Возникновение и структура орудийной деятельности

Ясное понимание того, что представляет собой орудийная деятельность, совершенно необходимо для проведения точной гра­ницы между тем, что мы называем поведением животных, и сово­купностью тех действий, которые обозначаются как трудовые опе­рации и подлинно общественное поведение ближайших пред­шественников человека.

Речь идет о гипотезе дочеловеческого, животного, инстинктив­ного, или рефлекторного, труда, предложенной и широко исполь­зуемой такими несходными по своим взглядам на первые этапы социогенеза исследователями, как Б. Ф. Поршнев и Ю. И. Семенов. Первый много сделал и представил на суд научной обществен­ности остроумную аргументацию, чтобы биологизировать ранние этапы человеческой эволюции, продемонстрировать не то чтобы отсутствие ощутимой границы между животными и ранними людь­ми, а полное их тождество, появление человеческой сущности только с человеком современного вида — человеком разумным.

взгляды, они трактуют это явление по-разному, но для нас важно то, что их сближает,— вера в реальное существование самого феномена животного труда и попытки доказать его существование. Неандерталец, или палеоантроп,— животное, так полагает Б. Ф. Поршнев и поэтому доводит историю животного труда, труда в инстинктивной форме, до появления человека современ­ного вида, не видя никакой разницы в этом отношении между деятельностью пчелы и неандертальца, наоборот, уверенно, упор­но, демонстративно постулируя отсутствие такой разницы. Ю. И. Семенов, как и многие другие исследователи, резко вос­стает против подобных умозаключений, для него демаркационная линия между животными и людьми проходит, отрезая питекантро­пов и синантропов, то есть древних архантропов, от животного мира, рефлекторный труд переносится на предшествующую им стадию, но подход к проблеме от этого принципиально не меняет­ся: речь идет все о той же границе между настоящим, подлин­но человеческим и дочеловеческим, животным трудом, разногла­сия лишь в том, по какому хронологическому рубежу провести эту границу.

В чем теоретический смысл гипотезы инстинктивного труда, каково место такой формы труда в понимании эволюционной динамики человечества? К сожалению, при современном пере­производстве информации и краткости изложения результатов любой научной работы исследователи очень редко приподнимают завесу над психологическими мотивами, руководившими ими при выборе направления исследований или той или иной научной гипо­тезы. Я думаю, что основное в интересующем нас случае лежит в целенаправленном поиске промежуточных форм между низшими формами жизнедеятельности животных и высшими формами ак­тивности человека, то есть в конечном итоге в обосновании, может быть до какой-то степени и неосознанном или малоосознанном, эволюционного подхода в изучении динамики сферы поведения подобно тому, как это процветало сотню лет тому назад в области морфологии.

как я думаю, именно к таким качественно новым и своеобразным явлениям.

Теоретически малооправданная гипотеза инстинктивного труда имеет и слабое фактическое обоснование. Какие аргументы можно выставить против нее? Зоопсихологическая литература перепол­нена наблюдениями над тем, какими нелепыми, бесполезными и часто даже вредными для животного становятся инстинктивные поведенческие акты, когда животное попадает в непривычные обстоятельства, а его инстинкты выработаны в иной сфере и не приспособлены к новым условиям. В основе инстинктивного пове­дения всегда лежат адаптивные психофизиологические программы, наследственно детерминированные и выработанные, как правило, в процессе жесткого отбора к определенным средовым условиям. Поэтому инстинктивное поведение образует узкую сферу поведен­ческих актов и никак не исчерпывает всего многообразия поведе­ния той или иной животной формы. Автор этих страниц не принад­лежит к числу сторонников подавляющего преобладания автома­тических инстинктивных действий в поведении животных и очень ограниченной сферы рассудочной деятельности, а защитни­ки этой гипотезы и посейчас многочисленны ¹, несмотря на заве­домо противоречащие ей результаты экспериментальной физиоло­гической работы ².

Разумные поведенческие действия животных реализуются, по- видимому, не на основе, или не только на основе, безусловнореф­лекторных механизмов. Поэтому строительная и иная «созидатель­ная» деятельность животных прежде всего тем отличается от под­линно созидательной деятельности людей, что она узко запрограм­мирована, от нее практически нет отклонений, индивидуум подвержен зову наследственности и отвечает на него, даже если он находится в условиях, в которых ответ на этот зов грозит гибелью. Инстинкт ограниченно целесообразен, так как он неизменен, или почти неизменен, и автоматичен. Поэтому бобровые хатки, птичьи гнезда, пчелиные соты монотонно одинаковы или варьируют в малых пределах, бобр не может построить муравейник, а мура­вьи возвести плотину на ручье, даже если ручей будет заливать их муравейник.

Разумеется, инстинкт не полностью неизменен в эволюционном отношении, он меняется, если группа особей попадает в иную эко­логическую обстановку, происходят какие-то изменения инстинк­тивного поведения и при переходе от поколения к поколению, коль скоро изменяются географические обстоятельства жизни или взаимоотношения с другими особями или представителями других видов. Однако все сказанное относится к групповой эволю- Ции инстинктивного поведения, его динамики во времени. Ин-

* См.: Фабри К. Э. Основы зоопсихологии. М., 1978.

См.: Крушинский Л. В. Биологические основы рассудочной деятельности, эволюционный и физиолого-генетический аспект поведения. М.» 1977.

стинкт в то же время неизменен и строго автоматичен в другом смысле — в смысле его полной повторяемости и тождественности у отдельных особей. Действия каждой особи повторяют действия других особей и образуют поведенческие копии, сумма которые и дает строительный или вообще рабочий эффект. Один бобр делает то же самое, что и другие бобры. Изучив последовательность дей­ствий одного рабочего муравья, мы можем не тратить времени на подобное же наблюдение за деятельностью других муравьев — нам уже знаком жесткий стереотип видового поведения, все пти­чьи гнезда в пределах отдельных видов на одно лицо и т.

Чрезвычайно существенной особенностью рабочей активности, в высшей степени сильно выраженной в первую очередь у насеко­мых, является разделение функций, развитое иногда настолько сильно, что отдельные функционально специализированные особи и морфологически очень заметно отличаются друг от друга. Этим достигается большое разнообразие рабочих операций, при слажен­ности инстинктивных действий прямо поражающее воображение своей целесообразностью и даже кажущейся целенаправленностью. Но внесите в эту удивительную симфонию ноту беспорядка, раз­бейте мерный рабочий ритм какой-нибудь искусственной поме­хой — и вы увидите то, что наблюдали десятки и сотни энтомо­логов-энтузиастов, начиная со знаменитого Жана Фабра: порядок сменяется хаосом, функционально специализированные особи ока­зываются совершенно беспомощными в условиях изменившейся ситуации. Таким образом, физиологически обусловленное разделе­ние труда, усложняя формы рабочей активности животных и пред­ставляя собой биологический путь обеспечения этой усложнен­ности, в то же время крайне неперспективно в эволюционном

отношении, косно, специализированно.

Последнее, о чем нужно сказать в связи с обсуждаемой нами проблемой,— использование орудий труда. По вопросу о том, что можно, а что нельзя считать настоящим орудием, идет длитель­ная дискуссия, в которой было высказано много и умозрительных, и основанных на конкретных наблюдениях точек зрения. Мы ча­стично коснемся этой дискуссии в дальнейшем, здесь же будем счи­тать орудием любой предмет, который употребляет животное, чтобы быстрее достичь или вообще достичь стоящей перед ним цели. Можно определенно заявить, и тому есть многочисленные экспери­ментальные подтверждения в опытах над животными, да, они пользуются орудиями, а из них — над высшими обезьянами, из которых выделяются шимпанзе и гориллы, они употребляют палки, чтобы что-то достать, и камни, чтобы расколоть, например, орех, слоны, держа в хоботе ветки, обмахиваются ими, спасаясь от мух, но... но все это делается спорадически, изредка, такое использова­ние предметов — скорее случайность, чем правило, здесь нет необ­ходимой регулярности, оно может иметь место, может и не иметь, не оно определяет жизненную активность видов и удовлетворяет их жизненные потребности. Этологам, изучающим поведение обезьян, давно известно, что обезьяны могут угрожать друг другу палками и ветками деревьев, но когда дело доходит в редких слу­чаях до серьезной драки, в ход пускаются кулаки и зубы — об этом еще несколько десятилетий тому назад писал такой блестя­щий исследователь психики человекообразных обезьян, как немец­кий зоопсихолог В. Келер. Тем более это справедливо по отно­шению к более низко организованным животным — основным и в подавляющем большинстве случаев единственным орудием, обеспе­чивающим их нормальное функционирование и обслуживающим все их рабочие операции, являются органы их тела. Употреб­ление же в дополнение к ним каких-то предметов в качестве ору­дий — эпизод, скоротечные миги, ничего не меняющие в жизни соответствующих видов.

Вывод из всего сказанного напрашивается сам собой. Повторяю, я не вижу смысла в гипотезе инстинктивного труда, она излишня

с теоретической точки зрения, так как вызвана к жизни для объяснения несуществующего явления, и бездоказательна факти­чески. Полагаю, что об орудийной деятельности, или труде, можно говорить только как о труде человеческом, а он начинается с воз­никновением человеческого общества. Против подобной точки зре­ния можно было бы выставить тот аргумент, что К. Маркс в пер­вом томе «Капитала», рассматривая труд как структурный компо­нент экономической системы общества, употребил выражение «пер­вые животнообразные инстинктивные формы труда» и писал о том этапе в истории труда, когда он еще не был свободен от «своей примитивной, инстинктивной формы». Что можно возразить на это? К. Маркс ни в коем случае не противопоставляет животный труд подлинному, и поэтому нет никаких оснований выделять, огрираясь на это его высказывание, две специальные стадии в исто­рии труда — труд животнообразный, инстинктивный, и труд под­линный. Конечно, и К. Маркс, не владея той полнотой информации, которой располагает современная наука, прозорливо увидел это, трудовые операции первобытных людей были пронизаны инстинк­тивными актами в большей степени, чем все формы современного технического труда, но ими в большей степени, чем в современном обществе, была пронизана вся сфера поведения древних гоминид. Вслед за К. Марксом мы не отрицаем, а признаем известную роль инстинктов в реализации первых примитивных трудовых процес­сов, но от такого признания далеко до ипостазирования их в форме гипотезы животнообразного, инстинктивного, труда.

Итак, орудийная, или трудовая, деятельность начинается с человеком, подразумевая не только современное человечество, но и длинный ряд его гоминидных предков. Что собой представляет эта деятельность как совокупность поведенческих актов, как значительная сфера деятельности вообще? Совершенно очевид­но, что она представляет собой процесс, в котором взаимодейст­вуют различные структурные компоненты, между этими компонен­тами существуют меняющиеся взаимоотношения и в то же время сохраняется целостность и результативность самого процесса. К нему подходили под разными углами зрения, в многочисленных исследованиях выяснялись разные стороны этого процесса — мотивационные установки, формы трудовой активности, резуль­тативность трудовых операций, возможности общей оценки про­дуктивности трудовой деятельности и многие другие аспекты. В^е исследования на эти темы принадлежат перу экономистов, психологов, социологов. Они реконструируют картину трудовых процессов с большой полнотой, но нам нет необходимости на них всех останавливаться — для сквозной темы этой книги, рассмотре­ния процесса становления человечества, важны лишь генезис трудовой деятельности и формирование основных структурных ее компонентов. В качестве примера очень усложненной классифика­ции структурных компонентов трудовой деятельности можно

привести недавно опубликованную классификацию Г. Ф. Хрусто- ва ^[XXXVII], претендующую на восстановление исходных состояний тру­довой деятельности, но в то же время вводящую в анализ такие моменты, генезис которых может быть реконструирован лишь умо­зрительно и никак не связан с реальными и практически единствен­ными остатками и маркерами первых этапов развития трудовой деятельности — орудиями труда. Разумеется, можно и даже долж­но анализировать подобные теоретически восстанавливаемые в их генезисе аспекты орудийной, или трудовой, деятельности — лежащие в ее основе мотивации и их общественную обусловлен­ность, психофизиологические особенности трудовой активности, но нужно отчетливо подчеркнуть, что все это составляет предмет философского, а не конкретно-исторического анализа, которого мы придерживаемся в этом случае.

Выделение основных и наиболее фундаментальных структур­ных компонентов трудовой деятельности, осуществленное К. Марк­сом в первом томе «Капитала», как мне кажется, исчерпывающим образом охватывает все стороны трудовой деятельности и в то же время позволяет заглянуть в самые интимные уголки ее внутрен­ней структурной организованности. Таких фундаментальных структурных компонентов — три: сам труд, то есть совокупность трудовых операций, создающих, собственно, то, ради чего весь тру­довой процесс возникает,— результаты труда; объект труда, то есть то, на что труд направлен и к чему он прилагается, и средство труда, то есть то, с помощью чего труд осуществляется,— орудие труда. В этой тройной системе, повторяю, отражены все основ­ные структурные компоненты труда. И каждый из компонентов, даже сами трудовые акты в виде своих результатов, имеет матери­альное воплощение в виде археологических остатков, позволяющих не только восстанавливать их хронологическую динамику, но и приподнять завесу над их возникновением. Особенно богато аргу­ментирована история средств труда — орудий, изучение которых на первых стадиях истории человечества составляет едва ли не ос­новной предмет первобытной археологии. Изучение орудий при отсутствии следов самой трудовой деятельности и следов пер­воначальных объектов труда все равно дает нам возможность су­дить о возникновении орудийной, или трудовой, деятельности в целом, так как само орудие только и возникает как средст­во труда, как удовлетворение трудовых потребностей и не имеет никаких других функций. Было орудие — был труд, нет следов орудий — об орудийной, или трудовой, деятельности МОЖНО ТОЛЬ­КО гадать.

В этой связи не последнее значение начинает приобретать * правильное понимание того, что представляет собой подлинное орудие и как можно распознать его, отличив от похожих предме­тов. Речь идет, разумеется, не просто об отличительных призна­ках орудий — нам с детства знакомы топор, молоток и многие технически более сложные орудия, мы не нуждаемся в их опре­делении, чтобы знать, с чем мы имеем дело. Речь идет о том, как отличить примитивное орудие, сделанное из камня, дерева, кости или рога, от необработанного камня и необработанного дерева. На первый взгляд это кажется совсем простым делом, однако исто­рия археологии древнекаменного века показывает, как подчас бывает сложно признать в грубом желваке орудие и, наоборот, от­казаться видеть его в камне иногда довольно замысловатой формы. Еще 50 лет тому назад многие археологи серьезно относились к так называемым эолитам (греч. «эос» — «заря», «литое» — «ка­мень») — камням, которые обнаруживали как будто какие-то сле­ды искусственной обработки, но на самом деле оказались естествен­ными поделками природы, чаще всего результатами работы речной воды. Да и после эолитов часто возникали дискуссии (с некото­рыми из них мы познакомимся) о том, считать тот или иной набор простейших примитивных орудий подлинными или кажущимися орудиями; дискуссии эти лишний раз показали, как непросто выделить подлинные критерии орудия, но они же и углубили наши знания в этой области, наше понимание предметной формы и тех­нологии простейших орудий, научили более уверенно распозна­вать следы искусственной обработки и, следовательно, выделять подлинные орудия из совокупности естественных природных предметов.

Каковы же основные свойства простейшего орудия, как мы по­нимаем их сейчас, и как можем мы фиксировать, что мы имеем дело не с простым предметом, а орудием — средством труда? Я подчеркнул бы в этой связи специально значение наблюдений американского археолога Т. Винна, обобщенных им в статье, предназначенной для одного из крупнейших современных между­народных журналов — «Карэнт антрополоджи» («Современная антропология»), в области общей антропологии, этнологии, архео­логии и лингвистики. Статья не была опубликована, но она широко рассылалась специалистам-рецензентам из. разных стран, при­шлось ее рецензировать и автору этих страниц, идеи Т. Винна поэтому достаточно общеизвестны. Ему, как мне кажется, удалось правильно подметить какие-то черты в морфологии каменных ору­дий, которые, с одной стороны, являются бесспорным свидетельст­вом искусственного происхождения данной формы в результате целенаправленных действий, а с другой — показывают формиро­вание каких-то новых психологических особенностей, соответ­ствующих новому этапу в мышлении, соотносимому с развитием труда. Конкретно Т. Винн исследовал археологические материалы

ашельской по времени стоянки Исимила в сравнении с инвен­тарем слоев I и II Олдувая. В первом случае речь идет о хроно­логическом отрезке времени между 170 000 и 330 000 лет, во втором — между 1 150 000 и 1 600 000 лет. Таким образом, архе­ологическая динамика, а вместе с нею и отраженные в ней менталь­ные, или психологические, структуры прослеживаются в своей эволюции на протяжении более чем в миллион лет.

Т. Винн выделяет четыре элементарных и в то же время фун­даментальных оперативных свойства психики, отражение которых может быть выявлено в ашельской каменной индустрии,— пони­мание отношения части к целому и, наоборот, целого к части, осоз­нание соотношения частей, осознание пространственно-времен­ных отношений и, наконец, понимание идентичности объектов или операций. Третье из этих оперативных свойств психики он, по-моему, справедливо ставит в связь с познанием свойств пространства, в первую очередь Эвклидова пространства. Разно­образные отражения этих четырех ментальных структур в камен­ном инвентаре и продемонстрированы в морфологии каменных орудий со стоянки Исимила: достижение нужной формы с по­мощью минимальных затрат труда, то есть с помощью минималь­ного ретуширования при ясном понимании геометрии будущего орудия (первое свойство), изготовление прямого режущего края, когда соотносится сила последовательных ударов и вся их совокуп­ность может рассматриваться как единая операция (второе свой­ство) , умение придать орудию билатеральную, или двустороннюю, симметрию (третье свойство) и, наконец, умение достичь симмет­ричности орудия на разных уровнях поперечного сечения (четвер­тое свойство). В то же время, переходя к индустрии Олдувая, мы можем заметить только редкие образцы билатеральной симметрии в верхнем слое пачки II Олдувая, так же как и приближение к пониманию значения постоянного радиуса в поперечном сечении при изготовлении орудия. Даже эти простейшие явления не просле­живаются в более раннем материале из Олдувая. Налицо, следова­тельно, такое развитие формы, которое демонстрирует законо­мерное усложнение человеческой психики, при переходе от зача­точных видов орудийной деятельности к достаточно высоко уже развитой ашельской индустрии.

Ответ на заданный вопрос о том, с какого исторического момен­та желвак превращается в орудие, может быть с достаточной определенностью извлечен из всего сказанного. Все четыре психи­ческих момента, отражающиеся в форме орудий, фиксируются, как уже было показано, на более поздних этапах материальной культуры, но независимо один от другого возникают, очевидно, еще в доашельское время, в самые ранние периоды истории орудий­ной деятельности. В соответствии с критерием возникновения одной из четырех перечисленных особенностей — достижения нуж­ной формы с помощью ретуширования, приготовления режущего

края, придания орудию билатеральной симметрии, достижения двусторонней симметрии на разных уровнях поперечного сече­ния орудия мы и будем называть орудием предмет, имеющий одну из этих черт, хотя бы она и была видна достаточно слабо. Мы ищем один из этих признаков — если мы видим его, мы можем говорить о начале орудийной деятельности. Таким образом, мы не только привязываем настоящую орудийную деятельность к древним гоми­нидам, но и имеем не очень совершенный, но все же достаточно объективный критерий, помогающий нам фиксировать ее начало. Фиксация начала орудийной деятельности была бы более объек­тивна, если бы мы в соответствии с разработанной К. Марксом ее структурой могли опираться не только на находки средств труда — орудий, но и анализировать воплощенные в материальных остат­ках первые следы самих трудовых операций и объектов, на кото­рые они нацелены. Однако, как уже подчеркивалось выше, такие следы редки, попадают в наши руки нерегулярно, не могут быть пока однозначно интерпретированы, поэтому определение начала трудовой, или орудийной, деятельности больше всего зависит от объективного выделения первых орудий. Таким образом, мы возвращаемся с небольшой модификацией к нашей уже высказан­ной выше формуле: есть орудие — был труд, нет следов орудий — об орудийной, или трудовой, деятельности можно только гадать.