ИМИТАЦИЯ И ПОДРАЖАНИЕ. ТОПОНИМИКА И АНТРОПОНИМИКА КАК ПРЕДМЕТ СЕМИОТИЧЕСКОЙ ИГРЫ В ДРЕВНЕЙ РУСИ И СТРАНАХ СЕВЕРНОЙ ЕВРОПЫ

Анна Литвина, Федор Успенский (Москва, Россия)

В статье анализируются топонимические и антропонимические параллели как пред­мет семиотической игры в Древней Руси и странах Северной Европы.

Одна из универсальных, общечеловеческих моделей имянаречения связана с тем, что нарекаемому - будь то человек, географический локус или некий культурный объект - дает­ся имя, прежде уже принадлежавшее другому хорошо известному носителю. Иными слова­ми, при выборе имени очень часто подразумевается определенный прототип. В то же время, при всей универсальности такого подхода, в каждом конкретном случае за ним могут стоять несколько совершенно различных моделей семиотической связи между субъектами и объек­тами.

Так, в частности, довольно различными могут быть мотивации, заставляющие называть вновь возводимые города именами городов уже существующих. Совершенно очевидно, что такой способ номинации, достаточно популярный в Новое и Новейшее время, был продукти­вен, например, и в Средние века. При этом именно благодаря внешнему сходству подобных топонимических повторов зачастую их появление почти автоматически объясняется одина­ковыми причинами - поселенцы, мигрирующие на новые земли, как бы приносят названия, связанные с их родиной.

Между тем, этот механизм, весьма актуальный для миграций Нового времени, и для этой-то эпохи является далеко не единственной причиной возникновения топонимических дублетов, а что касается европейского и в частности североевропейского и русского Средне­вековья, то такая модель едва ли может быть признана доминирующей. Чтобы продемонст­рировать возможность существования на древнерусской почве совсем иной семиотической модели, нам придется, однако, на некоторое время отвлечься от топонимики и обратиться к антропонимическому материалу, к именам людей.

Здесь необходимо учесть, что на рубеже Х - XI в. на Руси, как и отчасти в Скандина­вии, о которой мы упомянем несколько позже, имело место совпадение во времени сразу не­скольких весьма существенных процессов.

В странах поздней христианизации, к каковым принадлежат как Русь, так и Скандина­вия, естественным образом происходит не только освоение, но и, так сказать, присвоение священной истории и событий первых веков христианства. При этом мы нередко сталкива­емся с чем-то вроде материализации, воплощения метафоры, когда словесная игра прораста­ет в живых персонажей истории. Так, первых русских князей-христиан (к примеру, Влади­мира Святого или Ярослава Мудрого) - в духе панегирической риторики Средневековья - легко и охотно уподобляют Соломону, Давиду, Константину Великому. Едва ли можно счи­тать простой случайностью, что непосредственно вслед за этим Владимир Святой называет одного из сыновей Константином, другого Давидом, а внук Ярослава Мудрого получает имя Соломон.

Проекция текста на реальность, запечатленная в именах, может быть и еще более зри­мой и, в то же время, изощренной, особенно когда речь идет об именах духовных лиц, кото­рые они получают не в младенчестве, а в более или менее зрелом возрасте. Здесь не просто овеществляется фигура уподобления, но создается пространство для антропонимических корреляций: имена задают целый спектакль с несколькими участниками, который разыгры­вается на протяжении значительной части их жизни.

Так, например, существует довольно много списков жития русского святого Авраамия Смоленского, основателя и игумена Богородицкого монастыря. Во всех этих списках зафик­сировано, что жизнеописание Авраамия составлено его учеником, который был, скорее все­го, и его пострижеником, по имени Ефрем. Если же мы раскроем житие другого Авраамия, - общехристианского святого Авраамия Затворника, жившего в IV в.

Примеры подобного рода далеко не единичны. Достаточно упомянуть хотя бы антро­понимическую пару Иларион и Антоний. Как известно, на Руси Антоний Печерский мыслил­ся как основатель русского монашества («началник русским мнихам», по выражению лето­писца). В летописи Антоний Печерский напрямую уподобляется Антонию Великому или Египетскому (IV в.), почитавшемуся в качестве отца монашества всей христианской церко­вью. Вообще, весь строй летописного рассказа в целом воспроизводит ту весьма своеобраз­ную модель монашеского подвига, которая представлена и в «Житии Антония Великого»: с определенного времени святой окружен учениками и последователями, он определяет жиз­ненный уклад одной или нескольких монашеских общин и в то же время существует как бы вне этой общинной жизни, продолжая путь пустынножительства.

Однако связь Антония Печерского и Антония Египетского не ограничивается экспли­цитным уподоблением одного персонажа другому. Как известно, среди учеников Антония Великого особо выделялся святой Иларион из Газы (IV в.). Это обстоятельство раз и навсе­гда связывает в русской традиции Антония Печерского с первым русским митрополитом Иларионом, автором «Слова о законе и благодати». По разным версиям то Иларион прини­мает постриг от Антония Печерского и становится, таким образом, его учеником и последо­вателем, то Антоний селится в «пещерке», выкопанной Иларионом, что подразумевает уче- ничество или, по крайней мере, преемственность. Так или иначе, русским Антонию и Ила- риону в восприятии их современников и ближайших потомков, начитанных в христианских текстах, оказывается никуда не деться друг от друга потому, что связаны между собой обла­датели этих же имен в древности [2, с. 110-114].

Мы хотели бы еще раз подчеркнуть, что нас интересуют те случаи уподобления, кото­рые не ограничиваются некоторой внутритекстовой риторикой. Для нас существенно выде­лить те примеры, когда эта риторика выплескивается за пределы собственно литературной традиции, воплощается в реальности, и при этом иногда снова запечатлевается в качестве литературного сюжета последующей эпохи. Разумеется, следы существования такого «маят­ника», качающегося между литературой и действительностью, гораздо легче обнаружить в среде образованного духовенства, чья жизнь априори подчинена образцовым текстам, ими­тации образца. Однако даже в странах поздней христианизации церковной средой подобного рода культурные игры не ограничиваются.

Здесь уместно вспомнить, как кажется, норвежского короля Сверрира, жившего в XII в., который, правда, прежде чем заявить о своих правах на престол, готовился к карьере священнослужителя. Его история позволяет нам увидеть, как имена людей увязываются с названиями вновь создаваемых пространственных объектов и как литературные игры с сю­жетами из Священной истории непосредственно привлекаются в эту эпоху для осуществле­ния политических целей.

В «Саге о Сверрире» описан один из его снов, привидевшихся ему, когда он был лишь сомнительным претендентом на власть. Надо сказать, что сага о Сверрире замечательна тем, что, в отличие от подавляющего большинства саг, создавалась по прямому заказу ее главно­го героя, и при этом многое в ней записывалось непосредственно под его диктовку. Сны же играют в ней совершенно особую роль, так как снятся нашему герою исключительно чудес­ные явления, подтверждающие его абсолютные права на престол. В интересующем нас сне претендент на власть, согласно его собственному рассказу, видел сцену, воспроизводящую классический библейский эпизод, когда пророк Самуил помазал миром царя Давида (1 кн. Царств 16 6-13). Во сне Сверрира фигурирует непосредственно пророк Самуил, а в качестве помазываемого на царства выступает, разумеется, сам Сверрир [7, гл. 10, с. 14]. Имя царя Давида в саге не упоминается, видимо, в силу некоторой избыточности, однако за пределами нарратива Сверрир вполне конкретными действиями развивает этот сюжет и продолжает эту идеологему. Много лет спустя, взяв город Нидарос (Тронхейм), один из центров королевст­ва, Сверрир возвел там крепость под весьма нетривиальным для скандинавского мира назва­нием Сион, овеществляя и воплощая в камне словесное самоуподобление царю Давиду, по­скольку Сион, согласно Ветхому Завету, стал домом (или городом) Давидовым (2 кн. Царств 5 6-10; 1 Паралипоменон 11 7-8). Эта крепость вскользь также упомянута в саге [7, гл. 108, с. 109], таким образом, метафорика власти, вынырнув на поверхность действи­тельности, вновь погружается в пространство письменного текста и в нем увековечивается.

На самом деле такого рода прямое, буквальное подражание светских государей библей­ским царям в Средние века встречается несколько реже, чем мы могли бы ожидать.

Разумеется, с точки зрения истории идеологии было бы небезынтересно установить, ка­ким образом Сверрир строил свою пропаганду, что было сначала, а что потом. Рассказывал ли он эти сны своим немногочисленным сторонникам, лишь вступая в борьбу за норвежскую корону, а потом, взойдя на трон, использовал все имеющиеся наработки для укрепления вла­сти, или он изобретал все эти идеологемы, уже будучи правителем державы, и объяснял, та­ким образом, что все совершаемое им ныне имело корни уже на заре его политической био­графии. Ответить на этот вопрос не так просто, поскольку сага не дает нам никаких указа­ний, например, относительно прямой связи между сном Сверрира о помазании и строитель­ством крепости Сион.

Нам же более всего интересна модель, по которой дублирование имен и названий гео­графических объектов может не только повышать статус тех или иных событий и лиц, в них участвующих, как это происходит с русскими подвижниками, но и способствовать вполне светским целям легитимизации власти или повышения статуса того места, где эта власть во­дворяется. На наш взгляд, одним из симптомов реализации этой модели служит, так сказать, многофигурность ономастической композиции. Поясним, что мы имеем в виду.

В самом деле, всякий человек, получивший христианское имя, например, назван в честь некоего святого, и в определенном смысле, конечно, ему уподоблен. Точно так же вообще всякий объект, который назван именем другого хорошо известного объекта, так или иначе ему уподобляется. Разумеется, такое уподобление само по себе небезинтересно для семиоти­ка или историка культуры. Однако сколько-нибудь уверенно говорить о сознательно выстро­енной программе, о несколько более частной и в то же время более актуальной для конкрет­ной исторической ситуации схеме можно, если в нашем распоряжении есть свидетельство не только единичного тождества в номинации, но и тождества, по крайней мере, попарного, с воспроизведением связей, отношений между именуемыми объектами. Иными словами, мало того, что правитель в тексте уподобляется Давиду, существенно, что он возводит для себя крепость Сион. Мало того, что наследник власти назван в крещении Константином, сущест­венно, что его отец, выбиравший для него имя, в дошедших до нас текстах уподобляется Константину Великому.

Однако мы вновь несколько отдалились от темы именования географических объектов в северном Средневековье. Чтобы вернуться к ней, упомянем еще несколько примеров, имеющих (пусть и косвенное) отношение к делу. Великий исландец Снорри Стурлусон, со­хранивший для нас скандинавскую языческую мифологию как систему, назвал свою палатку на тинге Вальгалла, т.е. рай для павших воинов [См. подробнее: 12, с. 388-389]. Необходимо помнить, что Снорри жил в XIII в. и был христианином во многих поколениях. Кроме того, он безусловно знал о топонимических упражнениях короля Сверрира, и его собственный акт номинации носит если не пародийный, то во всяком случае игровой характер. Замечательно, что, в отличие от интеллектуалов континентальной Европы, Снорри эксплуатирует не антич­ные мифологические образы, а элементы автохтонной дохристианской традиции, хотя ан­тичная мифология была ему достаточно хорошо известна. В свою очередь, русский князь Юрий Долгорукий, всю жизнь боровшийся за киевский стол и сумевший все же умереть ки­евским князем, назвал свою резиденцию под Киевом Рай [5, стб. 489], что не помешало, а, возможно, и поспособствовало полному ее разграблению и уничтожению немедленно после кончины владельца.

Каждый из этих примеров заслуживает отдельного комментария, но мы сосредоточим­ся на других, более соответствующих, как кажется, нашей модели случаях географического клонирования престижного прототипа. Сами по себе эти прототипы вовсе необязательно должны быть почерпнуты из христианской книжной традиции. Модель повышения статуса объектов, о которой мы говорим, вне сомнения, сформировалась в христианскую эпоху. Ее возникновение связано с письменной культурой, однако конкретные названия и имена, во­влеченные в эту семиотическую игру, вовсе не обязательно были христианскими.

Хорошо известно, например, что в Древней Руси существовало по крайней мере три комплекта повторяющихся сочетаний - название реки + название города; речь идет о горо­дах, носящих название Переяславль. Один из них располагался в юго-западной Руси, непода­леку от Киева, два других же в Руси северо-восточной - во Владимирском княжестве (Пере­яславль-Залесский) и в Рязанском (Переяславль-Рязанский стоял на месте современной Ряза­ни и, соответственно, на довольно небольшом расстоянии от Рязани древней). Самое суще­ственное заключается в том, что каждый из упомянутых городов стоит на реке, и все эти три реки носят название Трубеж [4, с. 322; 1, с. 75; 10, с. 309-310].

Такое совпадение никак не могло быть случайным, это всегда было очевидно исследовате­лям. Однако подобное соответствие топонимических блоков чаще всего объяснялось, так ска­зать, миграционно-транспортными причинами: речь могла идти о простом перенесении старых названий при колонизации новых земель или даже об объединении различных гидронимов лишь на том основании, что они входили в состав одной и той же транспортной артерии.

На самом же деле между тремя Переяславлями существовало достаточно весомое функциональное сходство в культурно-политическом, а не только в географическом про­странстве Древней Руси. На наш взгляд, это сходство задавалось вполне осознанно, и именно оно, в первую очередь, обусловило попарное, комплексное воспроизведение названий. Не вызывает сомнений, что исходными, прототипическими были юго-западный Трубеж и юго­западный Переяславль, более известный как Переяславль Русский. Этот город играл в Киев­ской Руси совершенно особую роль, которая ясно определилась к рубежу XI и XII столетий. Именно на переяславском столе киевский князь стремился посадить того, кого он прочил в свои непосредственные преемники. Практический смысл перемещения потенциального пре­емника в Переяславль, который был относительно близок к Киеву и позволял в случае кон­чины правящего киевского князя проявить должную оперативность, довольно скоро допол­нился сугубо символическим, ясно читаемым всем родом Рюриковичей и их подданными. Можно сказать, что переяславский стол был своего рода частью десигнации. Перевод в Пе­реяславль мог послужить даже причиной конфликта между князьями, как это произошло, когда в 30-е гг. XII в. князь Ярополк Владимирович попробовал посадить там своего племян­ника в обход собственных братьев и кузенов, старших по родовому счету. Одним из этих обиженных братьев был не кто иной, как уже упоминавшийся нами князь Юрий Долгорукий. Именно Юрий и был одним из строителей и собирателей Северо-Восточной Руси, он-то и основывает в 1152 г. новый Переяславль - Переяславль-Залесский. Политика Юрия была достаточно разнонаправленной, он не только добивался Киева, но и стремился к укреплению своих северных владений. Его сыну, Андрею Боголюбскому, удалось в значительной степени оттянуть с юга на север, во Владимир, центр княжеской власти.

В такой перспективе кажется совершенно понятным, что название нового Переяславля не просто воспроизводило один из топонимов Киевской Руси, оно призвано было задать но­вую политическую парадигму, новую систему координат, в рамках которой этот северный город будет пристоличным центром для будущего наследника Владимиро-Суздальской Руси. Дальнейшая история родовой ветви Юрия Долгорукого, как кажется, полностью подтвер­ждает эту версию. В этом отношении весьма показательны вехи княжеской «карьеры» его внука, Ярослава Всеволодича, которого отец еще ребенком сначала посадил в Переяславле Киевском, а спустя некоторое время, в изменившейся политической ситуации, перевел его в Переяславль-Залесский, после чего посадил на княжение в Рязань, близь которой, напомним, также имелся город Переяславль-на-Трубеже.

Еще одним косвенным подтверждением того, что северо-восточная пара Переяславль - Трубеж входила в политический проект Владимир как новый Киев, служит и то обстоятель­ство, что во Владимире, городе, избранном Андреем Боголюбским в качестве нового центра княжества, была река Лыбедь. Лыбедью же, как мы помним, назывался и правый приток Днепра, на котором стоял Киев. Собственно говоря, на Владимир приходится целое скопле­ние гидронимов, совпадающих с киевскими: кроме Лыбеди, там были еще, к примеру, Ир- пень и Почайна [8, с. 406-407; 10, с. 309-310]. По-видимому, совершенно аналогичным путем свое название получил и Переяславль-Рязанский: он мыслился как город-сателлит при сто­лице княжества, чье значение определялось не только стратегическими выгодами местопо­ложения или богатством прилегающих земель, сколько при-столичностью, при-стольностью. Не случайно в XIV в. именно этот город, лежащий приблизительно в 50 км от разоренной и сожженной татарами Старой Рязани, становится новым центром княжества. В этом новом центре мы еще раз обнаруживаем гидроним Лыбедь - так называется вторая речка, проте­кающая через современную Рязань, бывшую прежде Переяславлем-Рязанским.

Здесь естественным образом возникает вопрос, когда и при каких обстоятельствах у рек появляются эти «образцовые» названия, или, формулируя несколько иначе, что к чему под­бирается. Например, у города Переяславля-Залесского есть вполне конкретный год основа­ния, 1152, и вполне конкретный «автор проекта» - князь Юрий Владимирович Долгорукий. Вопрос в том, именовалась ли втекавшая в Плещеево озеро речка Трубежом уже в середине XII в., и князь, обрадовавшись такому совпадению, именно здесь выбрал место для основа­ния города. Или, закладывая город и называя его в честь Переяславля Киевского, он или его ближайшие потомки заодно дали прототипическое имя Трубеж и реке? С точки зрения об­суждаемой нами модели, более соблазнительным представляется второй вариант, он же ка­жется и более правдоподобным. Если бы это поддавалось строгой верификации, то в нашем распоряжении появился бы образчик очень наглядного и эффектного политического реше­ния, учитывая определенный консерватизм гидронимической номенклатуры.

В целом же, о том, что в перенесении старых названий основную роль играла не про­стая миграция населения, а вполне направленное политико-культурное усилие, свидетельст­вуют и множество других, хорошо известных фактов, на которых мы сегодня не стали оста­навливаться подробно. В интересовавших нас случаях, помимо специфической функции, ко­торую выполнял к XII в. Переяславль Южный в Киевской Руси, свою роль в перенесении этого названия в северо-восточные земли скорее всего играла и семантика самого топонима, в основе которого, напомним, лежит личное имя со значением «перенявший, унаследовав­ший славу».

Таким образом, перед нами семиотическая модель переноса имен и названий, принад­лежащая молодой эпохе освоения новой культурной традиции, новых механизмов власти, нового культурно-географического пространства. Литературный или политический замысел в эту пору имел все шансы воплотиться в целом комплексе материальных объектов. Условно говоря, производились операции, семиотически почти столь же эффектные, как если бы про­возгласив идею Москва - Третий Рим, рядом с Москвой и в самом деле воздвигли бы город Рим, а Москву-реку переименовали бы в Тибр.

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

1. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-восточной Руси в Х-XIV вв. - М., 1984.

2. Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Иларион и Антоний: Имена и времена в биографиях пер­вых русских подвижников // Восточная Европа в древности и Средневековье: Время ис­точника и время в источнике. XVI Чтения Памяти чл.-корр. АН СССР В.Т. Пашуто. Мо­сква, 14-16 апреля 2004 г.: Материалы конференции. - М., 2004.

3. Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Агиография и выбор имени в Древней Руси // Славянове­дение. - 2005. - № 4.

4. Насонов А.В. Феодальные княжества и республики XII-XIII вв.: Владимиро-Суздальское княжество / Очерки истории СССР периода феодализма IX-XV вв. / Под. ред. Б.Д. Грекова, Л.В. Черепнина, В.Т. Пашуто. - М., 1953. - Ч. I (IX-XIII вв.).

5. ПСРЛ. - М., 1998. - Т. II.

6. Жития преподобного Авраамия Смоленского и службы ему / Приготовил С.П. Розанов. - СПб., 1912. (Памятники древнерусской литературы. - Вып. 1).

7. Сага о Сверрире / Изд. подгот.: М.И. Стеблин-Каменский, А.Я. Гуревич, Е.А. Гуревич, О. А. Смирницкая. - М., 1988.

8. Соболевский А.И. Несколько местных названий: 1. Блы 2. Халеп 3. Омовжа // Русский филологический вестник. - 1911. - Т. LXV. - № 1-2.

9. Топоров В.Н. Святость и святые в русской духовной культуре. - Т. II. Три века христиан- сва на Руси (XII-XIV вв.). - М., 1998.

10. Успенский Б.А. Царь и патриарх: Харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). - М., 1998.

11. Успенский Ф.Б. Имя и власть: выбор имени как инструмент династической борьбы в средневековой Руси. - М., 2001.

12. Успенский Ф.Б. Скандинавы - Варяги - Русь: Историко-филологические очерки. - М., 2002.

In article toponymic and antroponymic parallels as a subject of semiotics game in Ancient Rus' and the countries of Northern Europe are analyzed.