Вызревание предпосылок осознания единства первобытного человеческого коллектива

Возникновение половых производственных табу было крупнейшим сдвигом в процессе обуздания зоологическою индивидуализма, в процессе становления человеческого об­щества По мере того, как возникали и развивались половые производственные, а вслед за ними пищевые и иные габу.

Сделав необходимым осознание единства первобытною стада его членами, развитие производственной деятельности сделало его и возможным В процессе практической дея­тельности члены первобытного человеческого стада все в большей и большей степени убеждались в том, что все они, вместе взятые, составляют единое целое, что судьба каждого из них неразрывно связана с судьбой всех остальных членов стада, с судьбой коллектива в целом

Однако ставшее в результате развития производствен­ной деятельности и необходимым, и возможным осознание единства первобытного стада формирующимися людьми не могло быть ни прямым, ни адекватным Невозможно пред­ставить, чтобы пралюди смогли понять, что в коллектив их связывает производство, что их коллектив в своей основе является экономическим, производственным Реально суще- 413

ствующее экономическое в своей основе единство всех чле­нов первобытного стада могло отразиться в головах форми­рующихся людей лишь в непрямой (опосредствованной) и неадекватной (иллюзорной) форме. В то же время осознание общности, существующей между членами первобытного коллектива, не могло носить абстрактной, отвлеченной фор­мы. Первая форма осознания единства человеческого кол­лектива, таким образом, должна была одновременно носить наглядный, опосредствованный и иллюзорный характер.

Охота, как уже указывалось, и неоднократно, играла ог­ромную роль в жизни формирующихся людей. Необходи­мым условием успешного развития охотничьей деятельности была выработка приемов, которые могли бы обеспечить удачный исход охоты. Вполне понятно, что такие приемы должны были вырабатываться в зависимости от специфики животных, на которых шла охота. Выработка их требовала знания особенностей поведения животных данного вида, их повадок и привычек. Чем глубже знали охотники все осо­бенности животных данного вида, тем совершеннее были приемы охоты и тем успешнее был ее результат.

В процессе своей практической деятельности пралюди все в большей степени осознавали, с одной стороны, то об­щее, что было присуще всем животным, принадлежащим к одному виду, с другой стороны, различие между отдельными видами животных. Результаты этой обобщающей познава­тельной деятельности закреплялись в языке. На определен­ном этапе развития практической деятельности людей зако­номерно возникли названия как для важнейших видов жи­вотных, являвшихся объектами этой деятельности, так и для других классов предметов. „Как и всякое животное, — писал К.Маркс (Соч., т.19, с.377 — 378), характеризуя первые эта­пы развития практической и познавательной деятельности людей, — они [люди.— Ю. С’.] начинают с того, чтобы есть, пить и т.д„ т.е. не „стоять" в каком-нибудь отношении, а 414

активно действовать, овладевать при помощи действия из­вестными предметами внешнего мира и таким образом удов­летворять свои потребности. (Начинают они, таким образом, с производства). Благодаря повторению этого процесса спо­собность этих предметов „удовлетворять потребности“ лю­дей запечатлевается в их мозгу, люди и звери научаются и „теоретически" отличать внешние предметы, служащие удовлетворению их потребностей, от всех других предметов.

Итак: люди фактически начали с того, что присваивали себе предметы внешнего мира как средства для удовлетво­рения своих собственных потребностей и т.д. и т.д.; позднее они приходят к тому, что и словесно обозначают их как сред­ства удовлетворения своих потребностей, — каковыми они уже служат для них в практическом опыте..."

Выше уже отмечалось, что роль охоты в жизни пралю- дей начала быстро возрастать с конца шелля и что с перехо­дом от раннего ашеля к позднему она стала главным источ­ником их существования. Указывалось также, что переход от раннего ашеля к позднему был переломом не только в разви­тии каменной индустрии, но и в формировании физического типа человека. Превращение протантропов в палеоантропов являлось крупным сдвигом в процессе формирования чело­века как производительной силы и как общественного суще- 415

ства, в процессе формирования морфологической организа­ции человека, человеческого мышления и языка.

В.В.Бунак (19516, с.44 — 50; 1951 в, с. 274 — 283), отно­сящий появление начальных, зачаточных понятий к до- шелльской эпохе, а более или менее оформленных общих понятий об основных видах деятельности как собиратель­ской, так и охотничьей — к шеллю — ашелю, связывает с переходом к палеоантропам возникновение довольно боль­шого числа дифференцированных понятий, в том числе и о явлениях внешнего мира, непосредственно не доступных для практического воздействия на них человека.

С возникновением видового названия чувственными, наглядными для человека стали не только индивидуальные особенности каждого животного, принадлежащего к данно­му виду, но и то общее, что всем им было присуще. Приме­няя к каждому животному, принадлежащему к данному ви­ду, одно и то же слово, человек признавал тем самым всех животных данного вида тождественными друг другу. С воз­никновением видового названия все животные данного вида, продолжая оставаться для человека отдельными конкретны­ми объектами, имеющими свои индивидуальные особенно­сти, в то же время наглядно выступили перед ним как что-то единое, как общность. Общность между всеми животными одного вида, в существовании которой убеждал человека весь ход его практической деятельности, была для него на­глядно, чувственно воплощена в слове, обозначающем всех без исключения животных, принадлежащих к данному виду.

Развитие охотничьей деятельности привело не только к сознанию того, что все без исключения животные, принад­лежащие к одному виду, несмотря на все существующие 416

между ними различия, имеют между собой общее, являются в определенном отношении тождественными друг другу, но и к возникновению убеждения в отсутствии резкой грани между людьми и животными, к возникновению веры в обо- ротничество.

Характеризуя приемы охоты формирующихся людей, П.П.Ефименко (1953) писал: „Нелегко представить себе приемы овладения такими крупными животными, как ма­монт, носорог, лошадь, бык, приемы, столь успешно практи­ковавшиеся мустьерскими охотниками.

Вряд ли, на наш взгляд, можно сомневаться в том, чго среди разнообразных уловок, к которым прибегали пралюди, важную роль играла охотничья маскировка, включавшая в себя два основных момента: ряжение охотников под зверя (собственно маскировка) и имитирование охотниками дви­жений и повадок животного. Известно, что охотничья мас­кировка имела в прошлом, а отчасти в настоящем, очень ши­рокое распространение среди племен и народов Азии, Афри­ки, Австралии, Северной и Южной Америки и отличалась высоким искусством¹. Прекрасным примером в этом отно­шении могут послужить бушмены. „Бушмены, — пишет В.Элленбергер (1956, с. 144— 145), — переряживались в тех

'Хорошая сводка материалов по этому вопросу имеется в работе А Д Авдеева ..Происхождение театра"(1959. с 41 — 51).

417

животных, на которых они собирались охотиться. Охотник натягивал на голову своего рода капор из шкуры, снятой, например, с головы газели, вместе с рогами и ушами. Затем он, скрываясь в высокой траве, подползал медленно и осто­рожно к животному на расстояние выстрела, натягивал лук, выпускал отравленную стрелу и наверняка убивал животное. Но в иных случаях такое частичное переодевание считалось недостаточным из-за инстинктивной настороженности неко­торых животных.

Будучи весьма эффективной охотничьей уловкой, мас­кировка под животное и имитирование его движений воз­никли очень давно. Корни охотничьей маскировки уходят в глубочайшее прошлое. О ее существовании в верхнем па­леолите свидетельствуют относящиеся к этому периоду изо­бражения на стенах пещер человеческих фигур в звериных масках и шкурах (Богаевский, 1933, 1934; Равдоникас, 1937, с. 18 — 25; 1939, I, с.223; Гущин, 1937, с.94 — 96; Ефименко, 1953, с.520 — 523; Авдеев, 1959, с.42 — 44 и др.).

Прямыми данными о существовании охотничьей маски­ровки в предшествующую верхнему палеолиту эпоху мы не располагаем. Однако допустить ее существование в этот пе­риод заставляет высокий уровень развития охотничьей дея­тельности палеоантропов и огромная роль охоты в их жизни. Вся обстановка жизни пралюдей неизбежно должна была породить маскировку как прием охоты. Охота доставляла палеоантропам не только пищу, но и материал для одежды (Равдоникас, 1939, 1, с. 180; Ефименко, 1953, с.241; Абрамо­ва, 1960, с. 149; С.Семенов, 1964, с. 177). Ношение одежды из звериных шкур могло способствовать в определенных слу­чаях успеху охоты, помогая охотникам приблизиться к жи- 418

вотным. В результате из простого ношения шкуры посте­пенно развились различного рода способы намеренного ря­жения охотников под зверей, Однако ряжение само по себе во многих случаях не могло обеспечить требуемой практи­кой степени сходства с животными. Практической необхо­димостью являлось дополнение ряжения подражанием дви­жениям животного, под которого рядился охотник.

Имитирование движений животного получило тем большее развитие, что оно было не только одним из момен­тов охотничьей маскировки, но важным средством приобре­тения, передачи и накопления охотничьего опыта. Подражая движениям животного, охотник лучше усваивал детали по­ведения животного. Имитирование поведения животного было важнейшим средством передачи знаний об особенно­стях поведения зверей от одного поколения охотников к другому (Н.Токин, 1928, с.34). Особенно велика была роль имитирования как средства приобретения и передачи опыта у пралюдей, не обладавших еще сформировавшимися мыш­лением и языком.

Так как обмен охотничьим опытом и передача опыта новому поколению имели огромное значение в жизни пер­вобытных охотников, то имитирование движений животных как средства передачи опыта постепенно выделилось в осо­бый вид деятельности. Возникли своеобразные пляски, со­стоявшие в имитировании движений зверей, Подобно тому, как ряжение охотников под животных в процессе охоты до­полнялось имитированием их движений, имитирование дви­жений животных во время плясок дополнялось ряжением танцоров под животных. Пляски, представлявшие подража­ние движениям животных, совершались в звериных шкурах, а затем в масках, изображавших животных.

Маскируясь под животное, охотник практически упо­доблялся зверю, практически становился тождественным зверю. Сбрасывая шкуру животного и переставая имитиро­вать его движения, охотник снова становился самим собой. Постепенно повторяющееся повседневное перевоплощение охотника в животное путем одевания шкуры зверя и подра­жания его движениям, а затем возвращение к своему преж­нему образу путем сбрасывания шкуры и прекращения ими- 419

тирования его действий неизбежно в условиях, когда чело­век не выделил себя еще из природы, должно было породить веру в оборотничество, убеждение в том, что между челове­ком и животным нет принципиальной разницы, что живот­ное есть тот же человек, но одетый в звериную шкуру, что не только люди, облачившись в звериную шкуру, могут стать животными, но животные, сбросив свою шкуру, могут стать настоящими, подлинными людьми.

„...Постоянно наблюдая, — пишет В.И.Авдеев (1959, с. 70), — как в процессе охоты и в особенности во время ис­полнения охотничьей пляски и охотник сам, и его товарищи легко и быстро превращаются в животное, надевая шкуру, и, наоборот, снова становятся людьми, снимая шкуру, охотник приходит к убеждению, что этим путем он может якобы дей­ствительно стать животным. В этом охотник тем более убе­ждается потому, что во время охоты, на практике, в этом преображенном виде ему удается обманывать самых осто­рожных животных, действительно иногда принимающих его, охотника, за подобное себе существо. А если он, охот­ник, может „превращаться¹¹ в животное, то почему бы и жи­вотному, из мира которых, как мы помним, человек еще себя не выделяет, не превращаться иногда в человека. Каким об­разом? Да тем же самым, что и человек, т.е. снимая и наде­вая шкуру. Гем более, что некоторые животные даже внешне (наблюдал охотник) походят на человека. На мир животных переносятся представления, выработавшиеся в результате наблюдения трудовой практики¹¹.

Прямыми данными, свидетельствующими о том, что ве­ра в оборотничество возникла в эпоху первобытного стада, мы не располагаем. Но косвенные данные, говорящие в пользу этого предположения, имеются. О глубочайшей ар­хаичности веры в оборотничество свидетельствует ее край­няя живучесть и универсальная распространенность. Нет на земном шаре ни одного племени, ни одного народа, у кото­рого не была бы обнаружена в прошлом или даже настоящем вера в оборотничество или пережитки ее.

Существование веры в оборотничество и неотделимого от нее убеждения в отсутствии принципиальной грани меж­ду людьми и животными зафиксировано у всех племен и на- 420

родностей, стоящих на стадии доклассового общества. „Что прежде всего поражает в современной психологии прими­тивного человека по отношению к животному миру, — пи­сал Л.Я.Штернберг (1936), — это — то, что он не видит ни­какой пропасти между собой и этим миром. Между собой и животными он проводит знак равенства: он переносит на этот мир свою собственную психологию и создает его, так сказать, по образу и подобию своему: он ни одного животно­го не считает ниже себя ни в умственном, ни в психическом отношении. Животное отличается от него только по своему внешнему виду, но по психике и образу жизни оно вполне с ним сходно... Мало того, примитивный человек представляет себе, что наружный вид животных — это только внешняя оболочка, под ней скрывается подлинный человек" (с.392 — 393; см.также: 19336, с.52). Подобного рода высказывания мы находим у большого числа исследователей (см., напр.: Зеленин, 1929, с. 10 — 20; Штейнен, 1930, с. 140 — 142; „Ре­лигиозные верования народов СССР", 1931, 1, с.113; Бого­раз-Тан, 1939, II, с.3 — 6; Попов, 1958, с.81 —82; Арсеньев, 1960, с.33, 36; Сгооке, 1896, II, p.20I; Spencer, 1959, р.264 и ДР·)·

В процессе исторического развития вера в реальное, мо­гущее произойти в любое время, не исключая и настоящего, превращение человека в животное и обратно постепенно ис­чезала, становясь достоянием легенд, в которых рассказыва­лось о времени, когда такие превращения имели место, а за­тем и сказок Мотив превращения людей в животных и об­ратно — один из самых распространенных в мировом фольк­лоре. Он имеет место и в европейском фольклоре, в частно­сти, в устном народном творчестве русского, украинского, белорусского, болгарского, словацкого, чешского, немецко­го, норвежского, английского, шотландского, ирландского, французского, итальянского, румынского, венгерского и многих других народов (Афанасьев, 1869, 111, с.538, 544 — 547; Афанасьев, 1957, II, с.149, 329 — 336; „Болгарские на­родные сказки", 1951, с.32 — 34, 82 — 84.; „Румынские на­родные песни и легенды", 1953, с.131; Гримм, 1954, с.210; „Словацкие сказки", 1955, с.5; „Чешские народные сказки", 1956, с.60, 200— 201; „Украинские народные сказки", 1956, 421

с. 167 — 169; „Венгерские народные сказки“, 1958, с.79—■ 80, 96— 100; „Серебряная волынка", 1959, с.30, 36; „Фран­цузские народные сказки", 1959, с.226; „Итальянские сказ­ки", 1959, с.38; „Английские народные сказки", 1960, с. 143; „Ирландские сказки и легенды", 1960, с. 104 — 105 и др.).

Однако даже у народов Европы, достигших сравнитель­но высокой ступени культурного развития, следы уходящего своими корнями в глубочайшую древность убеждения в от­сутствии принципиальной разницы между человеком и жи­вотными и в возможность превращения человека в животное и обратно вплоть до сравнительно недавнего времени сохра­нялись не только в фольклоре. Не в столь уж отдаленном прошлом у русских, украинцев, белорусов, поляков, чехов, словаков, болгар, хорватов, словенцев, сербов, литовцев, немцев, шведов, норвежцев, датчан, англичан, шотландцев, ирландцев, французов, итальянцев, испанцев, португальцев, греков было зафиксировано существование веры в оборот­ней (Афанасьев, 1869, 111, с.525 — 557; Ляцкий, 1890; Балов, 190), с. 1)6; С.Максимов, 1903, с. 105— 108; Клингер, 1907, с.224 —270, Богатырев, 19)6, с. 60; Кагаров, 1918, с.22; Штернберг, 1936, с.407; Токарев, 1957а, с.43 — 47; Stewart, 1823, р. 190 —204; Hazlitt, 1870, II, р.331— 332; Bloom, 1929, р.95 — 97; Runeberg, 1947, р.111, 104—105). О том, насколько прочной и распространенной была эта вера, гово­рят хотя бы такие факты, что во Франции в 1573 г. был издан закон об истреблении оборотней (Штернберг, 1936, с.407), а в России еще в 1714 г. была приговорена к смерти женщина, которой было вменено в вину, что она превращалась в соро­ку и дым (Татищев, 1 768, I, ч. 1, с. 110 — 1)1).

Этнографический и фольклорный материал говорит не только о глубочайшей архаичности веры в оборотничество¹, но и о ее генетической связи с охотничьей маскировкой, с ряжением под животное и с плясками, состоящими в имита-

'1 лубочайшую архаичность этой веры отмечали все ученые, занимав­шиеся се изучением „Вера в превращение и оборотничество,—писал Λ Н Афанасьев (1869. 111, с.525) — принадлежит глубочайшей древности". В.Г Богораз-Тан (1926, с 67 — 68) относил се возникновение к .древней­шей Ηχο ι ничьей шохс", А.Ф Лосев (1957, с 12— 13) — к самому началь­ному периоду истории человечества.

422

ции движений животного. Как в верованиях, так и в фольк­лоре превращение людей в животных (птиц) и животных (птиц) в людей происходит путем одевания звериной шкуры (птичьей шкурки) в первом случае и ее сбрасывания во вто­ром. „Животные, — писал В.Г.Богораз-Тан (1939, с.З), ха­рактеризуя верования чукчей, — согласно этому представ­лению суть человеческие существа в оболочке из шкуры, которую они могли скинуть по своей воле. Человек, наобо­рот, может по своей воле превратиться в животное или не­одушевленный предмет, надев на себя шкуру или покрыв­шись оболочкой, напоминающей внешний вид предмета. Затем, сбросив надетую маску, он становится прежним чело- веком“.

Очень ярко выступает связь между верой в оборотпиче- ство и охотничьей маскировкой в верованиях эскимосов Бе­рингова пролива. По сообщению Э.Нельсона, у них сущест­вовало верование, что в былые времена все живошые обла­дали способностью превращаться по своему желанию. Когда они хотели принять человеческий облик, им оставалось только отбросить назад морду или клюв, чтобы тотчас же принять человеческий образ. Звериная морда оставалась в таком случае в качестве капюшона на макушке..., а для того, чтобы снова стать животным, надо было только надвинуть его“ (Nelson, 1899, р.425). Комментируя это высказывание, А.Д.Авдеев (1959, с.70) указывает, что именно таким обра­зом поступал эскимосский танцор, когда, отдыхая в переры­ве между плясками, он сдвигал маску на макушку и таким образом превращался опять в человека.

Согласно верованиям европейских народов, превраще­ние людей в животных и обратно также происходило путем одевания и сбрасывания звериной шкуры (Афанасьев, 1869, III, с.531— 556; С.Максимов, 1903, с.105 —108; Кагаров, 1918, с.22 — 23; Runeberg, 1947, р.111). Подобным же обра­зом происходило превращение героев и героинь в фольклоре всех пародов мира, в том числе и в европейском. „Сила околдовывания и заклятия превращает сказочных героев различными зверями (волком, медведем, рысью, конем, со­бакой, козлом и бараном), чудовищными змеями и гадами (жабой, лягушкой и пр.) и во всех этих метаморфозах глав- 423

ное значение принадлежит шкуре животного¹¹, — писал А.Н.Афанасьев (1869, III, с.544).

Огромное количество примеров, говорящих о существо­вании веры в превращение людей в животных и обратно пу­тем одевания и сбрасывания звериной шкуры или ее пере­житков у самых разнообразных племен и народов, имеется в работах А.Н.Афанасьева (1 869, 111, с.526 — 555); В.Г.Богора- за-Тана (1900, с,176— 177; 1939, 11, с.З — 8), Е.Г.Кагарова (1918, с.22 — 23), А.М.Золотарева (1934, с.44 — 45), Л.Я.Штернберга (19336, 1936, с.390 — 403), Л.Леви-Брюля (1937, c.470cπ.), А.Рунеберга (Ruπeberg, 1947, р.Ш), А.Д.Ав­деева (1959, с.63 — 70), Ю.П.Аверкиевой (1959, с.259—■ 26); 196), с.24, 66, 72) и др. Не приводя всех этих примеров, ограничимся в заключение лишь выдержкой из работы А.Н.Афанасьева „Поэтические воззрения славян на приро­ду¹¹. „Язык и предания, — указывал он, — ярко засвидетель­ствовали тождество понятий превращения и переодевания. Слова „оборотиться¹¹, „обернуться¹¹ (обворотиться, обвер­нуться) означают собственно: окутаться, покрыть себя платьем, а „превратиться¹¹ — переодеться, изменить свою одежду (свой внешний вид), надеть ее навыворот¹¹(1869, 111, с.526).

Встречающаяся у отсталых народов вера в то, что все животные отличаются от людей лишь „одеждой¹¹, не может считаться исходной. Она возникла лишь в результате рас­пространения на всех животных верований, первоначально касавшихся лишь животных некоторых видов, именно тех, в которых человеку приходилось практически перевоплощать­ся в процессе своей охотничьей деятельности. Данные этно­графии говорят, что у тех народов, у которых вера в оборот- ничество носила универсальный характер, на первый план обычно выступает небольшое число видов животных, а чаще всего один вид. Даже у европейских народов, у которых со­хранились лишь следы ранее бытовавшего убеждения в от­сутствии принципиальной грани между людьми и животны­ми, вера в оборотней была связана с определенными видами животных, главным образом с волками, реже с медведями и другими зверями (Афанасьев, 1869, 111, с.527 сл; Клингер, 1907, с.244 — 270; Токарев, 1957а, с.44 — 45 и др.). Перво- 424

начально же вера во взаимопревращение людей в животных была связана прежде всего лишь с одним видом животных, именно тем, который являлся главным объектом охотничьей деятельности первобытных людей.

Опыт, без которого не могла быть успешной охота, мог быть приобретен лишь в процессе практической деятельно­сти многих поколений первобытных охотников. Первобыт­ный коллектив, как мы знаем, был невелик. Если бы пралю- ди занимались охотой в равной мере на несколько видов жи­вотных, то накопление опыта шло бы крайне медленно. Бы­строе накопление опыта и возрастание продуктивности охо­ты моглр происходить лишь при условии определенной спе­циализации охотничьей деятельности первобытных стад. Вполне понятно, что о полной специализации не может быть и речи. Первобытное стадо не могло отказываться и не отка­зывалось от охоты ни на один вид животного, но главным объектом его охотничьих устремлений становился один оп­ределенный вид. Этот вид был главным объектом охоты, все остальные побочными

Подобного рода специализация возникла сіихийно Первоначально пралюди в одинаковой степени охотились на всех животных, которые только могли стать их добычей. Но на разные виды животных в силу целого ряда причин (мно­гочисленность или малочисленность в данной местности представителей того или иного вида, величина коллектива охотников, наличие или отсутствие у охотников опыта и т.д.) охота шла не одинаково успешно. Вполне понятно, что люди предпочитали охотиться на тех животных, охота на которых была более продуктивной. Предпочтение одного вида животных всем остальным вело к более успешному на­коплению опыта и соответственно к возрастанию продук­тивности охоты. Специализация охотничьей деятельности первобытных стад не могла не возникнуть, и она необходи­мо на определенном этапе возникла.

Об этом свидетельствует преобладание среди обнару­женных в ашельских и мустьерских стоянках костных остат­ков животных, ставших добычей формирующихся людей, костей животных, принадлежащих к одному виду. Преобла­

дание это в разных стоянках выражено в различной степени, но в подавляющем большинстве случаев оно имеет место.

Главным объектом охоты обитателей Бурбаха был гип­попотам, Торральбы — древний слон (Замятнин, 1960, с.95), Чжоукоудяня—-олень, которому принадлежит 70% всех найденных костных остатков (Movius, 1944, р.68). В гроте Аман-Кутан преобладают остатки барана (Бибикова, 1958, с.230 — 231), в нижнем горизонте Ля Ферасси и среднем слое Ле Мустье — быка (Бонч-Осмоловский, 1940, с. 152; Ефименко, 1953, с.184), в верхнем слое Ля Микок и стоянке Кэвр—-лошади (Обермайер, 1913, с. 143; Ефименко, 1953, с. 181), в стоянке Мон-Доль и Молодова V — мамонта (Ефи­менко, 1953, с.230; Черныш, 1951, с.77, 83), в Ля Шапелль — северного оленя (22 особи из 37, кости которых обнаруже­ны) (Люке, 1930, с.28; Замятнин, 1961а, с.37), в Волгоград­ской стоянке — зубра (Верещагин, Колбутов, 1957, с.84 — 88), в Аджи-Кобе — остатки сайги (Громов, 1948, с.232 — 233). В Ахштырской пещере из 3006 найденных костных ос­татков 2947 принадлежали медведю (Замятнин, 1961 а, с.111

— 112), в Темной пещере кости медведя составляли 75 % всех обнаруженных костных остатков (Борисковский, 1957а, с.120), в Ильинке —медведи составляли 374 особи из общего числа в 464 (Підоплічко, 1949, с.324), в Кударо 1 из 942 костных остатков медведю принадлежало 820 (Любин, I960, с.27). Преобладание костей медведя обнаружено в На- валишинской, Ацинской, Хостинской, Воронцовской пеще­рах, а также в пещерах Вильдкирхли, Кумметслох, Гайлен- рейт, Петерсхеле, Вильденманнлислох, Котеншер, Драхен- лох, Картштейн, Ирпфельдхеле, Зиргенштейн, Шипка, Иг- рит, Цикловина, Покала (Ефименко, 1953, с.233 — 237; За­мятнин, 1961а, с. 102).

В гроте Тешик-Таш из 907 костных остатков (73 особи) 761 (38 особей) принадлежало горному козлу (Громова, 1949, с.88), в пещере Староселье из 59945 костных остатков (379 особей) 58909 (287 особей) принадлежало дикому ослу (Формозов, 1958а, с.53), в Ильской 60% костных остатков принадлежало зубрам (Замятнин, 1934, с.210). В Схул пре­обладали остатки дикого быка (Garrod and Bate, 1937, р. 148

— 149, 218; Me Cown and Keith, 1939, р.П).

Преобладание одного вида животных отмечено также во многих стоянках верхнего палеолита (Ефименко, 1953, с.448— 450, 490, 497; Формозов, 1958а, с.55 сл.; Замятнин, I960, с.97 — 98).

Известная специализация охотничьей деятельности пер­вобытных человеческих стад не осталась не замеченной ис­следователями. „Особый интерес для понимания хозяйст­венной жизни мустьерского человека, — писал А.П,Оклад­ников („Всемирная история", 1955, I, с.43),— представляет тот факт, что в ряде случаев наблюдается как бы определен­ная специализация древних охотников; они охотятся пре­имущественно на тех или иных животных". Сходные выска­зывания имеются у П.П.Ефименко (1953, с.346) и А.А.Формозова (1958а, с.55).

2.