ГЕРАЛЬДИЧЕСКАЯ НАКЛАДКА ИЗ РАСКОПОК М.К. КАРГЕРА НА ГОРОДИЩЕ У С. ГОРОДИЩЕ БЛИЗ ШЕПЕТОВКИ (К ВОПРОСУ О ВРЕМЕНИ ГИБЕЛИ ПОСЕЛЕНИЯ)

Михаил Медведев, Анна Пескова (Санкт-Петербург, Россия)

Статья посвящена введению в научный оборот бронзовой с позолотой накладки, обна­руженной на древнерусском городище второй половины XII - первой половины XIII вв., рас­положенном на пограничье Галицкой, Волынской и Киевской земель, рядом с летописной Бо- лоховской землей.

Многотысячная коллекция археологических находок из раскопок М.К. Каргера на го­родище близ Шепетовки (1957-1964 гг.), образно названного им древнерусскими Помпеями и отождествленного с летописным Изяславлем [13, с. 59-61; 14, с. 39-41], поражала совре­менников количеством и разнообразием добытых материалов. Направленные исследования отдельных категорий вещей этой коллекции, проведенные специалистами, существенно обо­гатили представления о материальной культуре Древней Руси второй половины XII - первой половины XIII вв. Однако, в силу ряда причин, еще не все, обнаруженные на городище ма­териалы, опубликованы. Остаются и спорные вопросы, касающиеся в первую очередь, пони­мания исторического места и роли этого укрепленного поселения в регионе.

Публикуемая геральдическая накладка не получила должной оценки в диссертацион­ном исследовании, посвященном обобщению раскопанных М.К. Каргером материалов, а бы­ла лишь упомянута среди немногочисленных на городище находок более позднего происхо­ждения (предположительно литовско-польского периода) [36, с.

Обстоятельства находки неизвестны, так как ее полевой номер не сохранился. Однако она определенно входит в состав коллекции материалов из раскопок М.К. Каргера на горо­дище у с. Городище близ Шепетовки (Хмельницкая обл., Украина), переданной на хранение в Государственный Эрмитаж. В архиве ИИМК РАН фотоотпечаток этой находки также хра­нится среди материалов к отчету М.К. Каргера о раскопках на этом городище [12, шифр 0.2573-61].

Накладка представляет собой бронзовую (медный сплав) с позолотой пластинку (4,5?3,3 см) в форме треугольного с закругленным верхом щита, с рельефным геральдиче- ским фронтальным изображением орла с распростертыми крыльями и на его фоне (как бы на внутреннем щите) льва в профиль, стоящего на задних лапах (рис. 1, 7). Изображение обрам­лено гладким рельефным бортиком по краю пластины (по краю внутреннего щита тоже за­метен бортик, точнее кайма, намеченная двумя параллельными линиями, с сохранившимися на ней местами выпуклыми полушариями). В верхней части пластины по краям видны два круглых сквозных отверстия d - 1,5 мм (для крепления к твердой основе), ее нижний край поврежден. Геральдический характер изображения не вызывает сомнений - как в плане сти­листики, так и в плане содержания, поскольку герб поддается идентификации.

Рис. 1: 1 - Геральдическая накладка из материалов Шепетовского городища;

2 - Королевский герб Ричарда Корнуэльского; 3 - Геральдическая накладка, обнаруженная на территории северо-восточной Болгарии (по Марков 1995: обр. 5);

4 - Геральдическая накладка из раскопок в Варне (по Лазаренко 2000: обр. 1);

5 - Польский коронационный меч «Щербиец» (по Nadolski 1992: ill. 74);

6 - Церемониальный меч из Вены (по Kat. Hildesheim 1993: II-28);

7 - Бронзовая иконка с изображением св. Николая из раскопок на Шепетовском городище.

Обсуждаемый герб является составным. Два щитка (большой и малый), образующие его композицию, представляют собой разные гербы, каждый из которых соответствует опре­деленным качествам и правам своего обладателя.

Ричард (1208/1209 - 1272) был младшим из двух сыновей Иоанна Безземельного, коро­ля Англии, от его второго брака с Изабеллой Ангулемской¹. В 1224 или 1225 году Ричард получил «в удел» от отца одно из важнейших владений Плантагенетов на континенте - граф­ство Пуатевинское. Вскоре (не позднее 1227 года) Ричард получил еще одно графство - Кор­нуолл.

Ко времени рождения Ричарда уже существовал сохраняющийся поныне английский королевский герб с тремя «львами настороже». Тем не менее, Ричард получил герб, суще­ственно отличный от королевского герба дяди, отца и старшего брата (Генриха III). Это мог­ло объясняться как тем, что геральдика английского королевского дома все еще переживала период своего становления, так и желанием английских монархов (или самого Ричарда) от­дельным символом обозначить принадлежность Пуату семейству Плантагенетов.

В основе герба Ричарда - лев в наиболее типичной для этого зверя геральдической по­зе: вставший на дыбы, с головой в профиль. Подобный лев присутствовал на печати Ричарда Львиное Сердце в его бытность графом Пуату (с 1172 года). Неясно, было ли изображение на этой печати вполне геральдическим, но в начале XIII века оно уже должно было восприни­маться как настоящий герб. Не будучи старшим преемником Львиного Сердца, граф Ричард в принципе не должен был пользоваться гербом без каких-либо бризур (отличительных до­бавлений). Поэтому помимо льва, в состав герба вошла черная кайма щита, обремененная безантами (золотыми кружками) «без числа». Вероятно, эта деталь была «гласной», то есть по созвучию указывала на имя обладателя как графа Пуатевинского: безанты могли изобра­жать россыпь горошин (франц. «poix»). Кроме того, лев Ричарда был увенчан золотой коро­ной. В геральдике того времени это был весьма почетный знак, указывавший на близость к государю.

В 1256 году Ричард был, благодаря свойству с домом Вельфов, избран королем Герма­нии (иное наименование этого же достоинства - король Римский), то есть главой Священной Римской империи с правом короноваться королевской короной в Ахене (что Ричард и сделал в 1257 г.) и императорской - в Риме (до этого не дошло; Ричард так и не добился реальной власти в качестве короля).

К этому времени (начиная с Барбароссы) установился герб монархов Священной Рим­ской империи: черный орел в золотом поле. Став королем (скорее всего - уже после корона­ции), Ричард соединил оба герба, поместив льва в окружении горошин на груди римского орла [49, с. 19-21]. Это был один из первых составных гербов в истории геральдики (рис. 1, 2).

Дети Ричарда - Генрих «Немецкий» («d'Almayne», как его звали соотечественники), убитый в 1270 году, Эдмунд, к которому после смерти отца перешел Корнуолл, и другие - не унаследовали составного герба; и это естественно, так как достоинство римского монарха не было наследственным.

Все эти соображения делают возможными атрибуцию герба, представленного на ме­таллической накладке, обнаруженной на Шепетовском городище, и, что особенно важно в данном случае - ее датировку в пределах 1256-1272 гг.

Функциональное назначение. По функциональному назначению и формальным при­знакам самой близкой аналогией шепетовской накладке, очевидно, является геральдическая накладка, случайно обнаруженная в землях северо-восточной Болгарии [25, с. 43, обр. 5; 33, с. 60-65; 24, с. 163, обр. 2] (рис. 1, З)¹. На ней рельефное изображение льва дано в такой же, как на шепетовской накладке, позе, в обрамлении, состоящем из выпуклых полушарий, но без орла. Сопоставляемые изображения львов, на первый взгляд, однотипные, заметно отли­чаются в деталях, особенно в передаче хвоста и лап. Велико искушение связать болгарскую находку с графским гербом Ричарда, но чрезвычайная стереотипность мотива льва и недос­таточная проработка деталей делают такое допущение слишком рискованным.

Еще одна медная накладка в форме треугольного щита, но не рельефная, а гладкая (5,1?4,6 см), с врезанным изображением льва, вставшего на дыбы, с головой в профиль, про­исходит из раскопок, проводившихся в Варне в 1959 г. [24, с. 161-168, обр. 1] (рис. 1, 4)2. Изображение льва и узкой каймы по краю щитка было позолочено, а поле, по наблюдениям И. Лазаренко, могло быть покрыто тонким слоем эмали, до настоящего времени не сохра­нившейся. Стратиграфия раскопанного участка, а также обнаруженные там керамические материалы, по мнению болгарских исследователей, позволяют датировать находку очень широко - от самого начала XIII в. (после 1201 г., отмеченного слоем пожара) и до XVII в. Однако, учитывая иконографические и технологические особенности памятника, а также ис­торию региона, И. Лазаренко датирует накладку второй половиной XIV в., предполагая, что ее обладателем был французский рыцарь или человек, контактировавший с участниками по­хода Амадея VI, графа Савойского (1366 г.) [24, с. 162, 166-168]. На гладкой варнинской на­кладке, как и на обеих рельефных (шепетовской и накладке, происходящей из северо­восточной Болгарии) есть сквозные отверстия, указывающие на способ закрепления их на твердой основе.

Ближайшие иконографические параллели встречаются на геральдических накладках и подвесках, украшающих конскую сбрую, а также на деталях оформления церемониального оружия XIII-XIV вв. Но накладки на сбрую, в отличие от шепетовской накладки и ей подоб­ных, крепились к ременной основе, как правило, с помощью штифтов, имеющихся на их нижней стороне [51, kat. № 181, 198; 53, 70-71, kat. № 77-80]. О том, каким способом закреп­лялись геральдические пластинки, украшавшие ножны и навершия рукоятей мечей, по пуб­ликациям судить довольно трудно.

Геральдическая пластинка польского меча («Щербца») украшала, как считают специа­листы, сначала ножны этого меча, а со временем после разрушения ножен была бережно прикреплена к верхней части клинка почти под самой рукоятью. Такое ее расположение на мече (вторичное) было воспринято отдельными исследователями как свидетельство сущест­вования подобной практики оформления церемониального оружия уже во второй четверти XIII века [см.: 33, с. 61; 24, с. 162]. А это, в свою очередь, стало основанием для ошибочного, на наш взгляд, предположения, что накладка, происходящая из северо-восточной Болгарии (рис. 1, 3), могла таким же образом крепиться непосредственно на клинке меча [24, с. 163].

Приведенные примеры не дают прямого ответа на вопрос о том, кем именно и как ис­пользовалась шепетовская геральдическая накладка, но указывают на возможную область ее применения - европейское рыцарское вооружение и снаряжение, не исключая какие-то предметы личного обихода (ларцы, шкатулки и др.), а также и на возможный круг ее облада­телей.

Происхождение гипотетического обладателя этой накладки в соответствии с предло­женной атрибуцией геральдического изображения, по-видимому, каким-то образом связано с окружением Ричарда Корнуэльского. На первый взгляд, это представляется маловероятным. Однако значительное количество находок западноевропейского происхождения на Шепетов- ском городище свидетельствует о неоднократных контактах местного населения с выходца­ми из центральной и западной Европы. В самом общем виде это может объясняться распо­ложением городка на традиционном средневековом пути сообщения, ведущем из Киева во Владимир и Галич и далее в Европу. Но характер находок и их количество, немалое для та­кого небольшого городка, позволяют несколько конкретизировать возможные пути проник­новения таких вещей на территорию юго-западных земель Древней Руси. Часть из них, такие как ножи и ножницы с дамаскированными лезвиями [7, с. 84; 8, с. 92-93], рыцарские роман­ские мечи (в том числе меч с латинской надписью на клинке) [15, с. 53, 91; 19, с. 33-34], бронзовая ганзейская чаша с изображениями, персонифицирующими человеческие пороки, и с сопутствующими латинскими надписями [35, с. 69, рис. 2; 27, с. 54-55, кат. № 245] могут рассматриваться и как предметы импорта, и как результат военной добычи. Ганзейская чаша могла здесь оказаться также в связи с активной деятельностью католических миссионеров. Другую часть составляют паломнические культовые предметы, включая маленький серебря­ный реликварий с частицами древа Честного креста и мощей св. Стефана, пластину из свин- цово - оловянистого сплава с изображением сцены явления ангела святым женам - мироно­сицам и купола эдикулы Гроба Господня (оба предмета с латинскими надписями) и морскую раковину ресіеп maximus - символ св. Иакова из Сантъяго-де-Компостела в Испании (или из Сент-Мишель Жиль в Нормандии?) [40, с. 113-126]. Изучение этих реликвий показало, что они, скорее всего, принадлежали представителям крестоносного движения, возможно, кому- то из рыцарей Тевтонского ордена, перебазировавшегося из Палестины в земли восточной Прибалтики. Тем более что часть его членов, слившись с орденом Добжиньских (Добрин- ских) братьев, осела, по приглашению Конрада Мазовецкого, в Польше, то есть в непосред­ственной близости к землям юго-западной Руси [23, с. 53-55]. В 1237/1238 г. они даже заняли Дорогичин, но были изгнаны оттуда войсками Даниила Романовича. Вторжение Ордена в Пруссию изменило и расстановку сил на польско-русско-ятвяжском пограничье, где сталки­вались интересы Польши, Галицко-Волынской Руси и Тевтонского ордена [26, с. 33-35].

Рис. 2. Кресала из раскопок на Шепетовском городище.

С большой долей вероятности можно предположить, что серебряный реликварий, об­наруженный на Шепетовском городище, был изготовлен немецким мастером (или для не­мецкого обладателя мощей св. Стефана и древа Честного креста), поскольку он представляет собой почти точную копию реликвария (с мощами св. Власия, с греческими надписями), происходящего из собрания культовых предметов, основателем которого был Генрих Лев, герцог Саксонский и Баварский [40, с. 113-118, 123]. Исследователи, публиковавшие релик­варий св. Власия, считали, что он (или, по меньшей мере, заключенные в нем реликвии) бы­ли вывезены Генрихом Львом из Константинополя. Редкое сходство этих двух реликвариев представляется неслучайным, несмотря на простоту формы (в виде капсулы), так как релик­варии, выполненные из драгоценных материалов, изготавливались индивидуально на заказ и обычно не копировали друг друга. Для настоящего сообщения важно, что образцом для соз­дания шепетовского реликвария послужил реликварий из сокровищницы дома Вельфов (Брауншвейг-Люнебургской династии), поскольку Ричард Корнуэльский именно благодаря свойству с домом Вельфов, был в 1256 году избран королем Германии. С другой стороны, сам Ричард Корнуэльский тоже принимал участие в крестоносном движении. Его экспедиция 1240-1241 гг. в Святую землю была связана с устранением последствий поражений кресто­носцев в военных действиях 1239-1240 годов, главным образом с возобновлением мирного договора с египетским султаном, а также восстановлением разрушенных крепостей [44, с. 155-156; 11, с. 276].

Хронология памятника. Установленная таким образом дата геральдической накладки находится в противоречии с некогда установленной и ставшей общепринятой датой гибели древнерусского укрепленного поселения у села Городище близ Шепетовки. Как бы разноре­чиво ни оценивали исследователи историческую роль этого городка в регионе, его гибель до сих пор традиционно связывали с летописным сообщением 1240/1241 гг. о нашествии орд Батыя на южнорусские земли.

Коротко напомним, что раскопками М.К. Каргера 1957-1964 гг. здесь были обнаруже­ны остатки поселений позднеримского времени¹ и древнерусского XII-XIII вв. [14, с. 39-40]. Комплексное изучение древнерусских материалов показало, что подавляющее большинство находок относится ко второй половине XII - первой половине XIII веков (к этому же време­ни, точнее ближе к концу XII в., относится и возведение укреплений) [35, с. 66-73; 36, с. 142­147; 37, с. 17; 38, с. 32-34]. Однако среди них единично встречаются как более ранние мате­риалы XI века, так и более поздние, представляющие в данном случае особый интерес. Эту сравнительно малочисленную позднюю группу составляют вещи, вошедшие в обиход бук­вально накануне монголо-татарского вторжения и характерные главным образом для второй половины XIII - XIV веков, а также вещи, появление которых вообще выходит за пределы XIII века. К первым относятся крюк для натягивания арбалета и шпоры со звездчатым коле­сиком, известные на Руси с 1220-1230 годов [16, с. 100-102; 18, с. 299-304], а также овальные и прямоугольные двулезвийные кресала, глиняные пряслица и определенный тип ножей (с укороченной рукоятью) . Единичные шпоры со звездочкой, как установил

А.Н. Кирпичников, не противоречат общепринятой дате гибели поселения. Обилие глиняных пряслиц, обнаруженных наряду с шиферными на городище, может навести на мысль, что здесь, как и повсеместно на Руси, после монголо-татарского вторжения шиферные пряслица заменяются глиняными. Однако нельзя забывать, что большинство глиняных пряслиц на го­родище относится к первым векам нашей эры, и лишь небольшая их часть по внешнему виду похожа на средневековые. Из-за отсутствия четких критериев разделения тех и других гли­няные пряслица не могут быть надежным показателем того, что жизнь на этом поселении продолжалась и после монголо-татарского нашествия 1241 года.

Наиболее выразительными в этой группе вещей являются кресала (рис. 2). Всего их на­считывается 51 экз. (5 калачевидных, 3 овальных заостренных, 43 овальных и прямоуголь­ных (коротких и длинных). По новгородской классификации самую многочисленную группу кресал (43) следовало бы датировать с XIII века, даже второй его половины, по XV в. [22, с.163]. Однако С. А. Беляева предлагает для южнорусских материалов несколько иную схему развития типов кресал: от калачевидных однолезвийных через удлиненно-овальные двулезвийные с фигурными пропилами (переходный тип) к овальным и прямоугольным. По­следние, по ее мнению, вошли в обиход только в первой половине XIII века [3, с. 61]. Если распределить наши кресала по этой схеме (5 калачевидных - XII в., 8 переходного типа, ви-

димо, рубежа XII - XIII веков, 38 овальных и прямоугольных), то получится, что ¾ всех кре­сал появляются в обиходе жителей городка только в первой половине XIII века. При этом надо отметить, что и калачевидные кресала с язычком на южнорусских поселениях не явля­ются архаическим признаком. Появляясь в XII веке, они встречаются повсеместно вплоть до XIII века.

К этой же группе можно отнести и один тип навесных замков, представленный всего тремя экземплярами, которые сохраняют типологическую связь с двухцилиндровыми древ­нерусскими замками, но имеют уже новую форму, что, по-видимому, отражает начало разви­тия новой замочной конструкции накануне монголо-татарского нашествия [тип Па по: Ов­сянников, Пескова 1982: 96-97, рис. 3.21, 22].

Рис. 3. Находки XIV-XVI вв. из раскопок на Шепетовском городище.

За пределы домонгольского периода также, несомненно, выходят одна джучидская мо­нета очень плохой сохранности [12, шифр О. 2573. 54-55] и меднолитая нагрудная иконка с поясным изображением св. Николая, обнаруженная на городище в 1957 г. [27, с. 52, кат. № 234; 29, c. 12, рис. 21]. Этот маленький литой образок (47?38 мм) с неподвижной пет­лей для подвешивания (рис. 1, 8), судя по манере оформления широкой рамки, образуемой двумя рельефными валиками с косыми насечками, имитирующими сканную проволоку, и геометрическим орнаментом между ними, по всей видимости, является воспроизведением в литье каменной иконки в серебряной оправе. Иконография образа св. Николая, характерная для художественных памятников XIV-XVI вв., и тип рельефной строчной надписи не позво­ляют датировать иконку ранее второй половины XIII-XIV вв.

Одним из доводов в пользу гибели изучаемого поселения в 1241 году было отсутствие на городище керамики второй половины XIII в. О.В. Овсянников, детально проработавший 312

многие тысячи фрагментов городищенской керамической коллекции, такую керамику на го­родище не выделял. Ее изучение было проведено О.В. Овсянниковым задолго до того, как исследователи южнорусских поселений начали разрабатывать критерии выделения керамики второй половины XIII века. Но даже если подойти к материалу с этими новыми критериями, вряд ли можно будет уловить проявление новых тенденций за столь короткий промежуток времени (15-20 лет).

Вторая группа «поздних» предметов, как уже отмечалось, далеко выходит за рамки жизнедеятельности поселения, установленные на основании изучения основной массы нахо­док. К ним относятся ножи (3 экз.) и скобели (2 экз.) с пластинчатым черенком и двумя- тремя штифтами на нем для крепления рукояти, состоящей из двух накладок (рис. 9,1-2). Аналогии им находятся только на памятниках XIV-XV веков [3, с. 58]. В эту же группу вхо­дят три навесных замка поздней конструкции (рис. 9, 4) [тип H по: Овсянников, Пескова 1982: 96, рис. 3. 13, 14], сопоставимые с новгородскими замками типа Ж, которые Б. А. Колчин датировал концом XIV - началом XVI в. [21, c. 83-84]. К ним примыкает одна замочная конструкция в виде металлической пластины с пружиной и кольцом (ригель с пру­жиной) (рис. 9, 3), также неизвестная пока в материалах древнерусских поселений домон­гольского времени [32, c. 98, рис. 3. 23, 24]. И, наконец, 3 экземпляра рабочего инструмента (долото? чекан?) с клеймами (рис. 9, 5). Наличие клейм на кузнечной продукции принято считать свидетельством цеховой организации труда. В европейской археологии это явление фиксируется не ранее XIV-XV вв. На Волынь эти предметы попали, очевидно, с партией иноземных товаров.

К этой же группе следует отнести железное крепление цепи, пластинчатую дужку от ведра, заготовки железных подсвечников, находящие аналогии главным образом среди мате­риалов XV-XVII вв. [31, c. 42-43, табл. 5, 13, 21; 7, 6-8; 21, с. 99, рис. 82]. Все эти вещи пред­ставлены единичными экземплярами и могут рассматриваться как свидетельство того, что отдельные очаги жизни вновь возникали на городище и после тотального разрушения этого укрепленного центра. Дополнительным свидетельством тому, что в ближайшей округе жизнь, по-видимому, продолжалась и в самые тяжелые времена, могут служить обнаружен­ные при раскопках разгромленного поселения большие скопления человеческих костяков, указывающие на то, что тела погибших были сразу собраны, очевидно, кем-то из окрестного населения и, возможно, присыпаны землей. Четкая конфигурация и размеры отдельных ско­плений костяков (прямоугольных очертаний, примерно 3?3,5 м) около остатков глинобит­ных печей позволяет предположить, что часть тел была намеренно сложена (укрыта) внутри полуразрушенных наземных построек [36, c. 47-48, рис. 25, постр. № 133, 134].

Таким образом, только первая из двух рассмотренных, очень малочисленных групп предметов, вошедших в обиход древнерусского населения незадолго до монголо-татарского нашествия и продолжавших использоваться во второй половине XIII-XIV вв., является тем небольшим археологическим контекстом, в который хронологически вписывается и беспас­портная геральдическая бляшка. Непросто она вписывается и в исторический контекст.

Комплексный анализ археологических материалов и летописных сообщений, относя­щихся к изучаемому городищу, позволил определить его специфику как военно­административного укрепленного поселения на восточной границе Галицко-Волынского княжества [36; 37; 38]. Исследование исключительно представительной коллекции предме­тов вооружения, обнаруженного при раскопках этого поселения, привело А.Н. Кирпичникова к выводу о присутствии среди его населения значительного контингента профессиональных воинов [15; 16; 17; 18; 19; 20]. Состоявшие на службе у князя, они не только стояли на защи­те и охране близлежащих земель, но часть воинов могла принимать участие и в дальних по­ходах, и во внешнеполитических акциях, таких, например, как освобождение занятого рыца- рями Дорогичина (1237/1238 гг.), участие Даниила Романовича в борьбе за австрийское на­следство (1253 г.), самостоятельные (до 1259 г.) и вынужденные (по требованию татаро­монгольских ханов) военные походы в Литву, Польшу и Венгрию, не говоря уже о каратель­ных походах на болоховские и другие города, «седящие за Татары».

Наличие в материалах городища огромного количества предметов вооружения профес­сиональных воинов и заметного количества вещей западноевропейского происхождения от­личает Шепетовское городище от всех памятников летописной Болоховской земли, чрезвы­чайно близких ему по многим другим характеристикам материальной культуры. Отдельные предметы профессиональных воинов встречаются и на раскопанных памятниках летописной Болоховской земли, но их количество несопоставимо. Это является, как нам кажется, одним из убедительных аргументов, не позволяющих включать его в разряд основных центров Бо­лоховской земли, как это делают современные исследователи И.С. Винокур, А.И. Журко,

В.П. Мегей и В.И. Якубовский [5, с. 8-10, 63-66 и др.]. В.И. Якубовский, с 1967 г. проводя­щий планомерное археологическое исследование памятников летописной Болоховской зем­ли, даже отводит укрепленному поселению близ Шепетовки роль главного города этого «ав­тономного буферного объединения». Для этого он отодвигает северную границу Болохов­ской земли от междуречья Случи и Хоморы, упоминаемых в летописи в одном контексте с болоховскими событиями [42, стб. 766, 772, 774-775], к верховьям реки Гуски, где располо­жено Шепетовское городище [45; 46, с. 27, рис. 1].

В последнее десятилетие заметно возрос интерес к изучению исторического прошлого Болоховской земли, ознаменованный раскопками новых памятников, введением в научный оборот добытых раскопками материалов [45; 5], проведением тематических конференций [4; 34]. И на этом подъеме появилось новое осмысление границ Болоховской земли, предло­женное И.С. Винокуром и поддержанное некоторыми другими исследователями, которые раздвигают эти границы еще больше: на севере до Дорогобужа и Возвягля, на востоке до Гнилопяти, включив сюда и Райковецкое городище. Западная граница теперь проводится по линии Тихомля, Изяславля и Дорогобужа на Горыни, южная - традиционно, в верховьях южного Буга [5, с. 8-9, рис. 1-3]. Не вдаваясь в полемику по этому вопросу (это тема отдель­ной статьи), укажем лишь, что мы придерживаемся взгляда на границы Болоховской земли, обоснованного в статье К.И. Терещука 1976 года. И, прежде всего, относительно принципи­ально важной в данном случае северной границы, проводимой значительно южнее Шепетов- ского городища, где-то в междуречье Хоморы и Деревички [43, с. 164-175; 36, с. 167-169].

Ставить знак равенства между территорией, подчинившейся в середине XIII в. (1241­1257 гг.) непосредственно монголо-татарам (от Бакоты на Днестре до Возвягля в среднем те­чении р. Случи) и расширением территории собственно Болоховской земли нам представля­ется не вполне корректным. Ведь ни летописи, ни археологические исследования не дают ответа на вопрос, можно ли считать сложившуюся в регионе к середине XIII в. историческую ситуацию результатом направленной политики болоховских князей или названные летопис­ные города в силу различных вынужденных обстоятельств вошли в прямые даннические от­ношения с монголо-татарами. Общим для них решающим обстоятельством, на наш взгляд, была близость к степи, с одной стороны, и удаленность от крупнейших княжеских центров, с другой. О том, что отношения с кочевниками в каждом конкретном случае складывались по- разному, свидетельствуют раскопки городищ, уверенно отождествляемых с летописными болоховскими городами. Часть из них (Городец, Божский, Губин?), судя по количеству чело­веческих жертв и масштабам разорения, все же подверглась тотальному уничтожению, кото­рое современные исследователи связывают, как кажется, не без оснований, не с карательны­ми экспедициями Даниила Романовича, а с набегами Бурундая 1259 г. [45, с. 21; 46, с. 24-34; 5, с. 65-66 и др.]. Карательные походы, которые организовывал Даниил Романович в эти зем- ли всякий раз, когда их покидали монголо-татары, свидетельствует о том, что это «автоном­ное буферное объединение» (если это было объединение) было не столь уж независимым, о чем Даниил настойчиво, последовательно и жестко напоминал, пока хватало сил (до 1258/1259 г.). Он сжигал укрепления и «гребля их раскопа», уводя население в полон. Так в

1258 г. «...воевахуть людье Данилови же и Василкови Болохов, а Львови Побожье и люди Татарские» [42, стб. 837-838]. Данное летописное свидетельство ясно указывает на то, что Болохов (а значит и болоховцы) воспринимаются летописцем отдельно от населения Побо- жья и других городков, «седящих за Татары».

Если наша оценка укрепленного городка близ Шепетовки как военно­административного форпоста галицко-волынских князей в междуречье Случи и Горыни вер­на, то участие его воинов в карательных экспедициях Даниила Романовича, в том числе, и в походе на Возвягль, 1258 г.), должно было быть одной из их главных обязанностей (при ус­ловии, что город избег уничтожения в 1241 году, что пока представляется маловероятным). А это, в свою очередь, ставило город под ответный удар со стороны теперь уже монголо- татар, скорее всего во время военной кампании Бурундая 1259/1260 гг. Военный поход на Возвягль был последним успешным походом Даниила в его борьбе за сохранение под своей властью окраинных земель на востоке Галицко-Волынского княжества. В дальнейшем он уже не мог противостоять натиску монголо-татарских ханов. И на требование Бурундая Да­ниил вынужден был согласиться на участие в военных действиях на территории сначала Литвы, затем Польши [42, стб. 846, 849].

Карательные военные походы Даниила Романовича в пограничные со степью земли в ка­кой-то мере обеспечивали сохранение независимости всей Галицко-Волынской земли от татаро­монгольского властвования. И в этом смысле земли в верхнем течении рек Горыни, Южного Бу­га и Случи действительно были буферными, принимая на себя удары с двух сторон.

Предложенная атрибуция геральдической бляшки заставляет подумать о более осто­рожном подходе к общепринятой дате гибели укрепленного поселения в верховьях реки Гус­ки, связывая его не только с военными набегами Батыя в 1241 году, но, возможно, и Бурун- дая в 1259 г. Принимая новую дату, придется отказываться от предложенной ранее рабочей гипотезы, отождествляющей раскопанное М.К. Каргером городище с летописным Каменцем, который согласно летописным данным был взят Батыем в 1241 году [41, c. 129-138; 42, стб. 786]. В обеих наших гипотезах Шепетовское городище рассматривается в орбите га­лицко-волынских укрепленных поселений. Гипотеза В.И. Якубовского (третья гипотеза) отождествляет его с летописным городом Болоховом, тем самым, противопоставляя его, га- лицко-волынским крепостям, но при этом тоже связывает его гибель с походами Бурундая

1259 года. Сегодня все три гипотезы имеют свои сильные и слабые стороны, и ни одна из них, к сожалению, пока не может быть названа достаточно аргументированным научным по­ложением.

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

1. Атлас к трудам III Археологического съезда. - К., 1878.

2. Банк А.В., Залесская В.Н. Кацея XII века из Изяславля // У истоков русской культуры XII-XVII века. - СПб., 1995. - С. 80-87.

3. Беляева С.А. Южнорусские земли во второй половине XIII - XIV в. - К., 1982.

4. Болохівщина: земля i люди: Матеріали Всеукраїнської наукової конференції «Велика Во­линь». - Т. 20. - Хмельницький-Стара Синява-Любар, 2000.

5. Винокур І.С., Журко О.І., Мегей В.П., Якубовський В.І. Літописний Губин XII-ХІІІ ст. Болохівська земля. - Вип. I: За матеріалами археологічних досліджень 1997-2003 років. До 800-річчя Губина. - Київ-Кам'янець-Подільський-Хмельницький-Старокостянтинів, 2004.

6. Вознесенская Г.А. Технология производства ножей в древнерусском Изяславле // Про­блеми історії та археології давнього населення Українськой РСР: Тези доповідей XX республ. конф. - Одеса, жовтень 1989 р. - К., 1989. - С. 42-43.

7. Вознесенская Г.А. Технология производства древнерусских ножей в первой половине XIII в. // Проблемы археологии Южной Руси. - К., 1990. - С. 83-91.

8. Вознесенська Г.О. Технологія виробництва ножиць у давньоруському Ізяславлі. / Старо­давнє виробництво на території України. - К., 1992. - С. 88-94.

9. Дашкевич Н.П. Болоховская земля и ее значение в русской истории // Труды III Археоло­гического съезда. - Том II. - К., 1878. - С. 69-129.

10. Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орды в XIII-XIV вв. - М., 1985.

11. Заборов М.А. Крестоносцы на Востоке. - М., 1980.

12. Каргер М.К. Фотоматериалы к отчету о раскопках на городище у с. Городище Шепетов- ского р-на Хмельницкой обл. 1957-1964 гг. - Научный архив ИИМК РАН.

13. Каргер М.К. Древнерусский город Изяславль в свете археологических исследований 1957-1961 гг. // Тезисы докладов на заседаниях, посвященных итогам полевых исследо­ваний 1961 г. - М., 1962. - С. 59.

14. Каргер М.К. Древнерусский город Изяславль в свете археологических исследований 1957-1964 гг.: Тезисы докладов советской делегации на международном конгрессе сла­вянской археологии. - М., 1965. - С. 39-41.

15. Кирпичников А.Н. Древнерусское оружие. - Вып. 1: Мечи и сабли XII-XIII вв. / Археоло­гия СССР. - САИ. - Е1-36. - М., 1966.

16. Кирпичников А.Н. Крюк для натягивания самострела (1200-1240 гг.) // КСИА. - 1971. - Вып. 125. - С. 100-102.

17. Кирпичников А.Н. Снаряжение всадника и верхового коня на Руси IX-XIII вв. / Археоло­гия СССР. - САИ. - Е1-36. - М., 1973.

18. Кирпичников А.Н. О времени появления шпоры со звездочкой на территории Древней Руси // Kwartalnik historii kultury materialnej. - 1973. - Rok 21. - № 2. - С. 299-304.

19. Кирпичников А.Н. Мечи из раскопок древнего Изяславля // КСИА. - 1975. - Вып. 144. -

С. 30-54.

20. Кирпичников А.Н. Военное дело на Руси в XIII-XIV вв. - Л., 1976.

21. Колчин Б.А. Железообрабатывающее ремесло Новгорода Великого // МИА. - 1959. - № 65.

22. Колчин Б.А. Хронология новгородских древностей // Новгородский сборник. - М., 1982. - С. 156-177.

23. Котляр Н.Ф. Крестоносцы на Волыни // Восточная Европа в древности и средневековье. Древняя Русь в системе этнополитических и культурных связей. Чтения памяти В.Т. Пашуто:Тезисы докладов. - М., 1994. - С. 53-55.

24. Лазаренко И. Средновековна хералдична апликация от Варна // Оръжие и снаряжение през късната античност и средновековието IV-XV в.: Международна конференция / Acta Musei Varnaensis. - T. I. - Варна, 2000. - С. 161-170.

25. Марков Н. Един нов медальон с изображение на лъв от Търновско // Археология. - Со­фия, 1995. - Год 37. - Кн. 1. - С. 41-45.

26. Матузова В.И. Грамота вице-магистра Тевтонского ордена в Пруссии Бурхарда фон Хорнхаузена Галицкому князю Даниилу и Мазовецкому князю Земовиту (1254 г.) // Вос­точная Европа в древности и средневековье: Международная договорная практика Древ­ней Руси / IX Чтения памяти В.Т. Пашуто: Материалы к конференции. - М., 1997. - С. 33-35.

27. Миролюбов М.А. Древнерусский город Изяславль. Каталог выставки. - Л., 1983.

28. Миролюбов М.А. Кузнечные изделия древнего Изяславля из собрания Государственного Эрмитажа // У истоков русской культуры XII-XVII века. - СПб., 1995. - С. 33-40.

29. Миролюбов М.А. Памятники письменности и религиозного культа из раскопок древнего Изяславля // Труды ГЭ. - Вып. 5. - СПб., 2004. - С. 5-24.

30. Моргунов Ю.Ю. Фортификация Южной Руси X-XIIIbb.: Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук. - М., 2007.

31. Никитин А.В. Русское кузнечное ремесло XVI-XVII вв. // Археология СССР. - САИ. - Е1-34. - М., 1971.

32. Овсянников О.В., Пескова А.А. Замки и ключи из раскопок Изяславля // КСИА. - 1982. - Вып. 171. - С. 93-99.

33. Овчаров Н. Рицарски хералдически украси от XIII-XV в. // Археология. - София, 2000. - Кн. 1-2. - С. 60-65.

34. Острогіана в Україні i Європі. - Старокостянтинів, 2001.

35. Пескова А.А. Древний Изяславль // КСИА. - 1981. - Вып. 164. - С. 66-73.

36. Пескова А.А. Древнерусский город Изяславль XII-XIII вв. (по материалам городища у с. Городище близ Шепетовки): Диссертация на соискание ученой степени кандидата ис­торических наук. - Л., 1988.

37. Пескова А.А. Древнерусский город Изяславль XII-XIII вв. (по материалам городища у с. Городище близ Шепетовки): Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. - Л., 1988.

38. Пескова А.А. Древнерусский Изяславль в истории юго-западной Руси (по материалам го­родища у с. Городище близ Шепетовки) // Историко-археологический семинар «Чернигов и его округа в IX-XIII вв.». - Чернигов, 1988. - С. 32-34.

39. Пескова А.А. Археологические свидетельства связей Южной Руси с католическим миром (на примере одного памятника) // Восточная Европа в древности и средневековье. Древ­няя Русь в системе этнополитических и культурных связей. Чтения памяти В.Т. Пашуто: Тезисы докладов. - М., 1994. - С. 64-66.

40. Пескова А.А. Паломнические реликвии Святой земли в древнерусском городе // Пилиг­римы. Сб. ГЭ к XX конгрессу византинистов (Париж, 2001 г.). - СПб., 2001. - С. 113-126.

41. Пескова А. А., Белецкий С.В. Древнерусские печати Шепетовского городища и поиски его летописного имени // Памятники старины. Концепции. Открытия. Версии. Памяти В.Д. Белецкого (1919-1997). - Том II. - СПб.-Псков, 1997. - С. 129-138.

42. ПСРЛ. - Т. II: Ипатьевская летопись. - М., 1962. - 938 с.

43. Терещук К.Г До питання про локалізацію Болохівської землі. / Дослідження з слов'яно- руської археології. - К., 1976. - С. 164-175.

44. Успенский Ф.И. История крестовых походов. - СПб., 1900.

45. Якубовский В.И. Древнерусские памятники XII-XIII вв.: Автореферат диссертации на со­искание ученой степени кандидата исторических наук. - К., 1984.

46. Якубовський В.І. Скарби Болохівської землі. - Кам'янець-Подільський, 2003.

47. Bernward von Hildesheim und das Zeitalter des Ottonen. Katalog der Ausstellung Hildesheim 1993. - Band I. - Hildesheim, Mainz am Rhein, 1993.

48. Bron Sredniowieczna z ziempolskich. - Lodz, 1978.

49. Humphery-Smith C.R., Heenan M.G. The Royal Heraldry of England. Part Four // The Coat of Arms. - 1962. - № 49. - P. 19-21.

50. Londa J., Mac Lagan M. Lines of Succession. - London, 1981.

51. Mills N. Medieval Artefacts. Catalogue and price guide. - Witham, 2003.

52. Nadolski A. Jeszcze raz o Szczerbcu // Materialy museum wnetrz zabytkowych w Pszczynie. - T. VII. - Pszczyna, 1992. - С. 219-225.

53. The Medieval Horse and Its Equipment. c. 1150 - c. 1450. Medieval finds from excavation in London: 5. Ed. by John Clark. - London, 2004.

In the article is published heraldic item from M. Karger 's excavation on hillfort at with. Gorodische near Shepetovka.