп дальнѣйшія отношенія и „урядились" относитель­но спорныхъ пунктовъ. Союзъ ІІзяс.'іава п Всеволода. 1077 года был^гь возстановленъ теперь ихъ сыновьями и преемниками ¹).

Размолвка Святополка съ кіевскимъ боярствомъ не помѣшала созыву ополченія: послѣднее собиралось на половцевъ охотно и, ка­жется, безъ вѣчевой санкціи: согласіе предполагалось; ниже мы ви­димъ, что масса кіевская желала биться съ половцами. Войска тро­ихъ князей собрались у Кіева и отправились къ Треполю ^{[362] [363]). Подойдя къ Стугнѣ, князья остановились въ недоумѣніи и собрали ополченія на военный совѣтъ: очевидно, половцы были неподалеку. Мономахъ про­должалъ настаивать на мирѣ „у грозѣ сей" [364] [365] [366] [367] [368] [369]); его поддерживали „смысленные" кіевскіе бояре, по кіевское ополченіе (Кияне) требо­вало битвы. Голосъ послѣдняго превозмогъ, войска перешли Стугну и за первымъ (сѣвернымъ) изъ двухъ валовъ, проходящихъ здѣсь, встрѣтили половцевъ. Послѣ продолжительной и кровопролитной бит­вы русскіе потерпѣли пораженіе; произошла паника; Ростиславъ и Мономахъ пустились въ бродъ чрезъ Стугну, при чемъ Ростиславъ}

и его тѣло только потомъ было найдено п привезено въ Кі­евъ, гдѣ покойника оплакали и погребли. Мономахъ поспѣшно ушелъ въ Черниговъ, не присутствовалъ, повидимому, даже на похоронахъ брата. Святополкъ отступилъ въ Треполь, затворился здѣсь и лишь ночьго ушелъ въ Кіевъ ¹).

Послѣ этой побѣды (она случилась на Вознесеніе, 29 мая) часть половцевъ возвратилась къ осажденному Торческу, другая часть раз­сѣялась загонами по всей области, заходя даже за Кіевъ. Торки храб­ро оборонялись отъ половцевъ, но съѣстные припасы истощались, по­пытка доставить „брашна" въ городъ не удалась: „не бѣ лзѣ укра­стися в городъ, множества ради ратныхъ." Святополкъ между тѣмъ сдѣлалъ еще одпу попытку отразить врага—уже собственными сила­ми; онъ выступилъ противъ половцевъ, грабившихъ окрестности Кі­ева, на Желань—но и эти загоны оказались сильнѣе его; Святополкъ потерпѣлъ еще большее пораженіе, чѣмъ у Треполя и лишь „самъ третѣй“, по словамъ лѣтописца, вернулся въ Кіевъ (23 іюня). Кіев­ская область осталась совершенно беззащитною; торки, услыхавъ о пораженіи Святополка, сдались послѣ девятинедѣльной мужественной обороны; половцы хозяйничали, какъ хотѣли и сколько хотѣли, и уда­лились, забравъ и истребивъ все, что можно было забрать и истре­бить. Лѣтописецъ съ глубокою скорбію говоритъ о сожженныхъ цер­квяхъ и селахъ, опустѣвшихъ городахъ, истребленныхъ посѣвахъ, уг­нанныхъ стадахъ, въ особенности—о множествѣ плѣнныхъ, угнанныхъ половцами; я не буду приводить его прочувствованнаго, превосходнаго описанія страданій плѣнниковъ и глубоко благочестиваго заключенія— они слишкомъ извѣстны^{[370] [371]).}

Эти пораженія и страшныя опустошенія должны были ослабить силы Кіевской земли. Святополкъ вынужденъ былъ войти въ сноше­нія съ половцами: на слѣдующій годъ подарками онъ купилъ себѣ

миръ и женился на дочери хана Тугоркапа—эіо былъ первый при­мѣръ подобныхъ браковъ ¹).

Между тѣмъ Олегъ, ободренный пораженіемъ князей, явился съ половцами и принудилъ Мономаха отказаться отъ Черниговской во­лости; Святополкъ не рѣшился подать помощи послѣднему. Перея­славская волость была при этомъ, вѣроятно, также сильно опустошена, а на слѣдующій годъ явились къ Мономаху половецкіе ханы Китанъ и Итларь— торговаться о мирѣ, а въ случаѣ несогласія—снова опу­стошать волость. Подобный образъ дѣйствій, конечно, долженъ былъ страшно раздражать русскихъ. По совѣту дружины Мономахъ рас­порядился вѣроломно избить пришедшихъ къ нему половцевъ; однимъ изъ участниковъ этого дѣла былъ также бояринъ Святополка Славя- та, присланный за чѣмъ-то своимъ княземъ къ Мономаху. Вслѣдъ за тѣмъ Мономахъ со Святополкомъ напалъ врасплохъ на половец­кія вежи и захватилъ богатую добычу; къ участью въ этомъ нападеніи приглашенъ былъ и Олегъ, но отказался ^{[372] [373]). Дѣятель­ное участіе Святополка показываетъ, что миръ, купленный у по­ловцевъ, былъ совершенно непроченъ, что половцы либо нарушили его, либо дали поводъ ожидать нарушенія. Подъ этимъ же годомъ (1095) мы читаемъ въ лѣтописи, что половцы пришли въ Кіевскую область, осадили Юрьевъ и стояли, подъ пимъ цѣлое лѣто; трудно только опре­дѣлить, предшествовало ли это вторженіе избіенію половцевъ, или оно послѣдовало уже за нимъ[374]). Святополкъ опять задобрилъ было половцевъ подарками, но они потомъ все-таки вторглись въ Поросье 1). Наконецъ жители Юрьева, соскучившись жить въ постоянномъ стра­хѣ половецкихъ разореній, улучивъ удобное время, бѣжали въ Кі­евъ. Для нихъ и для прочаго порубежнаго населенія—поросскаго и заднѣпровскаго (засакоицсвъ) [375] [376]) былъ заложенъ новый городъ „паВы- течевьскомъ холъмѣ", названный Святополчемъ; сюда переселился и юрьевскій епископъ, а Юрьевъ, оставленный аштелями, былъ сож­женъ половцами. Пограничное населеніе Кіевской области, очевидно, не могло выносить болѣе половецкихъ набѣговъ, которые уже не огра­ничивались опустошеніями, а сопровождались осадою и разрушені­емъ городовъ. По аналогіи Юрьева, значительнѣйшаго города Hopo ■ сья, можно думать, что и другіе города были также оставлены жите­лями; поросская военная граница, устроенная Ярославомъ и его сы­новьями, была такимъ образомъ разрушена и укрѣпленною границею снова, какъ при Владимірѣ Св., является область Стугны.}

Такимъ образомъ враждебныя отношенія къ половцамъ возобно­вились съ новою силою; въ виду этого Святополку и еще болѣе Мо­номаху было особенно непріятно имѣть въ тылу половецкаго союзни­ка въ лицѣ Олега. Они всѣми мѣрами стараются разстроить его со­юзъ съ половцами: такой смыслъ, надо думать, имѣло упомянутое выше предлояіеніе—принять участіе въ походѣ на половцевъ, сдѣлан­ное ему Святополкомъ и Мономахомъ; они разсчитывали, вѣроятно, что Ол'егъ не захочетъ открыто признать свою солидарность съ полов­цами, которая и такъ сильно вредила ему во мнѣніи современнаго об­щества^[377]). Но Олегъ, только что добывъ Черниговъ благодаря полов­цамъ и не упрочивъ еще своего положенія, не рѣшался портить свои отношенія къ послѣднимъ: онъ обѣщалъ прійти, но не исполнилъ обѣщанія ^[378]). Въ слѣдующемъ году Святополкъ и Мономахъ пригла- шаютъ Олега явиться въ Кіевъ, чтобы въ присутствіи духовенства, дружины и горожанъ (,,людей градскихъ") уговориться относительно обороны Русской земли отъ поганыхъ ¹). Въ этомъ фактѣ нѣкоторые видѣли попытку установить новый государственный строй, образовавъ общее вѣче изъ представителей всѣхъ земель съ верховными права­ми²), но ничто не даетъ права дѣлать подобное предположеніе; я скорѣе готовъ думать, что Святополкъ п Мономахъ просто разсчиты­вали уладить отношенія къ Святославичамъ и прекратить ихъ союзъ съ половцами подъ давленіемъ общественнаго мнѣнія, которое непре­мѣнно должно было высказаться рѣшительно противъ дружбы съ по­ловцами и поддержать Святополка и Мономаха противъ Святослави­чей; кіевское общество могло служить третейскимъ судьею въ этомъ дѣлѣ, какъ вслѣдствіе значенія этого города, такъ и потому, что онъ не былъ прямо замѣшанъ въ борьбу Мономаха и Олега, какъ Чер­ниговъ и Переяславль. Но и эта попытка не удалась: Олегъ, „успри- емъ смыслъ буй и словеса величава", отказался явиться „на судъ епископовъ, чернецовъ и смердовъ"; онъ, конечно, предвидѣлъ, въ ка­комъ смыслѣ выскажется общественное мнѣніе и не хотѣлъ посту­паться своею политикою въ угоду ему. Святополкъ и Мономахъ пред­принял^ тогда походъ на Черниговъ, кончившійся сдачею Олега на волю братьевъ и выходомъ изъ волости. Но этотъ результатъ, конеч­но, былъ непроченъ ц не удовлетворилъ Мономаха и Святополка: имъ во что бы то ни стало хотѣлось окончательно и прочно удалиться съ Святославичами. Половецкіе набѣги этого года достаточно объясня­ютъ это желаніе; Мономахъ уже _ве надѣялся отстоять Черниговъ и желалъ только развязать себѣ руки для борьбы со степью; Свято- полкъ, повидимому, вовсе пе былъ заинтересованъ въ вопросѣ объ из­гояхъ, в ему половецкія опустошенія должны были казаться особенно тягостными, своего рода на чужомъ пиру похмельемъ. Оба они не-

Ипат. с. 160 (Лавр. с. 222).

²) Хлѣбниковъ (Общество и государство с. 196), также Кояловичъ (см. у г. Дин­ни ченка—Взанмн. отнош. с. 14-2). Нѣтъ основанія видѣть „въ людехъ градскихъ" и пред­ставителей всѣхъ городовъ, „какъ при Владимірѣ Святомъ", какъ думалъ Хлѣбниковъ и еще раньше Костомаровъ—Монографіи I. 195 (отмѣчу кстати варіантъ Тверскаго сбор­ника с. 184: хотящи положити межи себе порядъ предъ Кіяны). См. еще Линниченка— Вѣче въ Кіевск. обл. с. 24.

редъ тѣмъ рядились съ Давыдомъ Святославичемъ, но этотъ рядъ не имѣлъ окончательнаго значенія безъ участія Олега ^l)∙ Потому, выпу­ская Олега изъ Стародуба, Мономахъ и Святополкъ берутъ съ него обѣщаніе явиться вмѣстѣ съ Давыдомъ въ Кіевъ—„снятися и порядъ положити" ^{[379] [380]).}

Дѣйствительно, союзники Олега дали себя сильно почувствовать пограничнымъ областямъ; въ то время какъ Святополкъ ходилъ съ Мономахомъ на Олега, напалъ на Кіевскую область знаменитый Бо- някъ, проникъ до Кіева, опустошилъ его окрестности и сжегъ кня­жескій дворъ на Берестовомъ, а другой ханъ—Куря опустошалъ окрестности Переяславля. Черезъ недѣлю тесть Святополка, Тугорканъ, уже осадилъ Переяславль. Мономахъ въ это время, кажется, гонялся за Бонякомъ, вмѣстѣ съ Святополкомъ, но безуспѣшно ^[381]); теперь оба отправились выручать Переяславль; половцевъ удалось застать врас­плохъ, они были разбиты, самъ Тугорканъ былъ убитъ, Святополкъ отвезъ трупъ своего тестя въ Кіевъ и похоронилъ на пути въ Бере­стовое. Но пока Святополкъ ходилъ выручать Переяславль, Бонякъ, провѣдавъ, вѣроятно, объ отсутствіи его, уже успѣлъ вернуться; 19 іюня¹) бились съ Тугорканомъ, а 20-го утромъ („въ первый часъ дня “) половцы напали на Кіевъ и едва не ворвались въ верхній городъ; они зажгли предмѣстья (болонье), монастыри Стефановъ, Германовъ и Печерскую великую церковь, заставъ врасплохъ монаховъ, спавшихъ послѣ заутрени; поганые ругались надъ иконами и поносили христі­анскую вѣру. Они зажгли также и Всеволодовъ „дворъ красный" у Вы- дубицкаго монастыря и затѣмъ удалились безнаказанно ^{[382] [383]).}

Олегъ между тѣмъ все-таки не сдавался; онъ не рѣшался от­даться на судъ и волю братіи и попытался еще разъ отстоять свое дѣло оружіемъ. Результатомъ этой послѣдней его борьбы (за Муромъ и Ростовъ) было опять полное пораженіе и бѣгство. Мономахъ былъ утомленъ передрягами; смерть сына, павшаго въ борьбѣ съ Олегомъ, должна была также повліять на него; Олегу была возвращена Му­ромская волость немедленно, и _онъ согласился наконецъ явиться на общій совѣтъ^{[384] [385]). Осенью 1097 г. въ Любечѣ собрались наконецъ „на устроенье мира" Ярославичи послѣ столькихъ лѣтъ распрь и усобицъ. По сказанію, рѣшено было быть „по едино сердце" и „соблюдать Pyскую землю", а какъ средства къ сохраненію впредь взаимнаго ми­ра, были приняты: право всякаго князя на волость и принципъ отчин- ности при распредѣленіи столовъ (послѣдній впрочемъ не былъ про­веденъ послѣдовательно) *). Этотъ фактъ имѣлъ, какъ извѣстно, очень важное значеніе въ исторіи удѣльно-вѣчевого періода, закрѣпивъ стремленіе отдѣльныхъ племенъ къ обособленію. Въ частности, что касается до Кіева, это установленіе должно было въ сильной степе­ни парализовать традиціонныя стремленія кіевскихъ князей къ соби­ранію земель.}

Кіевъ, въ ряду другихъ отчинъ, былъ признанъ отчиною дома Изяслава. Въ пониманіи этого факта не сходятся историки. Сторон­ники теоріи родовыхъ отношеній видятъ въ установленіи Любецкаго съѣзда главнымъ образомъ уничтоженіе изгойства, кіевскій же столъ, по ихъ мнѣнію, на будущее время долженъ былъ переходить отъ кня­зя къ князю по старшинству, „лѣствичньшъ восхожденіемъ", и отчин- ность означала право сына на соотвѣтственную волость отца тогда только, когда онъ занималъ такую же позицію въ родѣ, какъ и его отецъ. Другіе же изслѣдователи понимаютъ отчинность въ точномъ смыслѣ и полагаютъ, что Кіевъ любецкими постановленіями былъ закрѣпленъ исключительно за потомствомъ Изяслава ^l)∙ Такое разно­рѣчіе происходитъ, кромѣ краткости и неопредѣленности лѣтописнаго извѣстія, еще и отъ того, что на практикѣ постановленіе Любецкаго съѣзда относительно Кіева не осуществилось: при первомъ же слу­чаѣ наслѣдованія кіевскаго стола взаимные счеты князей были пара­лизованы принципомъ народнаго избранія. Тѣмъ не менѣе мнѣ ка- жетсЯ- болѣе вѣроятнымъ, болѣе согласнымъ съ послѣдующими фак­тами второе предположеніе: я думаю, что по любецкимъ постановле­ніямъ Кіевская земля, подобно другимъ, должна была обособиться и закрѣпиться за родомъ Изяслава, но послѣдующія обстоятельства по­мѣшали этому ²).

Какъ извѣстно, Любецкій съѣздъ не прекратилъ усобицъ и раз­доровъ среди князей, напротивъ—послужилъ исходнымъ пунктомъ для новой, еще болѣе ожесточенной борьбы. Изслѣдованію княжескихъ отношеній этихъ годовъ я посвятилъ отдѣльную работу ¹); не повто­ряя сказаннаго тамъ, я ограничусь краткою схемою событій и оста­новлюсь только на нѣкоторыхъ подробностяхъ, имѣющихъ ближайшее отношеніе къ Кіевщинѣ.

Самое распредѣленіе волостей, утвержденное любецкими по­становленіями, заключало въ себѣ причины для несогласій: Мономахъ, кромѣ исконныхъ волостей своего рода—Переяславской и Ростово- Суздальской, сохранялъ и Смоленскъ и Новгородъ, Святополкъ остал­ся безъ Новгорода, а Давыдъ Игоревичъ долженъ былъ подѣлиться своею отчиною съ Ростпславичамп. Повидимому, во время самаго съѣз­да произошла размолвка между Святополкомъ и Мономахомъ, и результаты этого немедленно дали себя знать. Сказаніе нѣкоего Ва­силя, включенное въ начальную лѣтопись, повѣствуетъ, что Давыдъ, введенный въ свою очередь въ заблужденіе своими боярами, объявилъ Святополку, будто Василько Ростиславичъ составилъ съ Мономахомъ коалицію противъ ихъ обоихъ, Святополка и Давыда; Василько имѣ­етъ въ виду завладѣть Волынью и отнять у Святополка Туровскую волость и Погорынье, а Мопомахъ намѣренъ захватить Кіевъ. Въ ви­ду этого Давыдъ совѣтовалъ схватить Василька, находившагося тогда въ Кіевѣ. Святополкъ отнесся ко всему этому нерѣшительно; помимо мотивовъ нравственныхъ онъ долженъ былъ опасаться послѣдствій этого поступка, да и поимка Василька преимущественно была инте­ресна для Давыда, а не для Святополка. Приказавъ въ концѣ концовъ, подъ вліяніемъ настойчивыхъ совѣтовъ Давыда, схватить Василька, Святополкъ пытается опереться на населеніе и заручиться его под­держкою. По сказанію, на другой день послѣ поимки Василька онъ созываетъ бояръ и людей кіевскихъ и передаетъ имъ слова Давыда, что Василько заключилъ союзъ съ Мономахомъ противъ него, Свято­полка, хочетъ его убить и захватить его города ^{[386] [387]).}

Возможность вооруженнаго захвата Кіева и его области со сто­роны Василыса или Мономаха была, конечно, очень непріятна кіев­лянамъ, и на это могъ разсчитывать Святополкъ. Но бояре и люди отвѣчали все же очень неопредѣленно: „тобѣ, княже, головы своеѣ достоитъ блюсти; да аще есть молвилъ право Давыдъ, да прииметь Василко казнь; аще ли не право глаголалъ Давыдъ, да прииметь месть отъ Бога и отвѣщаеть предъ Богомъ." Вѣче такимъ образомъ находило, повидимому, справедливою поимку Василька, но въ то же время ничѣмъ не обѣщало поддержки Святополку и не рѣшало уча­сти Василька¹). Очевидно, къ Святополку кіевляне особенныхъ симпа­тій не имѣли и не желали связывать его дѣла съ дѣломъ земли: та­кого принципа невмѣшательства земство держалось обыкновенно и только для особенно излюбленныхъ князей дѣлало исключенія.

Вѣче уклонилось отъ участія въ дѣлахъ Святополка; кіевское же духовенство прямо выступило въ защиту Василька: за отсутстві­емъ митрополита игумены, узнавъ о происходящемъ, „начата моли­тися о Васильцѣ къ Святополку" ^{[388] [389] [390]). Святополкъ началъ колебаться и сваливать все на Давыда, хотѣлъ даже отпустить Василька, но въ концѣ концовъ настоянія Давыда взяли верхъ; въ слѣдующую же}

ночь Василька тайкомъ отвезли въ Звенигородъ и немедленно ослѣ­пили—можетъ быть, въ Кіевѣ опасались вмѣшательства народа или духовенства; главную роль въ ослѣпленіи играли слуги Святопо.іковы. Послѣ ослѣпленія Василько немедленно былъ отвезенъ во Владиміръ, подъ надзоръ Давыда ¹).

Въ упомянутой выше спеціальной работѣ я старался доказать, что общепринятый разсказъ объ отношеніи князей къ этому событію, источникомъ котораго служитъ упомянутое сказаніе Василя, во мно­гомъ не выдерживаетъ критики. Мы не знаемъ, насколько справед­ливо было сообщеніе о союзѣ Мономаха съ Василькомъ (такое сбли­женіе послѣ размолвки Святополка съ Мономахомъ могло произойти, но не имѣло, вѣроятно, агрессивнаго характера), во всякомъ случаѣ извѣстіе о сближеніи Святополка съ Давыдомъ, направленномъ меж­ду прочимъ и противъ Мономаха, должно было сильно встревожить послѣдняго. Съ цѣлью разстроить этотъ новый союзъ, Мономахъ сближа­ется со Святославичами и около февраля 1098 г., спустя три мѣся­ца послѣ ослѣпленія, вмѣстѣ съ ними предпринимаетъ походъ на Кіевъ. Давыдъ, какъ видно, не оказалъ помощи Святополку. и послѣд­ній, не имѣя къ тому же поддержки и отъ населенія, хотѣлъ было, по примѣру отца, бѣжать изъ Кіева.

Но если населеніе раньше не высказало никакого желанія под­держать Святополка, съ другой стороны ему непріятна была и воз­можность вооруженнаго занятія Кіева союзниками: это привело бы къ новой борьбѣ изъ-за Кіева, новымъ преслѣдованіямъ и смутамъ, памятнымъ еще со времени изгнанія Изяслава; помимо того у Свя­тополка все же могли быть и какіе-нибудь сторонники; этими причи­нами и соображеніями можно объяснить образъ дѣйствій населенія, какъ онъ представленъ въ сказаніи ^{[391] [392]). Вѣче вступаетъ въ этотъ мо­ментъ въ свои верховныя права; оно удерживаетъ Святополка и отъ себя отправляетъ къ князьямъ—союзникамъ посольство изъ митропо­лита Николы и Анны, мачехи Мономаха, прося не губить Русской земли 1). Послы, явившись въ станъ союзниковъ, „молистася ему (Мо­номаху) и повѣдаста молбу Кыянъ, яко створити миръ, и блюсти зем­ли Руской и брань имѣти с поган ыми“. Ходатайство было принято очень благосклонно. IIo всей вѣроятности, Мономахъ и не имѣлъ въ виду лишать Святополка Кіева, походъ его былъ лишь демонстра­ціей, и вмѣшательство земства дало удобный предлогъ перейти къ пе­реговорамъ.}

Княгиня, вернувшись въ Кіевъ, „повѣда всю рѣчь Святополку и Кияномъ, яко миръ будеть". Дѣла такимъ образомъ уладились, и вѣ­че прекратило свою дѣятельность. Святополкъ вошелъ въ обычную роль и началъ дипломатическія пересылки съ союзниками, результа­томъ которыхъ было обязательство, возложенное на Святополка— схватить или прогнать со стола Давыда за его преступленіе. Свято­полкъ обѣщалъ исполнить это порученіе и цѣловалъ въ томъ крестъ; на этомъ и былъ заключенъ миръ ^{[393] [394] [395]). Въ сущности, поручая Свято­полку выгнать Давыда, князья тѣмъ самымъ предоставляли Святопол­ку Волынь (его отчину), такъ что позже, когда онъ не совладалъ съ Давыдомъ, послѣдній былъ „выведенъ“ рѣшеніемъ княжескаго съѣз­да, и Волынь все таки передана Святополку.}

Такимъ образомъ Мономахъ достигъ своей цѣли: союзъ Давыда и Свя­тополка былъ разрушенъ, послѣдній былъ натравленъ на своего союз­ника. Но подчинить Святополка своему вліянію Мономаху не уда­лось: Святополкъ успѣлъ сблизиться со Святославичами и опираясь на ихъ поддержку, занялъ самостоятельное положеніе въ современ­ной политикѣ.

Я не буду останавливаться на подробностяхъ волынской кампа­ніи Святополка. Заручившись поддержкою Святославичей и нейтралите­томъ в. князя польскаго Владислава Германа, Святополкъ успѣшно повелъ борьбу съ Давыдомъ, но затѣмъ, задумавъ округлить Волынь принадлежавшими къ ней нѣкогда волостями Ростиславичей, потерялъ всѣ свои завоеванія. Это заставило его снова обратиться къ дипло­матіи; опираясь опять-таки на поддержку Святославичей и съ ихъ помощью оказывая давленіе на Мономаха, онъ успѣлъ добиться того, что на общемъ съѣздѣ въ Увѣтичахъ Волынь была отнята у Давы­да—за его преступленіе и передана Святополку, мало того—рѣшено было отобрать волость и у Василька, чтобы передать ее, правдоподобно, тому же Святополку ¹). Это послѣднее рѣшеніе не было приведено въ исполненіе, Ростиславичи не подчинились ему, но оно очень любо­пытно потому, что ясно показываетъ, какое вліяніе пріобрѣла въ это время партія Святополка и какъ несправедливо общепринятое воззрѣ­ніе, будто Святополкъ находился постоянно подъ снисходительною опекою Мономаха. То же вліятельное, независимое положеніе Свято­полка обнаруживается и въ послѣдовавшихъ за тѣмъ переговорахъ его съ Мономахомъ объ обмѣнѣ Волыни на Новгородъ, очевидно боль­ше интересовавшій Святополка: Мономахъ долженъ былъ уступить его желанію и если оно не осуществилось, то лишь благодаря сопро­тивленію новгородцевъ ^{[396] [397]). Святополку пришлось удовлетвориться обла­даньемъ Волыни. Что касается Давыда, то онъ получилъ сначала го­рода—Бужскъ, Острогъ, Дубенъ и Черторыйскъ, а потомъ, скорѣе въ обмѣнъ, чѣмъ въ придачу—Дорогобужъ, гдѣ и дожилъ свой вѣкъ [398]).}

Ко времени волынской войны пріуроченъ еще одинъ, весьма инте­ресный эпизодъ, относящійся уже ко внутренней жизни Кіевщины. По свидѣтельству печерскаго Патерика, во время похода Святополка на Давыда прекратился подвозъ соли въ Кіевъ изъ галицкихъ копей, и цѣна сильно поднялась. Печерскій подвижникъ св. Прохоръ без­платно снабжалъ населеніе солью, которую чудеснымъ образомъ до­бывалъ изъ золы. Это не понравилось кіевскимъ солянымъ торговцамъ, надѣявшимся обогатиться благодаря высокимъ цѣнамъ: по жалобѣ ихъ Святополкъ заграбилъ соль св. Прохора и поднялъ цѣну, чтобы выгоднѣе продать ее. Объ этомъ узнало населеніе начался ропотъ („проклинающе створшаго се"), а можетъ быть что-нибудь и большее; Святополкъ въ концѣ концовъ уступилъ и оставилъ въ покоѣ св. Прохора ¹).

Рѣшеніе волынскаго вопроса на нѣкоторое время прекратило усобицы князей. Послѣднія были особенно непріятны южнорусскому населенію еще потому, что давали половцамъ поводъ и возможность вмѣ­шиваться въ русскія дѣла и отвлекали князей отъ борьбы съ ними. Мотивъ—„творити миръ, и блюсти землѣ Русьскиѣ, и брань имѣти с погаными" выступаетъ очень часто въ сказаніи, въ описаніи пред­шествующихъ событій: его приводятъ князья, улаживая черниговскій вопросъ на Любецкомъ съѣздѣ, его выставляетъ Мономахъ, призы­вая Святославичей на Святополка, о немъ напоминаютъ кіевляне, прося Мономаха заключить миръ со Святополкомъ^{[399] [400]); я думаю, что таковы были и въ дѣйствительности желанія современнаго общества. Естественно, что возстановившимся наконецъ спокойствіемъ южнорус­скіе князья и поспѣшили воспользоваться для борьбы противъ полов­цевъ; того требовалъ и ихъ интересъ, и общественное мнѣніе.}

Въ 1001 г. Святополкъ, Мономахъ и Святославичи съѣхались подъ Кіевомъ на Золотчѣ; сюда пришли послы ото всѣхъ половец­кихъ хановъ, „глаголюще и просяще мира"; судя по этому, можно думать, что князья съѣхались изъ-за дѣлъ половецкихъ, быть можетъ готовились къ доходу въ степь. Они назначили половцамъ мѣстомъ для переговоровъ о мирѣ Саковъ; здѣсь былъ заключенъ миръ и обез­печенъ взаимно заложниками ¹).

Но саковскій миръ не надолго отсрочилъ походъ. Спустя два года Святополкъ и Мономахъ снова съѣзжаются у Долобскаго озера, чтобы обсудить вопросъ о походѣ на половцевъ; походъ въ принципѣ былъ рѣшенъ, какъ видно, заранѣе, не сходились только относи­тельно времени его: дружина Святополка находила неудобнымъ итти немедленно, весною, отрывая смердовъ отъ полевыхъ работъ, Моно­махъ стоялъ за немедленный походъ. Лѣтопись не говоритъ, чѣмъ было мотивировано это намѣреніе князей, подали ли къ тому поводъ половцы какимъ-нибудь набѣгомъ, что вѣроятно, или сами князья заблагоразсудили нарушить невѣрный миръ^{[401] [402]). Мономахъ настоялъ на немедленномъ отправленіи; по приглашенію его и Святополка, въ по­ходѣ приняли участіе Давыдъ Святославичъ и Давыдъ Игоревичъ, а Олегъ Святославичъ уклонился. Походъ былъ, какъ извѣстно, очень удаченъ; на подробностяхъ его я не буду останавливаться, такъ какъ онѣ слишкомъ извѣстны. Князья прошли далеко на югъ и нанесли сильное пораженіе половцамъ гдѣ-то въ бассейнѣ Самары; было за­хвачено много скота и челяди, но гораздо болѣе важнымъ пріобрѣ­теніемъ для Руси были торки и печенѣги, которые были выведены изъ степей со всѣмъ хозяйствомъ и поселены по южнорусскимъ грани­цамъ, въ томъ числѣ и на Поросьи. Въ связи съ этимъ стоитъ, оче­видно, и возобновленіе Святополкомъ Юрьева на Роси, сожженнаго десять лѣтъ тому назадъ[403]). Поросская военная граница, разрушенная передъ тѣмъ половцами, такимъ образомъ начала снова возстановляться,}

благодаря появленію тюркскихъ насельниковъ и подъ вліяніемъ на­деждъ, вызванныхъ побѣдою надъ половцами.

Но силы половцевъ небыли еще сокрушены походомъ 1103-го г.; оправившись отъ пораженія, они предприняли въ отместку рядъ на­паденій на русскія области. Въ 1005 г. знаменитый Бонякъ напалъ зимою на ІІоросье и разорилъ поселенія торковъ и берендѣевъ у За­руба; изъ Поученія Мономаха мы узнаемъ, что въ эти годы былъ еще и другой набѣгъ Боняка, не упомянутый въ лѣтописи¹). Въ 1006 г. половцы вторглись въ Погорынье и разорили окрестности За- рѣчска; Святополкъ послалъ на нихъ войско—вѣроятно земское опол­ченіе, подъ предводительствомъ двухъ Вышатичей—Яна и Путяты. Иванка Захарьича и Казарина. Они погнались за половцами и на­стигли ихъ уже около Дуная, посѣкли самихъ и отобрали полонъ. Въ слѣдующемъ году тотъ же Бонякъ съ Шаруканемъ дважды на­падали на Переяславское княженіе; во второй набѣгъ половцы поне­сли сильное пораженіе отъ соединенныхъ силъ русскихъ князей; Олегъ также принялъ участіе въ этомъ походѣ. Святополкъ, вернув­шись въ Кіевъ, пришелъ съ вѣстью объ этой побѣдѣ въ Печерскій монастырь, и братія привѣтствовала его съ великою радостью ^{[404] [405]).}

Мономахъ и Святославичи послѣ этого имѣли свиданіе съ поло­вецкими ханами, заключили съ ними миръ и брачные союзы; но это не остановило военныхъ дѣйствій—половцы продолжали набѣги ^[406]). и два года спустя Мономахъ отправилъ на нихъ своего воеводу, кото­рый разгромилъ половецкія кочевья около Донца (въ лѣтописи—Дона). Затѣмъ снова упоминается совмѣстный походъ Святополка, Мономаха и Давыда; князья воротились однако съ дороги, а половцы опусто­шили за то окрестности Переяславля^[407]). Новый походъ, въ большихъ размѣрахъ, былъ предпринятъ на слѣдующій (1111-й) годъ, „ду-

мою и похотѣніемъ" Мономаха" ¹), съ участіемъ Святополка и Да­выда Святославича съ ихъ сыновьями; походъ былъ совершенъ ран­нею весною, во время великаго поста; войска проникли за Донецъ и дважды на голову разбили половцевъ; слава этого похода, по словамъ лѣтописца, прошла по всѣмъ странамъ дальнимъ—къ грекамъ, уграмъ, ляхамъ и чехамъ, „дондеже и до Рима пройде" ^{[408] [409]).}

Походъ Illl года былъ блистательнымъ заключеніемъ общей борьбы съ половцами, которая наполняла это послѣднее десятилѣтіе. Никогда, быть можетъ, политика юашорусскихъ князей не согласова­лась въ такой степени съ желаніями и симпатіями общества. Въ по­слѣднемъ борьба съ половцами возводилась на степень высокопатріо­тическаго подвига, получала религіозное освященіе: отзывы лѣто­писца, думаю, служатъ въ этомъ отношеніи полным^ отголоскомъ со­временнаго настроенія Кіевской земли ^[410]); наиболѣе удачнымъ походамъ (1103 и 1111г.) предшествуютъ небесныя знаменія; мысль о походѣ влагаетъ князьямъ Богъ или ангелъ, ангелъ ведетъ войско на поганыхъ, ангелы невидимо побораютъ по русскихъ воинахъ, ссѣкая головы вра­говъ; побѣдителей радостно привѣтствуетъ духовенство, какъ героевъ христіанства ^[411]). Даже такого несимпатичнаго, нелюбимаго князя, какъ Святополкъ, освѣтилъ нѣсколько этотъ ореолъ борьбы съ погаными, и одинъ изъ лѣтописныхъ сводовъ замѣчаетъ о немъ, что онъ „много пострада за. землю Русьскую с погаными Печенѣги" ^[412]). Но слава и популярность по преимуществу, почти исключительно, достались на долю Мономаха, самаго энергичнаго дѣятеля этой борьбы; его именно вдохновлялъ ангелъ на эту борьбу, онъ является ея представителемъ, носителемъ ея идеи; о его походахъ позже слагается эпосъ, дошед­шій до насъ въ случайномъ отрывкѣ въ Галицко-волынской лѣтописи: Мономахъ погубилъ поганыхъ, загналъ хана Отрока „во Обезы за желѣзныя врата" и пилъ золотымъ шеломомъ Донъ, „ приемшю всю землю ихъ". Въ періодъ этой именно борьбы стяжалъ онъ славу „добраго страдальца за Русскую землю", которая два года спустя побудила кіевлянъ такъ настойчиво призывать его къ себѣ на столъ’).

Особенное участіе, которое принималъ Мономахъ въ борьбѣ про­тивъ половцевъ, независимо отъ врожденной энергіи этого князя, обусловливалось, съ одной стороны, его положеніемъ, какъ князя Пе­реяславской волости, наиболѣе терпѣвшей отъ половецкихъ нападеній, съ другой стороны—той чуткостью къ общественному мнѣнію, стрем­леніемъ къ солидарности съ нимъ, которымъ отличался Мономахъ. Наконецъ эта борьба имѣла важное значеніе для Мономаха и въ меж­дукняжескихъ отношеніяхъ. Раньше, благодаря союзу Святополка со Святославичами, Мономахъ былъ оттѣсненъ па второй планъ и утра­тилъ вліяніе на современную политику; теперь, явившись представи­телемъ борьбы съ половцами, пропагандируя ее между князьями, за­владѣвъ, такъ сказать, ея идеею, Мономахъ пріобрѣлъ снова видную роль: вслѣдствіе популярности этой идеи среди современниковъ, про­чіе князья не могли устраниться, оставить безъ вниманія призывы Мономаха, и принимали такимъ образомъ участье въ борьбѣ, вождемъ которой являлся Мономахъ; и такъ какъ борьба съ половцами со­ставляла главное содержаніе этого десятилѣтія, то Мономахъ, есте­ственно, выдвинулся на первый планъ и занялъ очень авторитетное положеніе среди князей.

Но возникаетъ вопросъ, насколько плодотворна была эта борьба въ дѣйствительности, не была ли то показная, но дорого стоив­шая шумиха, пущенная для снисканія славы и популярности? Отвѣтъ на это должны дать послѣдующія отношенія Руси къ половцамъ. Просматривая извѣстія лѣтописи о русско-половецкихъ отношеніяхъ за послѣдующую четверть вѣка, извѣстія, можетъ быть, неполныя, но дающія все же достаточное представленіе о положеніи дѣлъ, нахо­димъ слѣдующее: два раза (1112 и 1126 г.) половцы дѣлаютъ попытки вторженій при вѣсти о смерти кіевскаго князя, вѣроятно въ надеждѣ на безпорядки при наслѣдованіи стола, но неудачно; еще раза два

(1128- 1135 г.) являются они но призыву Ольговичей противъ Mo- номаховичей; при этомъ только однажды кн. Мстиславу пришлось выдержать болѣе серьезную борьбу съ ними, но и та кончилась по­бѣдою Руси (около ИЗО г.). Два раза Русь предпринимаетъ походы па Донъ и за Донъ (Донецъ), и половецкихъ кочевій здѣсь вовсе не оказалось. На Русь приходятъ для поселенія во множествѣ различные степные обитатели — торки, печенѣги, бѣловѣжцы (въ 1116, 1117 и 1121 г.) ’). Положеніе дѣлъ, несомнѣнно, совершенно иное, чѣмъ было во вторую половину ХІ-го в.: половецкія кочевья далеко отодвину­лись отъ границъ Руси; нападенія степняковъ рѣдки и слабы; ничего подобнаго половецкимъ вторженіямъ 1068 и 1093 г. мы не слышимъ. Очевидно, упорная борьба 1103 — Illl годовъ не прошла даромъ, Русь одержала полную побѣду надъ степью, и только вражда князей снова дала возможность половцамъ принимать участіе въ русскихъ дѣлахъ въ качествѣ союзниковъ и грабить русскія земли.

Внѣ отношеній къ половцамъ мы за эти годы почти не имѣемъ фактовъ, принадлежащихъ къ исторіи Кіевщины. Вскорѣ послѣ перваго похода въ степь южнорусскіе князья приняли участіе въ усобицахъ по­лоцкихъ Всеславичей и ходили на Глѣба Минскаго, поддерживая его противника—Давыда Всеславича; Святополкъ также посылалъ Путяту съ войскомъ на Минскъ, но походъ этотъ не имѣлъ особенныхъ ре­зультатовъ ²). Есть еще иностранное извѣстіе о войнѣ Болеслава Кри­воустаго съ королемъ русскимъ; въ послѣднемъ нѣкоторые видѣли Святополка, но это предположеніе не выдерживаетъ критики: Свято­полкъ находился въ дружественныхъ отношеніяхъ какъ съ Влади­славомъ Германомъ, такъ и съ преемникомъ его—Болеславомъ; внѣш­нимъ выраженіемъ этихъ отношеній былъ бракъ послѣдняго на до­чери Святополка—Сбыславѣ. Эта дружба была перенесена потомъ и на сына Святополка—Ярослава, котораго поляки поддерживали въ

столкновеніи его съ Мономахомъ ¹)∙ Съ другой стороны, бракъ Яро­слава Святополчича на дочери Мстислава, сына Мономаха, заключен­ный незадолго до смерти Святополка, свидѣтельствуетъ о существова­ніи въ это время дружественныхъ отношеній между линіями Изяслава и Всеволода ^{[413] [414]).}

Во вторую половину своего правленія Святополкъ, очевидно, сближается съ представителями духовенства, съ которымъ не ладилъ сначала. Посланіе Поликарпа, сообщающее о различныхъ наси­ліяхъ его: какъ онъ заграбилъ соль у св. Прохора для своей спекуляціи, какъ заточилъ въ Туровъ печерскаго игумена Іоанна, обличавшаго его „несытства ради богатства и насилія ради", такъ что этотъ игуменъ былъ освобожденъ лишь по настоянію Мономаха, какъ сынъ Святополка—Мстиславъ замучилъ на смерть св. иноковъ печерскихъ Василія и Ѳеодора, выпытывая, гдѣ они спрятали ва­ряжскій кладъ, какъ Кіевщина подвергалась различнымъ бѣдствіямъ за нечестіе своего властелина—это посланіе говоритъ затѣмъ, что Свя­тополкъ во вторую половину своего правленія" исправился и оказы­валъ большое вниманіе къ Печерскому монастырю, передъ походомъ или охотою заходилъ сюда за благословеніемъ и поклонялся гробамъ святыхъ, „и тако добре строяшеся Богомъ набдимое княженіе его" ^[415]). Дѣйствительно, и лѣтопись сообщаетъ факты, свидѣтельствующіе о пере­мѣнѣ въ отношеніяхъ Святополка къ церкви. Такъ при немъ была со­вершена канонизація св. Ѳеодосія: игуменъ Ѳеоктистъ „нонужалъ" объ этомъ Святополка и тотъ „повелѣ и вписати в сѣнаникъ (сѣно­дикъ), еже створи митрополитъ"; печерскій игуменъ такимъ образомъ является стоящимъ ближе къ Святополку, чѣмъ къ митрополиту, и дѣйствуетъ при посредствѣ князя. Въ тотъ же годъ Святополкъ заложилъ церковь св. Михаила, своего ангела, „о пятинадесяти вер- сѣхъ, и позлати ихъ златомъ и украси дивно", какъ описываетъ позд­нѣйшій сводъ; это знаменитая „Златоверхая" церковь. Этою перемѣ­ною объясняется и имя „благовѣрнаго", которое придаетъ лѣтописецъ

Святополку, говоря о его смерти ¹). Но съ населеніемъ Святополкъ до конца находился въ недружелюбныхъ отношеніяхъ, это вырази­лось лучше всего пЬ\$мерти его.

Въ мартѣ 1113-го г. произошло солнечное затменіе; конечно, оно было не на добро и именно обозначало смерть Святополка: по­слѣдній послѣ праздника Пасхи разболѣлся и умеръ гдѣ-то за Выш- городомъ, 16 апрѣля; его привезли въ лодьѣ въ Кіевъ и похоронили въ созданной имъ церкви св. Михаила. Княгиня Святополчая роз­дала по немъ небывало-богатую милостыню, „яко дивитися всѣмъ че­ловѣкомъ “. Князя оплакивали, по словамъ лѣтописца, бояре и дру­жина его; населеніе, очевидно, ничѣмъ не выразило сожалѣнія о немъ ^{[416] [417]).}

На другой день по кончинѣ Святополка (17 апрѣля) собралось вѣче, на которомъ кіяне рѣшили посадить у себя Мономаха и по­слали къ нему пословъ съ приглашеніемъ явиться „на столъ отенъ и дѣденъ“. Мономахъ отказался: „не поиде, жаляся по братѣ“. Меж­ду тѣмъ въ Кіевѣ начались безпорядки, населеніе начало расправу

съ приспѣшниками нелюбимаго князя, разграбили дома Путяты, ты­сяцкаго кіевскаго, и сотскихъ, разграбили жидовъ ¹), которымъ, какъ думаютъ, покровительствовалъ изъ корыстолюбія Святополкъ^{[418] [419] [420]). Къ Мономаху отправилось новое посольство, прося его въ Кіевъ, потому что иначе расходившееся населеніе примется за дворы княгини Свя- тополчей, бояръ и монастыри, и Мономаху придется за монастыри дать отвѣтъ предъ Богомъ. Тогда Мономахъ рѣшился принять пред­ложеніе. 20 апрѣля явился онъ въ Кіевъ, митрополитъ Никифоръ съ епископами и со множествомъ населенія („со всими Кияне“) встрѣ­тилъ его, и Мономахъ „сѣде на столѣ отца своего и дѣдъ своихъ, и вси людье ради бышя и мятежъ влеже" [421]).}

Таковъ разсказъ Кіевской лѣтописи объ этомъ замѣчательномъ моментѣ въ исторіи Кіевщины. Прежде всего спрашивается, кто по воззрѣніямъ князей долженъ былъ занять кіевскій столъ? Сторонники теоріи родовыхъ отношеній считаютъ законнымъ преемникомъ Давыда Святославича, какъ старшаго въ родѣ; если же принять постанов­леніе Любецкаго съѣзда объ отчинности въ собственномъ значеніи слова—въ смыслѣ преемства въ нисходящей линіи, то законнымъ пре­емникомъ будетъ старшій синь Святополка—Ярославъ; это послѣднее предположеніе я нахожу, какъ упоминалъ уже выше, болѣе спра­ведливымъ: оно подтверждается послѣдующими отношеніями Moho- маха къ Ярославу, съ одной стороны, и Святославичамъ—съ другой.

Святополкъ лишилъ свой родъ любви кіевлянъ. О самомъ Яро­славѣ мы почти не имѣемъ извѣстій, которыя бы характеризовали его, какъ человѣка. Знаемъ, что онъ вѣроломно схватилъ своего дво­юроднаго брата, тоже Ярослава, бѣжавшаго изъ Кіева, отъ Свято­полка; знаемъ еще, что онъ дурно обращался со своей женой. Ко­нечно, кіевляне могли знать и объ Ярославѣ что-нибудь такое, что отвращало ихъ отъ него, тѣмъ болѣе, что и сидѣлъ онъ по сосѣдству— на Волыни; характерно, что и во Владимірѣ Ярославъ не пользовался особенною популярностью, по крайней мѣрѣ среди бояръ: они отсту­пились отъ него при столкновеніи съ Мономахомъ и перешли на сто­рону послѣдняго. Наконецъ духовенство кіевское, проводившее въ жизнь принципъ законнаго брака, могло не сочувствовать Ярославу, какъ незаконному сыну Святополка ¹).

Въ моментъ смерти Святополка Ярослава не было въ Кіевѣ; это обстоятельство имѣло вообще важное значеніе при наслѣдованіи сто­ловъ: населеніе въ такихъ случаяхъ могло свободно воспользоваться своимъ правомъ избранія. Выборъ, какъ и слѣдовало ожидать, палъ на Мономаха, которому борьба съ половцами за послѣднее десятилѣ­тіе доставила необычайную популярность. Но Мономахъ—примемъ ли мы въ данномъ случаѣ преемство въ родѣ или въ нисходящей линіи, не имѣлъ права на столъ; ему, славившемуся своею легальностью, недостаточно было народнаго избранія^{[422] [423]). Въ приглашеніи кіевлянъ обращаютъ на себя вниманіе слова „поиди, княже, на столъ отенъ и дѣденъ“: народное избраніе само по себѣ не имѣло нужды искать себѣ оправданія въ княжескихъ родословныхъ, кіевляне давали въ этихъ словахъ Мономаху основаніе для принятія кіевскаго стола— отчинное право на него.}

Мономахъ не удовольствовался этимъ. Татищевскій сводъ гово­ритъ, что онъ опасался Святославичей и снесся съ ними, желая „до­говоръ безссорной" учинить; въ Кіевѣ будто бы нѣкоторые тоже стояли за Святославичей, между ними тысяцкій Путята: за это народъ и раз­грабилъ его домъ ¹). Это, кажется, догадка Татищева, притомъ не­особенно вѣроятная; движеніе въ Кіевѣ имѣло характеръ соціально- экономическій: грабятъ жидовъ—ростовщиковъ и единоплеменныхъ рѣ­зоимцевъ, грабятъ княжьихъ чиновниковъ и аристократовъ—капита­листовъ. Это была вспышка людей худыхъ п бѣдныхъ, воспользовав­шихся отсутствіемъ центральной власти, чтобы проявить всегдашнее нерасположеніе къ сильнымъ и богатымъ. Вызванное ихъ буйствами новое посольство къ Мономаху, надо полагать, исходило преимуще­ственно отъ высшихъ сословій, боярства и духовенства, это даетъ по­нять самая рѣчь ихъ: они говорятъ о безпорядкахъ, какъ о дѣлѣ чу­жомъ ^{[424] [425]). Мономахъ счелъ эти безпорядки достаточнымъ основаніемъ для принятія предложенія и явился въ Кіевъ. Вмѣстѣ съ Кіевскою волостью перешелъ въ его власть и Туровъ. Въ Переяславлѣ вмѣсто себя Мономахъ посадилъ сына Святослава, а по смерти его—Про­полка; старшій Мономаховичъ—Мстиславъ остался до времени въ Новгородѣ [426]).}

Народное рѣшеніе, такъ настойчиво высказанное, и могущество Мономаха заставили воздержаться отъ вмѣшательства князей, которые имѣли какіе-нибудь виды на Кіевъ; по крайней мѣрѣ лѣтопись ни­чего не говорить ни прямо, ни косвенно о какомъ-либо протестѣ ^[427]). Но Мономахъ тѣмъ не менѣе счелъ нужнымъ оградить себя—именно со стороны Ярослава Святополчича: такой, вѣроятно, смыслъ имѣетъ женитьба его сына Романа на дочери Володаря Ростиславича, со­стоявшаяся немного спустя¹); дѣйствительно, позже галицкіе Po- стиславичи являются союзниками Мономаха въ войнѣ его съ Яросла­вомъ. Спустя нѣсколько лѣтъ Мономахъ породился и съ другимъ со­сѣдомъ Ярослава —Всеволодкомъ, кн. городенскимъ ^{[428] [429]). Съ обоими Святославичами Мономахъ является въ дружественныхъ отноше­ніяхъ. Вмѣстѣ они отразили нападеніе половцевъ, которые, узнавъ о смерти Святополка, подошли къ Восемью; половцы бѣжали уже при вѣсти о походѣ русскихъ. Ольговъ мужъ участвовалъ въ со­вѣтѣ вельможъ Мономаха при составленіи законовъ о процентахъ. Два года спустя послѣ вокняженія въ Кіевѣ, Мономахъ вмѣстѣ со Святославичами совершилъ перенесеніе (по счету третье) мощей св. Бориса и Глѣба въ новую каменную церковь, при чемъ сначала у Олега было „ учрежденіе11 великое а затѣмъ, вѣроятно, и у прочихт. братьевъ; любопытно, что Ярославъ Изяславичъ въ этомъ торжествѣ участья не принялъ. Скоро послѣ этого Олегъ скончался; чернигов­скій столъ по прежнему занималъ Давыдъ (f 1123), человѣкъ кроткаго характера, подпавшій сильному вліянію Мономаха [430]).}

Первое столкновеніе произошло у Мономаха съ кн. минскимъ Глѣбомъ, который началъ разорять Туровскую волость Мономаха; была ли то традиціонная вражда „Рогволожихъ внуковъ противу Ярославлимъ внукомъ^, или Глѣбъ имѣлъ спеціальные поводы къ не­удовольствію, лѣтописи не говорятъ. Мономахъ отправился на него очень грозно: съ сыновьями, съ Давыдомъ Святославичемъ и дѣтьми Олега. Глѣбъ принужденъ былъ смириться и „поклонился“ Мономаху, а тотъ, чтобы не проливать крови „въ дни постъныя великого πocτa^α, оставилъ за нимъ удѣлъ, „наказавъ его о всемъ®. Однако спустя нѣ­сколько времени Глѣбъ снова поднялся, воспользовавшись, можетъ быть, распрею Мономаха съ Ярославомъ; на этотъ разъ Мономахъ уже лишилъ его удѣла и отвелъ въ Кіевъ, гдѣ тотъ и умеръ ¹).

Родство Мономаха съ домомъ греческаго императора Романа Діогена вовлекло его въ войну съ Византіею: его родственникъ Леонъ Діогеновичъ, вѣроятно съ помощью Мономаха, попытался отвоевать себѣ Болгарію у Алексѣя Комнина. Попытка эта не удалась, Леонъ былъ убитъ; Мономахъ попробовалъ удержать за собою пріобрѣтен­ные имъ города по Дунаю: посажалъ тамъ посадниковъ, отрядилъ сына Вячеслава съ войскомъ, но отстоять ихъ не удалось. Съ этимъ фактомъ связывается извѣстное сказаніе о присылкѣ императоромъ регалій Мономаху и вѣнчаніи его на царство; сказаніе это, несомнѣнно, легендарно, но пріуроченье его къ личности Мономаха любопытно въ томъ отношеніи, что показываетъ, въ какомъ ореолѣ являлся позднѣйшему потомству Мономахъ и его власть^{[431] [432]). Послѣ Леона остался сынъ, который жилъ въ Кіевѣ и былъ убитъ во время борьбы Мономаховичей и Ольговичей[433]).}

Гораздо любопытнѣе для насъ столкновеніе Мономаха съ Яро­славомъ Святополчичемъ. Какъ уже упомянуто, у него именно, по всей вѣроятности, перебилъ кіевскій столъ Мономахъ; лишеніе Ту­ровской волости, въ управленіи которой Ярославъ также принималъ участіе еще при жизни отца ¹), было ему, конечно, тоже чувствительно; не видно, чтобы взамѣнъ ея Мономахъ далъ ему что-нибудь. До вре­мени однако Ярославъ счелъ за лучшее смириться, но не поддержи­валъ дружескихъ отношеній съ Мономахомъ, не участвовалъ въ его походахъ и другихъ совмѣстныхъ предпріятіяхъ. Можетъ быть, онъ надѣялся получить кіевскій столъ хотя по смерти Мономаха, который былъ тогда уже въ преклонныхъ лѣтахъ, но Мономахъ, завладѣвъ Кіевомъ, повидимому, не желалъ уже упускать его, намѣревался примѣнить къ этому пріобрѣтенію принципъ отчинности и закрѣпить его за своимъ родомъ. Подъ 1117 г. читаемъ извѣстіе, что Мономахъ перевелъ сына Мстислава изъ Новгорода въ Бѣлгородъ²); нельзя предположить, чтобы Мономахъ желалъ имѣть при себѣ Мстислава только для по­мощи ^{[434] [435] [436]): онъ имѣлъ много другихъ взрослыхъ сыновей, и роль под­ручника годилась скорѣе для одного изъ нихъ, чѣмъ для старшаго— Мстислава, который самъ уже имѣлъ взрослыхъ дѣтей и былъ такъ популяренъ и умѣстенъ въ Новгородѣ. Переводя Мстислава въ кіев­скій пригородъ, Мономахъ, конечно, имѣлъ въ виду передать ему Кіевъ по смерти: Мстиславу слѣдовало находиться неподалеку какъ для того, чтобы въ случаѣ смерти отца оказаться господиномъ по­ложенія, такъ, еще больше, для того, чтобы заблаговременно позна­комиться съ кіевскою дружиною и земствомъ и пріобрѣсть ихъ рас­положеніе. Фактъ этотъ былъ очень прозраченъ и долженъ былъ воз­будить^ неудовольствіе и тревогу въ Ярославѣ Святополчичѣ. Свое не­удовольствіе Ярославъ, вѣроятно, проявилъ чѣмъ-нибудь: подъ тѣмъ же 1117 годомъ читаемъ въ лѣтописи, что Мономахъ ходилъ съ Да-}

¹⁾ По крайней мѣрѣ онъ дѣйствуетъ иногда въ Туровской волости, см. Ипат. лѣт. с. 181 и 196 (Лавр. с. 265 и 275).

²⁾ Ипат. с. 204, Лавр. с. 277; любопытно извѣстіе 1 Новг. (с. 4, подъ 1117 г.): иде Мьстиславъ Кыеву на столъ. У Татищева (П с. 219) вмѣсто Бѣлгорода Вышгородъ. видомъ Святославичемъ п галицкими Ростиславичами на Ярослава, осадилъ его во Владимірѣ и принудилъ къ покорности: Ярославъ уда­рилъ челомъ дядѣ, который „наказалъ его обо всемъ, веля ему къ собѣ приходити, когда тя позову" ¹). Никоновскій сводъ объясняетъ этотъ походъ дурнымъ обращеніемъ Ярослава съ женою, дочерью Мстислава, внукою Мономаха ^{[437] [438] [439]}); въ этомъ нѣтъ ничего невѣроятнаго, но характерно, что Мстиславъ, котораго въ такомъ случаѣ дѣло ка­салось ближайшимъ образомъ, совершенно не упоминается при этомъ. Истинная причина была, вѣроятно, политическая; можетъ быть, и дур­ное обращеніе съ женою было результатомъ неудовольствія Ярослава па Мстислава и Мономаха.

Но первая неудача не заставила еще Ярослава отказаться отъ своихъ намѣреній, и покорность его была вынужденная. Въ слѣдую­щемъ году онъ отослалъ отъ себя жену свою; это былъ открытый разрывъ, неизбѣжно предстояла новая война съ Мономахомъ, и Яро­славъ отправился за помощью въ Польшу. Но дружина Владимірская отказалась поддерживать его и подчинилась Мономаху, который по­садилъ во Владимірѣ своего сына Романа, зятя Володаря Ростисла- впча. Романъ скоро скончался, и на его мѣсто Мономахъ посадилъ Андрея^н). Ярославъ попытался вернуть свою волость сначала съ по- мощью поляковъ, потомъ составилъ большую коалицію изъ угровъ, поляковъ, чеховъ и галицкихъ Ростиславичей (послѣднимъ, очевидно, очень не понравилось соединеніе Волыни съ Кіевщиною въ рукахъ Мономаха)^,. но и этотъ походъ окончился неудачно вслѣдствіе нео­жиданной смерти Ярослава. Мономахъ остался обладателемъ Волыни и кромѣ того избавился отъ претендента на кіевскій столъ: теперь онъ могъ безпрепятственно закрѣпить его за своимъ родомъ^{[440] [441] [442]).}

О половецкихъ отношеніяхъ за время правленія Мономаха я уже упомянулъ. Послѣ прихода половцевъ къ русскимъ границамъ при вѣсти о смерти Святополка, во все время княженія Мономаха въ Кіевѣ не упоминается ни одного набѣга на русскія земли. За то продолжались походы русскихъ въ степи. Ярополкъ Володимеричъ, сидѣвшій въ Переяславлѣ, два раза ходилъ на Донъ и за Донъ^[443]). Въ это время въ степи происходила какая-то внутренняя борьба, о которой глухо упоминаетъ наша лѣтопись. Торки и остатки печенѣговъ бились съ половцами у. Допа и послѣ двухдневной сѣчи торки и пе­ченѣги пришли на Русь. Вѣроятно предположеніе, что вслѣдствіе ослабленія половцевъ, побѣжденные ими народы возстали противъ нихъ. Приходъ на Русь былъ, вѣроятно, результатомъ пораженія воз­ставшихъ; побѣди они половцевъ, не бросили бы, конечно, приволь­ныхъ донскихъ степей^[444])# Переселенцы были, разумѣется, поселены вмѣстѣ съ прежними тюркскими колонистами по южнымъ границамъ, но спустя нѣсколько лѣтъ мы узнаемъ, что Мономахъ прогналъ бе- рендичей изъ Руси, а тори и печенѣги сами бѣжали: можетъ быть, скопившись въ большомъ числѣ на русскихъ границахъ, инородцы эти начали обижать туземцевъ; ушла однако только часть этого на­селенія: тюркскіе поселенцы въ большомъ количествѣ продолжали жить на южныхъ границахъ, особенно въ Кіевской области. Любо­пытно, что несмотря на полную побѣду надъ половцами, Мономахъ не оставилъ однако политики браковъ и женилъ меньшаго сына—Ан­дрея па внукѣ Тугоркана¹).

Мономахъ достигъ небывалаго въ удѣльно-вѣчевомъ періодѣ мо­гущества и вліянія. Онъ соединилъ въ своихъ рукахъ, или, вѣрнѣе, рукахъ своей семьи, по крайней мѣрѣ три четверти тогдашней Руси, при чемъ эти владѣнія составляли сплошную территорію. При этомъ онъ уже не удовлетворялся относительно другихъ князей положеніемъ перваго между равными; формулу великокняжеской власти „въ отца мѣсто", формулу очень неопредѣленную, онъ приложилъ къ нимъ, такъ сказать, въ наибольшемъ ея объемѣ. Онъ требуетъ отъ прочихъ князей настоящаго повиновенія; такъ Ярославу онъ приказываетъ являться на зовъ, Глѣбу возвращаетъ удѣлъ подъ условіемъ полнаго повиновенія (по всему послушати), а не просто спокойствія; черни­говскіе князья участвуютъ въ походахъ, предпринимавшихся въ част­ныхъ интересахъ Мономаха^{[445] [446]). То же властное отношеніе видимъ мы по отношенію къ новгородской общинѣ[447]). Но при этомъ Мономахъ политику свою, по прежнему, облекаетъ въ совершенно легальную форму и старается всегда имѣть общественное мнѣніе на своей сто­ронѣ; любопытнымъ примѣромъ служитъ столкновеніе его съ Яро­славомъ: правда была едва ли не на сторонѣ послѣдняго, а въ гла­захъ общества, по крайней мѣрѣ извѣстной части его, Ярославъ является бунтовщикомъ противъ стрыя и тестя (Мстислава), и по представленіямъ лѣтописца, Богъ помогалъ смиренному Мономаху противъ надменнаго Ярослава 1).}

Правленіе Мономаха, равно какъ и его преемника—Мстислава, было одною изъ самыхъ благополучныхъ страницъ въ исторіи Кіев­щины. Благодаря ихъ политикѣ, послѣдняя все время пользовалась внѣшнимъ спокойствіемъ; ни половецкихъ набѣговъ, ни вторженій сосѣднихъ князей не слышно. Внутри, что еще важнѣе, суще­ствовала большая солидарность между княземъ и земствомъ: Моно­махъ отличался необыкновенною внимательностію къ земству, къ его мнѣніямъ и желаніямъ, осуществляя послѣднія въ своей дѣятель­ности; онъ является идеаломъ князя— нарядника, который самъ вхо­дитъ во все, не полагаясь на отроковъ и тіуновъ, который тщательно заботится, чтобы населеніе не терпѣло обидъ отъ его помощниковъ; при дурной славѣ, которой пользовались послѣдніе, это въ князѣ было большимъ достоинствомъ. Съ населеніемъ Мономаха обращался радушно и привѣтливо; наконецъ, въ противоположность корыстолюбивому Свя­тополку, онъ отличался большою щедростью: это была черта тоже очень симпатичная населенію и особенно дружинѣ ^{[448] [449]). Имена Влади­міра и Мстислава сдѣлались синонимами излюбленныхъ землею кня­зей [450]), и потомство ихъ окружалось этимъ ореоломъ. Къ сожалѣнію, свѣдѣнія наши о внутренней дѣятельности Мономаха и жизни страны за это время весьма скудны и случайны. Весьма важнымъ и попу­лярнымъ дѣломъ были сдѣланныя при Мономахѣ прибавленія къ „Русской Правдѣ". Прямое указаніе на принадлежность Мономаху имѣемъ только относительно закона „о рѣзѣ", которымъ былъ опре­дѣленъ нормальный процентъ; законъ этотъ былъ составленъ по со­вѣщанію съ дружиною, съ участіемъ посла отъ Олега Святославича— вѣроятно вскорѣ по вокняженіи Мономаха, въ связи съ народнымъ движеніемъ противъ жидовъ[451]). Довольно вѣроятно предположеніе, что Мономаху принадлежатъ еще законы о должникахъ и закупахъ, ко­торые въ огромномъ большинствѣ списковъ слѣдуютъ непосредственно за статьями „о рѣзѣ“ 1); первые касаются банкротства, а законы о закупахъ регулируютъ отношеніе ихъ къ хозяевамъ и гарантируютъ отъ злоупотребленій со стороны послѣднихъ. Законы Мономаха та­кимъ образомъ имѣли цѣлью облегчить тяжелыя экономическія усло­вія, въ которыхъ находилось современное населеніе, благодаря пред­шествовавшимъ набѣгамъ, усобицамъ и под.: Мономахъ шелъ на встрѣчу тому экономическому протесту, который населеніе заявило при его вокняженіи своимъ движеніемъ противъ жидовъ и бояръ Мономаху же приписываютъ еще нѣкоторые законы, изъ которыхъ наиболѣе важные касаются холопства[452] [453] [454]).}

Въ связи съ этими экономическими мѣрами стоитъ извѣстіе Татищевскаго свода объ изгнаніи евреевъ изъ Руси. По словамъ его, кіяне просили у Мономаха управы на жидовъ, которые отняли у хри­стіанъ всѣ промыслы и многихъ совращали въ жидовство; населеніе хотѣло побить жидовъ, но Мономахъ предложилъ этотъ вопросъ на обсуж­деніе князей. На съѣздѣ у Выдобича князья постановили выслать всѣхъ жидовъ изъ Руси и впредь не впускать, а если тайно войдутъ, вольно ихъ грабить и убивать. Жиды были немедленно высланы ото­всюду, но многіе на пути побиты и ограблены своевольными; „съ сего времени жидовъ въ Руси нѣтъ, и когда которой пріѣдетъ, на­родъ грабитъ и побиваетъ⁰³). Проф. Малышевскійвъ своемъ спеціаль­номъ изслѣдованіи о евреяхъ считаетъ этотъ разсказъ сочиненнымъ на основаніи приведеннаго извѣстія лѣтописи о разграбленіи жидовъ, но самый фактъ изгнанія евреевъ изъ Кіева находитъ весьма вѣро­ятнымъ^[455]). Было ли такое изгнаніе или нѣтъ, пока рѣшить мы не

можемъ; вполнѣ вѣроятно, что погромъ 1113 г. повліялъ на умень­шеніе еврейской колоніи въ Кіевѣ, хотя евреи жили здѣсь и позже— это видно изъ существованія еврейскаго квартала—„Жидовъ® ¹).

То обстоятельство, что Мономахъ владѣлъ множествомъ волостей, такъ что въ его рукахъ, напримѣръ, находился весь великій водный путь днѣпровско-балтійскій, имѣло, конечно, тоже не малое значеніе для Кіева; оно облегчало сношенія и благопріятствовало кіевской тор­говлѣ. Сообщеніе съ правымъ берегомъ Днѣпра было облегчено бла­годаря мосту чрезъ Днѣпръ, который выстроилъ Мономахъ вскорѣ по вокняженіи ^{[456] [457]).}

О проявленіяхъ народовластія, объ участіи народа въ управленіи лѣтопись молчитъ. Это и понятно. Народъ проявлялъ свою правитель­ственную власть въ тѣхъ случаяхъ, когда положеніе дѣлъ казалось ему ненормальнымъ и требовало вмѣшательства. Если же этого не было, если народъ чувствовалъ довѣріе къ князю, то полагаясь на него, предоставлялъ ему полную свободу дѣйствій ³). Мономахъ, а за нимъ и Мстиславъ, навѣрное, пользовались широкою властью въ землѣ, верша своею волею или только для формы справляясь съ мнѣніемъ народа въ такихъ вопросахъ, которые въ другихъ случаяхъ являются подъ- контролемъ вѣча, какъ, напримѣръ, созывъ земскаго ополченія; благодаря этому ополченія, вѣроятно, участвовали во многихъ по­ходахъ, не имѣвшихъ прямого отношенія къ самой Кіевской землѣ.

19 мая 1125 г. скончался Мономахъ послѣ двѣнадцатилѣтняго княженія въ Кіевѣ, на семьдесятъ третьемъ году жизни; по словамъ лѣтописца, „святителѣ жалящесп плакахуся по святомъ и добромъ князи, весь народъ и вси людие по немъ плакахуся, якоже дѣти по отцю или по матери, плакахуся по немъ вси людие® *). Мы не имѣ­емъ основаній заподозрить это описаніе всеобщаго сожалѣнія о смер­ти излюбленнаго князя.

Излагая событія, я имѣлъ случаи указывать на характеристиче­скія черты дѣятельности Мономаха. О его характерѣ мы имѣли столь­ко извѣстій, какъ рѣдко: кромѣ лѣтописныхъ характеристикъ есть у насъ еще автобіографія Мономаха и посланіе къ нему митр. Ники­фора, заключающее также обстоятельную характеристику Мономаха. Эти источники рисуютъ его идеальными чертами: онъ является образ­цовымъ христіаниномъ, одареннымъ всѣми добродѣтелями частнаго человѣка и государя, добрымъ страдальцемъ за землю Русскую, солн­цемъ земли Русской, чуднымъ, великимъ, святымъ ¹)∙ Но пользоваться этими свѣдѣніями нужно съ нѣкоторою осторожностію; я замѣчалъ уже, что Мономахъ дорожилъ общественнымъ мнѣніемъ и старался облекать свои дѣйствія въ благовидную форму; въ дѣйствительности можно указать нѣсколько фактовъ, которые не совсѣмъ согласуются съ традиціоннымъ обликомъ его. Несомнѣнно, онъ обладалъ яснымъ, практическимъ умомъ, отличался необычайною энергіею и дѣятельно­стію, замѣчательнымъ тактомъ; нельзя заподозрѣвать искренность его набожности, его любви къ Русской землѣ; несомнѣнно, онъ не былъ злымъ, лукавымъ человѣкомъ, но въ то же время собственная выгода неизмѣнно фигурируетъ въ его дѣятельности и ею обусловливаются его поступки. Характерно, что несмотря на набожность, чистоту жиз­ни, усердіе къ духовенству, Владиміръ однако не былъ признанъ свя­тымъ, какъ его сынъ Мстиславъ. Быть можетъ, духовенство, весьма уважавшее Мономаха, чувствовало однако, что дѣятельностію его ру­ководятъ житейскіе расчеты ^{[458] [459]). Совершенно вѣрно замѣчено также, что Мономахъ не возвышался надъ своимъ вѣкомъ; было бы совер­шенно несправедливо считать его пролагателемъ новыхъ путей, про­возвѣстникомъ новой жизни. Мономахъ не былъ чудомъ вѣка, какъ называютъ его нѣкоторые, а лишь однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ его представителей, и дѣятельность его, несомнѣнно, была, въ част­ности, во многомъ полезна для Кіевщины.}

Кіевскій столъ передалъ Мономахъ сыну Мстиславу. Препятствій къ тому не было: законными претендентами были Святополковичи, но старшаго Ярослава не было въ живыхъ, а меньшіе, годившіеся въ сыновья Мстиславу, занимали какіе-нибудь незначительные удѣлы, если не были вовсе безъ удѣловъ, и, конечно, не дерзали претендо­вать на кіевскій столъ; вскорѣ они оба скончались ¹). Святославичи, если и имѣли какія-либо права на Кіевъ, не могли также заявить претензій: старшій представитель ихъ рода—Ярославъ Святославичъ самъ очень не прочно сидѣлъ въ Черниговѣ. Лѣтопись не сообщаетъ намъ подробностей передачи кіевскаго стола. Собственно княжеское завѣщаніе для населенія не имѣло обязательной силы: для того, что­бы дать ему дѣйствительное значеніе, необходимо было подкрѣпить его согласіемъ народа либо реальною силою. Такъ мы видимъ позже, что завѣщанію Мстислава какъ бы даетъ санкцію народъ, призывая на княженіе его брата Ярополка, что Всеволодъ Олеговичъ, передавая столъ Игорю, запасается согласіемъ вѣча. Конечно, Мономахъ могъ надѣяться, что воля его будетъ уважена кіевлянами, тѣмъ болѣе, что и Мстиславъ, живя въ Кіевской землѣ, успѣлъ, несомнѣнно, сни­скать расположеніе народа, но какъ князь народолюбецъ, уважавшій всегда мнѣніе народа, Мономахъ непремѣнно, надо думать, предвари­тельно рекомендовалъ Мстислава народу, въ духѣ упомянутой реко­мендаціи Всеволода Ольговича: „азъесмьвелмиболенъ, а се выбрать мой Игорь, имѣтесь по нь.“ Любопытно, что въ Новгородской лѣто­писи стоитъ: „Мьстислава посадиша на столѣ отци.“ Это „посадиша," конечно, естественнѣе всего отнести къ кіевскому населенію ^{[460] [461]).}

Кромѣ Кіевской волости семья Мстислава владѣла Новгородомъ, гдѣ сидѣлъ старшій Мстиславичъ—Всеволодъ, и Смоленскомъ, кото­рый составилъ потомъ удѣлъ Ростислава, третьяго сына Мстислава; второй Мстиславичъ—Изяславъ сидѣлъ сначала въ Курскѣ, потомъ въ Полоцкѣ. Прочія волости—Переяславская, Туровская, Волынская и Ростово-Суздальская достались меньшимъ сыновьямъ Мономаха. Пе­реяславль получилъ второй сынъ его, Ярополкъ^вмѣсгѣ съ тѣмъ онъ являлся кандидатомъ на кіевскій столъ и преемникомъ Мстислава. Позже лѣтопись сообщаетъ еще объ одномъ распоряженіи Мономаха: Ярополкъ, по повелѣнію его, заключилъ договоръ съ Мстиславомъ, что послѣ Ярополка Переяславль перейдетъ къ дѣтямъ Мстислава, такъ какъ Мономахъ далъ Переяславль Ярополку и Мстиславу вмѣ­стѣ (акоже бяше има далъ Переяславль съ Мстиславомъ) ¹). Смыслъ этого распоряженія не совсѣмъ ясенъ, хотя оно весьма интересно, такъ какъ имѣло очень важныя, тяжелыя послѣдствія. Передача Пе­реяславля сыновьямъ Мстислава возбудила позже сильное противо­дѣйствіе со стороны младшихъ сыновей Мономаха не потому, что эта волость сама по себѣ была очень интересна, а потому, надо ду­мать, что обладатель ея считался наслѣдникомъ кіевскаго стола. Та­кой смыслъ передача Переяславля должна была, очевидно, имѣть и въ договорѣ Мстислава и Ярополка: въ силу его послѣ Ярополка кі­евскій столъ долженъ былъ перейти къ потомству Мстислава, а не къ младшимъ Мономаховичамъ. Возникаетъ вопросъ, дѣйствительно ли это рѣшеніе, внесшее такую смуту въ среду Мономаховичей, при­надлежало Мономаху, или Мстиславъ съ Ярополкомъ пытались толь­ко подкрѣпить свой договоръ ссылкою на волю отца? Отвѣтитъ на этотъ вопросъ, конечно, очень трудно. Но зная, съ одной стороны, прямой характеръ Мстислава, съ другой стороны—принимая во вни­маніе, что ссылка на отцовское распоряженіе, никому не извѣстное, не могло нисколько помочь дѣлу, скорѣе можно думать, что такое рѣшеніе дѣйствительно принадлежало Мономаху; можетъ быть, онъ

желалъ такимъ ооразомъ устранить отъ кіевскаго стола неспособнаго Вячеслава, которому принадлежало старѣйшинство послѣ Ярополка ¹).

Правленіе Мстислава отличалось тѣмъ же характеромъ, что и правленіе его отца. Къ прочимъ князьямъ мы видимъ такое же ав­торитетное, властное отношеніе, какъ и при Мономахѣ; Мстиславъ призываетъ въ свои походы не только братьевъ, но и князей дру­гихъ вѣтвей и наказываетъ за неповиновеніе. Хотя волости, собран­ныя Мономахомъ, были раздѣлены между его сыновьями, но, какъ видѣли мы, владѣнія Мстиславовой семьи были все же велики п превосходили владѣнія всѣхъ другихъ князей; при томъ Мстиславъ пользовался большимъ авторитетомъ, благодаря своей энергіи, благо­родному характеру и государственнымъ талантамъ. Къ его содѣйствію обращаются въ своихъ спорахъ князья изъ другихъ родовъ; такъ онъ принимаетъ участіе въ распрѣ галицкихъ Володаревичей — Володи- мірка и Ростислава, по просьбѣ послѣдняго; не ясно впрочемъ, какое оно имѣло вліяніе на дѣла ^{[462] [463]). Другой, болѣе важный случай подобнаго же рода произошелъ черезъ годъ по вокняженіи Мстислава въ Кіевѣ. Яро­славъ, кн. черниговскій, былъ лишенъ стола и схваченъ своимъ пле­мянникомъ, знаменитымъ Всеволодомъ Ольговичемъ. Мстиславъ всту­пился за Ярослава, которому раньше еще обѣщалъ поддержку, хотя Всеволодъ былъ его зятемъ, и сталъ готовиться къ походу. Всеволодъ призвалъ половцевъ, но не получивъ отъ нихъ помощи (половцы при- шли было къ Посемью, но испугавшись, бѣжали оттуда обратно), сталъ подкупать бояръ—совѣтниковъ Мстислава. Подъ вліяніемъ ихъ Мстиславъ медлилъ, Ярославъ напрасно приходилъ къ нему на по­клонъ, подвигая его на Всеволода. Игуменъ монастыря св. Андрея, Григорій, пользовавшійся большимъ вліяніемъ у Мономаха и Мсти­слава и всего кіевскаго населенія, энергично противился войнѣ; за отсутствіемъ митрополита онъ созвалъ духовный соборъ, и послѣдній разрѣшилъ Мстислава отъ клятвы. Татищевъ считаетъ, повидимому, Григорія подкупленнымъ сторонникомъ Всеволода, но это едва ли справедливо; мнѣ кажется, что Григорій и созванный имъ соборъ священниковъ, помимо миротворства, были выразителями мнѣнія кі­евскаго населенія 1)∙ Возобновленіе борьбы съ Ольговичами не могло быть пріятно послѣднему, особенно зловѣщимъ должно было казаться то обстоятельство, что Всеволодъ, хотя и неудачно, призывалъ къ уча­стію половцевъ: это напоминало страшныя опустошенія, вызванныя борьбою Мономаха съ отцомъ Всеволода. Притомъ интересы Ярослава Святославича были совершенно чужды кіевлянамъ. Подъ вліяніемъ своихъ приближенныхъ и такого общественнаго мнѣнія, Мстиславъ, скрѣпя сердце, отказалъ въ помощи Ярославу, но по словамъ лѣто­писца, до смерти оплакивалъ свое клятвопреступленіе. Результатомъ участія Мстислава въ этой черниговской распрѣ было пріобрѣтеніе Посемья; оно было захвачено во время борьбы со Всеволодомъ и оста­лось за Мстиславомъ [464] [465]).}

Гораздо рѣшительнѣе дѣйствовалъ Мстиславъ по отношенію къ князьямъ полоцкимъ. Подъ однимъ годомъ съ упомянутымъ чернигов­скимъ эпизодомъ въ лѣтописи разсказывается о походѣ на Полоцкую волость; вѣроятно, полоцкіе князья не могли помириться съ потерею Минска и пытались вернуть его. Мстиславъ одновременно двинулъ на нихъ княжескіе полки „четырми пути"; кромѣ Мономаховичей и Мстиславичей къ участію были призваны черниговскіе князья, Всево­лодъ городенскій, Вячеславъ Ярославичъ клеческій; ходилъ и отрядъ кіевскихъ торковъ съ Иваномъ Войтишичемъ и кіевскій полкъ съ Изяславомъ Мстиславичемъ ¹). Полочане вынуждены были смѣстить неугоднаго Мстиславу кн. Давыда Всеславича и просили вмѣсто него утвердить княземъ Рогволода, который, вѣроятно, при этомъ обязы­вался быть въ покорности у Мстислава. Просьба была уважена ²). Вскорѣ однако, вѣроятно по смерти Рогволода, полоцкіе князья отка­зали въ повиновеніи Мстиславу: „не бяхуть его воли и не слушахуть, коли е зовяшеть въ Рускую землю в помощь, но паче молвяху Бонякови шелудивому во здоровье". Мстиславъ не могъ немедленно наказать ихъ за ослушаніе, такъ какъ былъ занятъ борьбою съ половцами, но управив­шись, распорядился съ непокорными князьями весьма рѣзко: послалъ схватить ихъ и отправилъ съ женами и дѣтьми въ заточеніе въ Царь­градъ (онъ приходился родственникомъ правившей династіи, такъ какъ дочь его была выдана „въ Грѣкы за царь"). Полоцкій удѣлъ Мсти­славъ оставилъ за собою и вмѣстѣ съ Минскомъ отдалъ второму сы­ну—Изяславу, который до тѣхъ поръ сидѣлъ въ Курскѣ, на Посемьи ³). Пріобрѣтеніе Посемья и Полоцкой волости было завершеніемъ тра­диціонной политики собиранія волостей; послѣдовавшія попытки кі­евскихъ князей были слабы и неудачны.

Въ отношеніи половцевъ Мстиславъ съ честью поддерживалъ отцовскую славу. При вѣсти о смерти Мономаха, половцы навѣдались

’) Ипат. с. 210—211 (1128 г.), Лавр. 282—284 (1127 г.), Татищевъ II с. 235; Со­ловьевъ II с. 89. Фактъ утвержденія Мстиславомъ избраннаго народомъ Роговолода ин­тересенъ въ томъ отношеніи, что устраняетъ относительно Мстислава подозрѣнія въ стре­мленіи къ какому-нибудь абсолютизму или централизаціи—подозрѣнія, къ которымъ мо- жвтъ пожалуй, подать поводъ послѣдующая расправа его съ полоцкими князьями.

²⁾ Что торки были кіевскіе, видно изъ того, что ходили они съ кіевскимъ бояри­номъ и упоминаются рядомъ съ полкомъ Мстислава (г. Линниченко считаетъ этотъ полкъ Изяславовымъ—Вѣче с. 32).

³⁾ Ипат. с. 211, 217—218, Лавр. с. 286, Тверск. сб. с. 195. По Татищеву (II с. 240) полочане добровольно выдали князей по требованію Мстислава, ср. Соловьева II с. 90; что Полоцкъ и Минскъ принадлежали Изяславу, видно изъ Ипат. с. 212, Лавр, с. по обыкновенію: они пришли въ Переяславскую волость, желая за­хватить торковъ, ушедшихъ отъ нихъ на Русь, но были отбиты. Рас­пря черниговскихъ князей и призывъ на помощь, сдѣланный Всево­лодомъ, повидимому, ободрили половцевъ; хотя помощи они Всеволоду не оказали и бѣжали въ степи при первой тѣни опасности, но нѣ­которое время спустя, какъ узнаемъ мы изъ позднѣйшаго упоминанія, „налегли Половци на Русь и (Мстиславъ) стояшеть бьяся с ними ся перемогался"; весьма вѣроятно, что подъ Русскою землею здѣсь ра­зумѣется Кіевская волость. Предводителемъ половцевъ былъ все тотъ же Бонякъ. По словамъ лѣтописца, эту борьбу Мстиславъ окончилъ побѣдоносно: онъ послалъ мужей своихъ, и тѣ загнали половцевъ за Донъ и за Волгу, за Яикъ; если это извѣстіе и преувеличено, оно предполагаетъ во всякомъ случаѣ рѣшительные успѣхи въ борьбѣ со степняками ¹).

На другой окраинѣ русскихъ земель Мстиславъ велъ борьбу съ Литвою. Передъ смертью онъ ходилъ въ походъ на нее; судя по из­вѣстіямъ лѣтописи, это единственный случай за время княженія Мстислава въ Кіевѣ, когда онъ ходилъ въ походъ самолично; въ про­чихъ случаяхъ опъ посылалъ вмѣсто себя другихъ князей или мужей своихъ. Походъ на Литву былъ предпринятъ, вѣроятно, въ интересахъ земли Полоцкой — волости Изяслава Мстиславича; въ немъ участво­вали, кромѣ сыновей Мстислава, Олеговичи и Всеволодъ городенскій ^{[466] [467] [468]).}

Ко времени правленія Мстислава относится еще одинъ интересный фактъ, переданный въ Татищевскомъ сводѣ (подъ 1129) и самъ по себѣ довольно вѣроятный: поляки ограбили русскихъ купцовъ, ѣхавшихъ изъ Моравіи, и Мстиславъ потребовалъ удовлетворенія отъ Болеслава, пригрозивъ войною ^[469]). Если извѣстіе это справедливо, то тутъ слѣ­дуетъ, конечно, разумѣть купцовъ главнымъ образомъ кіевскихъ.

О характерѣ отношеній Мстислава къ кіевскому населенію я уже говорилъ; при отсутствіи прямыхъ свидѣтельствъ лѣтописи, приходится обращаться къ косвеннымъ. Популярность Мстислава у новгородскаго населенія, гдѣ онъ княжилъ ранѣе и гдѣ имя его стало нарицатель­нымъ именемъ излюбленнаго князя; популярность Мономахова дома въ позднѣйшее время среди кіевскаго населенія; сочувственное, даже восторженное воспоминаніе о Мстиславѣ кіевскаго лѣтописца, позже занесенное въ лѣтопись,—все это даетъ право предполагать, что Мсти­славъ пользовался великою народною любовью ¹). Вѣроятно, Мсти­славъ унаслѣдовалъ отъ отца внимательное отношеніе къ земству и его желаніямъ, иначе нельзя себѣ объяснить его популярность; по словамъ Суздальской лѣтописи, онъ княжилъ „съ кротостію^{β 2}): это выраженіе лѣтописца, кажется, слѣдуетъ, понять именно въ смы­слѣ радушнаго, внимательнаго отношенія къ населенію. Я выска­залъ уже предположеніе, что отказавшись отъ поддержки Ярослава Святославича, Мстиславъ тѣмъ сдѣлалъ уступку кіевскому обществен­ному мнѣнію.

О правительственной дѣятельности населенія за время его кня­женія нѣтъ никакихъ свѣдѣній. Относительно упомянутаго выше ли­товскаго похода мы имѣемъ прямое указаніе, что въ немъ участвовало земское ополченіе Кіевской земли; на возвратномъ пути оно отстало отъ прочаго войска и потеряло много людей; по аналогіи можно предполагать, что земское ополченіе участвовало и въ другихъ по­ходахъ ³).

Для сужденія о самой личности Мстислава мы имѣемъ тоже очень мало данныхъ; насколько можно судить по нимъ, это былъ благородный, честный характеръ, вѣроятно безъ той корыстной, ди­пломатической подкладки, которая проглядываетъ въ Мономахѣ; намъ извѣстно, напримѣръ, его благородное поведеніе относительно Олега въ войнѣ 1096 г. и раскаяніе вслѣдствіе нарушенія обѣщанія, дан­наго Ярославу ⁴). Правда, въ обоихъ случаяхъ свѣдѣнія мы получа- ’) Ипат. с. 217—8, 259.

²⁾ Лавр. с. 280.

³⁾ Ипат. с. 212. Иначе думаетъ г. Линниченко—Вѣче с. 32.

⁴⁾ Ипат. с 165—167, 210; Лавр. с. 229—232, 243, 282. Татищевскую характе­ристику см. въ т. П с. 243.

емъ отъ людей, несомнѣнно расположенныхъ къ Мстиславу (въ пер­вомъ случаѣ, вѣроятно—отъ новгородца, во второмъ—кіевлянина), но помимо того, что мы вообще не имѣемъ побудительныхъ причинъ сомнѣваться въ ихъ справедливости, относительно второго случая за­мѣчу, что Мстиславу вовсе не нужно было приписывать раскаяніе, чтобы оправдать его, такъ какъ онъ былъ разрѣшенъ отъ клятвы духовнымъ соборомъ.

Мстиславъ скончался 15 апрѣля 1132 г., еще не въ особенно преклонномъ возрастѣ (56 лѣтъ), и былъ погребенъ въ церкви св. Ѳеодора, своего патрона, которую самъ выстроилъ; другимъ памятни­комъ его княженія въ Кіевѣ была начатая имъ церковь Богородицы ¹). Уже въ прологахъ ХШ в. онъ причитается къ святымъ ^{[470] [471]). Въ кіев­ской и новгородской лѣтописяхъ ему, какъ и Мономаху, придается титло великаго [472]).}