Теоретические проблемы становления человеческого общества

Задача реконструкции процесса становления человеческого общества является крайне трудной. Становление общества есть формирование общественных отношений. Но от этих отношений (в отличие от людей, живших в их системе, и набора орудий, ко­торыми люди пользовались) ничего не сохранилось и не могло сохраниться.

Из-за отсутствия прямых данных о характере общественных отношений в начальную эпоху человеческой истории мы можем основываться только на косвенных. Но если даже прямые данные (остатки людей, каменные орудия) можно интерпретировать по- разному, то тем более это относится к косвенным. Любая более или менее детальная реконструкция процесса становления обще­ства с неизбежностью гипотетична.

В условиях, когда данных мало и все они являются косвенны­ми, первостепенное значение приобретают общетеоретические положения, которыми руководствуется исследователь в своей по пытке нарисовать более или менее конкретную картину становле ния общественных отношений.

Проблема социального и биологического. Самой важной про блемой, без правильного решения которой невозможно рассчиты­вать на объективное воссоздание процесса становления общест­венных отношений, является вопрос о том, что такое общество, и что, следовательно, нужно понимать под социальным. Выявле­ние природы социального предполагает выяснение его отношения к биологическому. Необходимо совершенно четко ответить на вопрос, присуще ли общество только человеку или же оно суще­ствует и в животном мире. От того или иного ответа зависит сам подход к решению проблемы становления человеческого общества.

Наряду с видом, популяцией и другими подобными им груп­пировками у части животных существуют и такие, все члены которых тесно связаны, находятся в постоянном взаимодействии, знают друг друга и отличают от посторонних животных.

Именно такую позицию занимает подавляющее большинство зарубежных исследователей. Они постоянно говорят и пишут об «обществах», «общественной жизни» животных, о «социальной организации», «социальной структуре», «социальных отноше­ниях», «социальных традициях», вообще о «социальном» у жи­вотных ¹. С подобной же терминологией можно встретиться и в советской литературе ². С такой точки зрения социальное присуще и животным и человек — одно из многих общественных жи­вотных.

В животном мире безраздельно господствуют биологические закономерности. В нем нет ничего, что не относилось бы к био­логической форме движения материи, нет ничего надбиологиче­ского, суперорганического. Если социальное существует и в жи­вотном мире, то это означает, что оно представляет собой одно из проявлений биологического.

Логичным из этого был бы вывод, что общество человека есть одно из зоологических объединений, а сам он представляет собой по своей сущности лишь биологическое существо. Некото­рые из исследователей, говорящих об обществах у животных, так и делают. Однако далеко не все. Несводимость явлений обществен­ной жизни людей к биологическому слишком бросается в глаза.

Несомненен факт, что все люди, живущие на земле в течение последних 35—40 тыс. лет, относятся к одному биологическому виду — Homo sapiens. Но столь же бесспорно, что поведение людей, входящих в состав разных обществ, нередко существенно различается. И речь здесь идет не о всегда возможных индивиду­альных или групповых вариациях поведения. У людей, входящих в состав разных обществ (а если общества являются антагонисти­ческими, то и в состав разных классов), могут быть совершенно различные потребности, стимулы, мотивы поведения и т.

Многие зарубежные исследователи объявляют такой основой культуру, имея в виду прежде всего или исключительно духовную культуру. Рождаясь и вырастая в том или ином обществе, человек усваивает его культуру, которая и делает человека тем, что он есть. Именно культура, а не структура организма, не биология определяет поведение людей. Таким образом, культура у данных исследователей выступает одновременно и как присущее исключи­тельно лишь человеку, и как качественно отличное от биологиче­ского и более высокое, чем последнее. С этим связана нередко встречающаяся в их работах характеристика культуры как над­биологического, суперорганического³.

Суперорганический, надбиологический характер культуры яр­ко проявляется в особенностях ее развития. И здесь, как и в биологическом развитии, имеет место преемственность, наследо­

вание, передача информации от одного поколения к другому. Но если при биологическом развитии информация записывается в молекулах ДНК и передается через зародышевые клетки, то в данном случае она закрепляется в сознании и передается через посредство примера, показа и языка. В результате эволюция культуры может идти независимо от биологического развития.

Некоторые исследователи особо выделяют внегенетическую форму передачи информации от поколения к поколению и именно в наличии ее у человека видят суть его отличия от животных. При этом они пользуются для ее обозначения терминами «соци­альное наследование» или «социальная преемственность». Соот­ветственно они говорят о «социальной программе», противопостав­ляя ее «генетической программе»⁴. Однако, несмотря на примене­ние термина «социальный», а не «культурный», их взгляды ничем по существу не отличаются от тех, которые развиваются иссле­дователями, видящими специфику человека в наличии у него культуры.

Подобного рода понимание сущности человека обусловливает определенный подход к проблеме перехода от биологического к более высокому качеству.

С тем, что культура присуща только человеку и что она представляет собой суперорганическое, надбиологическое явление, можно согласиться. Но нельзя принять взгляд, по которому в на­личии у человека культуры заключена сущность его отличия от животных, точно так же, как нельзя признать правильной точку зрения, по которой суть отличия человека от животных заключа­ется в наличии у него сознания, хотя сознание и присуще одно­му только человеку.

Нельзя ограничиться объявлением культуры основой, про­граммой поведения человека. Необходимо ответить на вопрос, что лежит в основе этой программы, почему в данном обществе существуют именно такие, а не иные нормы, культурные цен­ности, почему культура этого общества именно так, а не иначе ориентирует, побуждает действовать человека. Иными словами, нужно найти объективную основу той части культуры, той части общественного сознания, которая определяет человеческое поведе­ние, выступает как его программа.

Эту объективную основу культурной программы исследовате­ли, стоящие на охарактеризованных выше позициях, отыскать не могли. У них получалось, что единственным источником суще­ствующей в сознании культурной программы поведения является само сознание. Суперорганическое, надбиологическое развитие выступало у них как чисто духовный процесс, имеющий источник в себе самом. Иначе, как идеалистическую, такую точку зрения охарактеризовать нельзя. Изменить такой характер этой копцеп-

ции не могут и встречающиеся у некоторых ее сторонников ут­верждения о том, что культура не зависит от человека, управляет человеком и т. п.⁵Нет никаких сомнений в искренности стрем­ления некоторых из этих исследователей быть материалистами, однако это не меняет существа их взглядов.

Выявление идеалистической сущности рассмотренной выше концепции явилось одной из причин возникновения в последние десятилетия среди ученых немарксистского направления течений, известных под названием «этологии человека» и «социобиоло­гии».

По их мнению, человеческое социальное поведение в своих основных чертах так же генетически запрограммировано, как п анатомия человека. И эти генетически запрограммированные по­веденческая и анатомическая системы являются единым базисом человеческой социальной организации. Иначе говоря, культура не есть что-то сверхорганическое, это просто своеобразное про­явление биологического. Мир человека есть часть животного цар­ства, всецело подчиненная, как и все остальные его части, зако­нам биологии⁷.

Таким образом, отрицалось существование качественной грани между человеком и животными. У этой части исследователей на смену одному ошибочному взгляду пришел другой, не менее оши­бочный.

Преодолеть ошибочные взгляды, раскрыть подлинную сущность человека, а тем самым и его качественное отличие от животных можно только с позиций марксизма. Марксизмом впервые было установлено, что, кроме общественных отношений, определяемых сознанием, зависящих от сознания, существуют и такие, которые не только не зависят от сознания людей, по, наоборот, опреде­ляют их сознание. Этими объективными общественными связями являются производственные, социально-экономические отношения.

Система этих отношений представляет собой не что иное, как особый, своеобразный вид материи. Для обозначения его, кроме термина «общественное бытие», в философской литературе широ­ко используется также термин «социальная материя» ⁸. Социаль­ная материя бестелесна, невещественна, не представляет собой физической реальности.

источником той части сознания, которая определяет поведение людей, т. е. общественного сознания в узком смысле слова. Она выступает как объективная сила, которая определяет интересы людей, их отношение ко всем общественным явлениям их жела­ния, намерения. Именно она является основным источником главных мотивов человеческой деятельности. Тем самым она дает основное направление всей человеческой деятельности и всецело определяет сущность поведения людей.

Своеобразие социальной материи, помимо всего прочего, за­ключается в том, что она в отличие от природной материи не может существовать без сознания. Социально-экономические от­ношения не существуют иначе, как проявляясь в волевых отноше­ниях, а последних, разумеется, нет и быть не может без воли и сознания. Общественное бытие первично по отношению к созна­нию только в том смысле, что оно само, не определяясь взглядами людей, т. е. не завися от них, в конечном счете определяет соз­нание и волю людей, а тем самым все их поступки и соответст­венно их волевые отношения. Материальные социально-экономи­ческие отношения определяют сознание и волю людей, а тем самым и те волевые отношения, в которых они проявляются. Отсюда следует, что материальные и волевые отношения, обще­ственное бытие и общественное сознание могли возникнуть только вместе, только одновременно.

Таким образом, опгибка тех исследователей, которые видели специфику человека в наличии у него культуры, заключалась вовсе не в признании существования супероргапического, надбио­логического, как полагают последователи «этологии человека» и «социобиологии». Суперорганическое, падбиологическое несомнен­но существует. Ошибка их заключалась в том, что суперорганиче­ское они по существу прямо или в конечном счете сводили к со­знанию, к духовной деятельности людей. Человеческое созпание бесспорно является суперорганическим. Но кроме духовного су­перорганического существует материальное супероргапическое, ко­торое и является основой первого. В отличие от духовного, вы­ступающего на поверхности, материальное суперорганическое скрыто, что с неизбежностью создает иллюзию чисто духовно­го характера суперорганического. Только выявление супероргапи­ческого материального, социальной материи дает возможность раскрыть коренное отличие общества человека от объединения животных.

Человеческое общество всегда существовало и существует как совокупность отдельных конкретных обществ. Каждое такое отдельное общество представляет определенную совокупность лю­дей, связанных воедино прежде всего системой социально-эконо­мических отношений. Как любое другое материальное явление, эта система функционирует и развивается независимо от созна­ния и воли людей, которых она связывает. Наличие в основе

любого конкретного общества такой материальной системы с неизбежностью превращает его в особый организм, развивающий­ся по законам, отличным от законов развития живой материи. Именно это и дает основание говорить об общественном развитии как о новой, высшей форме движения материи, отличной от био­логической. Развитие общества, разумеется, не сводится к движе­нию материи. Оно включает в себя развитие общественного со­знания и всех вообще общественных явлений, а не только соци­альной материи. Но в своей основе, в своей сущности оно являет­ся прежде всего особой формой движения материи.

Возникновение и развитие объединений животных представля­ет собой не самостоятельный процесс, идущий по своим специфи­ческим законам, а всего лишь момент эволюции того или иного биологического вида, всецело определяемой законами биологии. Ничего суперорганического, надбиологического в животном мире не существует. Поэтому в применении к животному бессмысленно говорить о социальном. Последний термин исторически возник для обозначения того, что выходит за рамки биологического, каче­ственно отличается от него, как синоним надбиологического, суперорганического, и только в таком значении его и можно употреблять.

В свете материалистического понимания истории под социаль­ным следует понимать исключительно лишь особую форму дви­жения материи, качественно отличную от биологической, и все порожденное ею, а под обществом — не любое объединение, а лишь такое, которое представляет собой особый организм, развиваю­щийся по законам, отличным от биологических. И в этом значе­нии общество существует только у людей, и соответственно социа­льное присуще только человеку.

В животном мире нет обществ. В нем существуют только зоологические объединения. Соответственно и связи внутри этих объединений не могут быть названы социальными. Однако нужен термин, который мог бы служить для обозначения этих связей. Так как от слова «объединение» трудно образовать прилагатель­ное, то таким термином могло бы стать слово «грегарный» (от лат. grex — стадо). В таком случае можно было бы говорить о грегарных связях, грегарной организации, грегарной структуре, о грегарных и одиночных животных, грегарной и одиночном образах жизни и т. п.

Открытие основоположниками марксизма социальной материи, а тем самым выявление качественного отличия общества человека от объединений животных дало возможность вскрыть сущность отличия человека от животных.

Если животное есть только биологическое существо, то чело­век является существом общественным. Сущность человека как общественного существа прежде всего проявляется в том, что он таков, каков тот социальный организм, в состав которого он вхо­

дит. Являющаяся основой социального организма система со­циально-экономических отношений, детерминируя сознание и волю людей, определяет мотивы и стимулы их деятельности, а тем самым все их поведение, все их прочие отношения.

С изменением социально-экономической структуры общества, происходящим в результате прогресса производительных сил, ме­няется содержание общественной воли, исчезают одни и появля­ются другие нормы поведения и социальные ценности, изменяются взгляды, желания, намерения людей, мотивы и стимулы их де­ятельности. Как писал К. Маркс, «сущность человека не есть аб­стракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений» ⁹.

Но став общественным существом, человек не перестал быть биологическим организмом. У него, как и у любого животного, существуют определенные биологические потребности или ин­стинкты, удовлетворение которых — необходимое условие его бы­тия. К ним относятся прежде всего половой и пищевой инстинкты, а также инстинкт самосохранения. Но если у животного эти и другие биологические потребности являются единственными и поэтому безраздельно господствующими стимулами его поведе­ния, то у человека они всегда подчинены другим мотивам, имеющим корни не в его материальной биологической организа­ции, а в материальной структуре общества. Социальные стимулы и мотивы, как правило, господствуют над биологическими. Йми прежде всего определяется поведение человека. Удовлетворение биологических потребностей всегда контролируется обществом. Оно происходит в определенных рамках, с соблюдением опре­деленных норм. Биологическое у человека всегда опосредствованно социальным, пронизано социальным, находится под его постоян­ным воздействием и контролем. Хотя человек является существом также и биологическим, но не в этом заключена его сущность. Он есть существо прежде всего социальное.

Будучи социальным существом, т. е. таким, сущность которо­го определяется не его биологической организацией, а структурой того социального организма, в состав которого он входит, человек не может существовать без общества. Именно возникновение общества кладет граль между животным и человеком. Человек появляется там, где возникает общество, зарождается соци- HJΠ>HOΘ.

Проблема начала и конца социогенеза. Как явствует из всего сказанного, обществом является не всякая совокупность индивидов, а только такая, в основе которой лежат социально-экономические, производственные отношения, система которых представляет собой особый вид материи. Поэтому становление общества есть прежде всего возникновение этого вида материи, появление новых отно­шений, качественно иных, чем те, что существуют в животном мире, превращение зоологического объединения в особого рода

организм, развивающийся по законам, отличным от биологиче­ских, или, короче, переход от биологической формы движения ма­терии к социальной.

Вполне понятно, что социально-экономические, производствен­ные отношения не могут возникнуть и существовать без произ­водства. Человек, будучи социальным существом, с неизбежно­стью является существом производящим. Только возникновение производственной деятельности могло привести к появлению об­щества и человека.

Отличие человека от животных и человеческого общества от объединений животных столь велико, что не может быть речи о мгновенном превращении животного в человека и объединения животных в человеческое общество. G неизбежностью должен был существовать длительный период становления человека (антропо­генеза) и формирования общества (социогенеза).

Становление человека есть прежде всего формирование его сущности. Но сущность человека — вся совокупность обществен­ных отношений. Таким образом, антропогенез есть прежде всего социогенез, причем социогенез есть сущность антропогенеза. Ина­че говоря, антропогенез и социогенез представляют собой две неразрывно связанные стороны единого процесса антропосоцио­генеза.

В общем виде положение о существовании периода становле­ния общества, который одновременно является и периодом фор­мирования человека, есть у Ф. Энгельса, писавшего о формиро­вавшихся людях и готовом человеке, только вместе с которым возникло общество, о стадах первобытных людей ¹⁰, и у В. И. Ле­нина, у которого имеются упоминания о первобытном стаде, обуз­дывавшем зоологический индивидуализм, о стаде первобытных людей ¹¹. Но свое конкретное воплощение это положение нашло в созданной советскими антропологами и отчасти археологами теории, которая при своем возникновении получила наименование «концепции двух скачков» ⁱ². Согласно этой теории, в эволюции человека существуют два узловых пункта, два переломных момен­та. Первый и наиболее важный из них — это отмеченный нача­лом изготовления орудий переход от стадии животных предшест­венников человека к стадии формирующихся людей, которыми являются питекантропы и другие сходные с ними формы (архан- тропы) и неандертальцы (палеоантропы). Второй — происшед­шая на грани раннего и позднего палеолита смена палеоантро­пов людьми современного типа (неоантропами, homo sapiens), «готовыми» людьми. Первый скачок означал появление социаль­ных закономерностей, второй — установление их полного и без­раздельного господства в жизни людей.

Коллектив формирующихся людей — питекантропов и неан­дертальцев уже не был чисто биологическим объединением и в то же время еще не был подлинным человеческим обществом. Он

представлял собой формирующееся человеческое общество. Фор­мирующиеся люди жили в формирующемся обществе, за кото­рым в литературе закрепилось название первобытного человече­ского стада.

Теория двух скачков получила широкое признание в совет­ской науке. Однако в последней существуют и другие точки зрения, сторонники которых выступают с критикой теории двух скачков.

Одна из них состоит в том, что уже питекантропы и тем бо­лее неандертальцы были подлинными, «готовыми» людьми, а их объединения — подлинным человеческим обществом. Поэтому тер­мин «первобытное человеческое стадо» к последним не приме­ним¹³. Сторонники данной точки зрения фактически отрицают существование периода становления человеческого общества, считают, что превращение стада животных предшественников в человеческое произошло сразу.

Другая точка зрения, во многом противоположная первой, от­стаивалась по существу одним лишь Б. Ф. Поршневым. Она сво­дится к тому, что ни питекантропы, ни неандертальцы ни в ка­ком смысле не были людьми. Соответственно их объединения носили чисто биологический характер. Первыми людьми были по­явившиеся на грани раннего и позднего палеолита неоантропы, с появлением которых зародилось человеческое общество ⁱ⁴. Этот взгляд находится в разительном противоречии со всеми имею­щимися в распоряжении науки данными и никем из антропологов и археологов не разделяется.

Источником как той, так и другой точек зрения является од­носторонний подход к процессу становления общества. Действи­тельно, в этот период человеческое общество одновременно и су­ществует, ибо оно уже возникает, и не существует, ибо оно еще не возникло. Сторонники первой точки зрения абсолютизируют момент бытия общества, игнорируя момент небытия, сторонни­ки второй — абсолютизируют момент небытия, игнорируя момент бытия.

К первой из названных точек зрения в той или иной степени близки и некоторые другие исследователи, также выступающие против теории двух скачков. Главным объектом их критики явля­ется термин «первобытное человеческое стадо», используемый сторонниками концепции двух скачков. Вкладывая в этот термин свой собственный смысл, а именно понимая «первобытное стадо» как чисто биологическое объединение, некоторые из них упре­кают сторонников теории двух скачков в полном отрицании со­циальных связей, вообще социального в период, предшествующий возникновению неоантропа ^l5. Подобного рода обвинение не име­ет под собой оснований. Термин «первобытное человеческое стадо» применяется сторонниками концепции двух скачков для обозначе­ния становящегося человеческого общества, представляющего со­

бой систему формирующихся социальных связей. Особенно уси­ленно исследователи данного направления возражают против при­менения термина «первобытное человеческое стадо» для обозна­чения коллективов людей второй половины раннего палеолита вообще, мустьерского времени в особенности. Они называют эти объединения и общинами, и локальными группами, и, наконец, зарождающимися родами ^lβ.

Из работ этих исследователей не всегда можно уяснить, чем, по их мнению, является коллектив людей начала раннего палео­лита: часть их считает возможным называть его стадом — чисто биологическим объединением — или формирующимся обществом. Столь же нелегко из их работ понять, что, по их мнению, пред­ставляло собой объединение людей второй половины раннего па­леолита, которое стадом уже не было,— формирующееся или уже готовое общество. Большинство их, по-видимому, склоняется ко второй точке зрения. В качестве основания они ссылаются на данные о существовании в мустьерскую эпоху магических обря­дов и долговременных жилищ. Однако рассматривать их как сколько-нибудь серьезное доказательство того, что в данную эпо­ху мы имеем дело уже с готовым, а не с формирующимся обще­ством, нельзя.

Никакие данные не ставят под сомнение тот факт, что в те­чение всего раннего палеолита шел процесс эволюции человека как биологического вида. Между архантропами, палеоантропами и неоантропами существуют значительные морфофизиологические различия, которые, во всяком случае, не могут быть оценены ниже, чем видовые. Процесс трансформации архантропов в па­леоантропов и последних в неоантропов с точки зрения биологии не может рассматриваться иначе, как процесс превращения од­ного биологического вида в другой, как процесс видообразования, возникновения новых биологических видов.

С появлением неоантропа развитие человека как биологическо­го вида прекратилось. Это отнюдь не значит, что человек вообще перестал развиваться. Еще в предшествующую эпоху люди, вме­сте взятые, все в большей степени стали составлять не только биологический вид, но и совершенно новое, социальное по своему характеру образование — человечество. С появлением неоантропа началось стремительное, непрерывно убыстряющееся развитие человечества, а тем самым и человека. Человек за это время пре­терпел значительные изменения, но только как существо не био­логическое, а социальное. Все это свидетельствует, что с появле­нием неоантропа развитие человека стало безраздельно опреде­ляться социальными закономерностями, что только вместе с ним возникло готовое, по выражению Ф. Энгельса, сформировавшееся человеческое общество.

Но если не появилось новых данных, которые заставили бы

пересмотреть верхнюю границу периода формирования человека

и общества, то с нижней границей этого периода дело обстоит сложнее.

Социальное, как уже отмечалось, не телесно, не вещественно. Поэтому о его зарождении можно судить лишь по косвенным дан­ным. Социальное невозможно без материального производства. Отсюда делался и нередко делается вывод, что оно является и достаточным признаком человека, что именно появление произ­водственной деятельности кладет грань между животным и чело­веком.

Это отнюдь не означает, что сторонники такой точки зрения полагали, что наличие одной лишь производственной деятельно­сти само по себе делает данное существо человеком. Само собой разумеющимся представлялось, что производящее существо с не­обходимостью должно было обладать сознанием и жить в системе социальных связей. И основания для такого допущения были.

Столь характерная для животных приспособительная деятель­ность заключается в использовании для удовлетворения потреб­ностей тех вещей, которые существуют в природе в готовом виде. В отличие от нее производственная деятельность заключа­ется в создании для удовлетворения потребностей таких вещей, которые в природе в готовом виде не существуют. Материальное производство есть преобразование вещей, есть материальное твор­чество.

Деятельность по созданию той или иной вещи, необходимой для удовлетворения потребности, может привести к желаемому результату только в том случае, если она будет определяться этим желаемым результатом. Однако желаемый результат не может существовать к началу деятельности в качестве объективного предмета, в противном случае эта деятельность была бы излиш­ней. Результат деятельности не может существовать к началу этой деятельности иначе, как в форме субъективного образа же­лаемого предмета, т. е. лишь как идеальное.

Результат деятельности, существующий к началу деятельно­сти в форме идеального, есть не что иное, как цель деятельности. Цель, определяя течение деятельности, превращает ее в процесс своей собственной реализации. Необходимым условием успешно­го реального преобразования мира является его идеальное пре­образование. Производственная деятельность, являясь материаль­ным творчеством, предполагает и требует существование идеаль­ного, духовного творчества. Она требует особой формы отражения мира, не существующей у животных,— активного, творческого отражения, включающего в себя в качестве необходимого момен­та создание образов вещей, которые еще не существуют и не су­ществовали ранее.

Создание образов еще не существующих вещей невозможно без отражения общего, необходимого в реально существующих вещах. Поэтому в качестве необходимого момента данная форма

отражения мира должна включать в себя специальные образы об­щего, необходимого. Такими образами могут быть только поня­тия и системы понятий, которые в свою очередь невозможны без слов, без языка.

Иначе говоря, производственная деятельность требует и пред­полагает существование понятийного мышления, т. е. сознания, и языка. Человеческое сознание не только отражает мир, но и через производственную деятельность обратно воздействует па него, обеспечивая преобразование мира в соответствии с постав­ленными целями. Человеческое сознание, взятое в его обратном воздействии на материю, есть не что иное, как человеческая воля.

Производственная деятельность в принципе, в идеале является целенаправленной, волевой. Именно это дало самое важное основа­ние для вывода, что производственная деятельность может быть только сознательной, волевой, целенаправленной, но ни в коем случае не условнорефлекторной, какой является приспособитель­ная деятельность животных. Отличие в содержании деятельности с неизбежностью определяет различие в форме. И этот теоре­тический вывод находил свое подтверждение в фактах.

Одип из них состоит в том, что производственная деятель­ность в точном смысле слова не была обнаружена ни у одного из ныне существующих видов животных, включая и самых выс­ших. И этот факт остается не опровергнутым, несмотря на появив­шиеся в последние десятилетия работы, в которых в той или иной форме утверждается существование производственной деятельно­сти у животных, особенно у высших человекообразных обезьян.

О производственной деятельности можно говорить только в том случае, если мы сталкиваемся с изготовлением орудий при помощи орудий. Ни у одного из современных животных в естест­венных условиях такого вида деятельность не обнаружена. У них встречаются, как правило, лишь спорадически, действия по ис­пользованию готовых природных предметов в качестве орудий, наблюдается обработка природных предметов при помощи орга­нов тела. Обработанные таким образом предметы также могут использоваться в качестве орудий. Наконец, в условиях неволи у обезьян были отмечены случаи воздействия одним предметом на другой, результатом чего было изменение этих предметов. Но измененные таким образом предметы если и использовались в ка­честве орудий, то только в условиях эксперимента, как подража­ние действиям экспериментатора.

Еще несколько десятилетий назад данные палеоантропологии и археологии не вступали в противоречие с положением о том, что производственная деятельность может быть только сознатель­ной и никакой другой. 20—30 лет назад древнейшими из извест­ных производящих существ были питекантропы. Принадлежность этих существ к людям не вызывала у специалистов никаких сомнений. Их морфофизиологическая организация вообще, струк­

тура мозга в частности, хотя и отличалась от той, что присуща современным людям, но в целом носила достаточно отчетливый человеческий характер.

Лет 35—40 назад имелись определенные основания полагать, что непосредственными предками питекантропов были человеко­образные обезьяны, в принципе не отличавшиеся пи по своей мор­фологической организации, ни по характеру деятельности от со­временных антропоидов. Отсюда естественно напрашивался вывод, что производственная деятельность пришла на смену обычной животной деятельности по присвоению предметов природы, по­добной той, что наблюдается у современных высших приматов, и с самого начала была не условнорефлекторной, а волевой, со­знательной.

С открытием австралопитеков последние, а не ископаемые человекообразные обезьяны стали рассматриваться как непосред­ственные предшественники питекантропов. Австралопитеки зна­чительно отличались от человекообразных обезьян. Они передви­гались на задних конечностях, имели свободные верхние конеч­ности и систематически использовали камни, палки и другие природные предметы для защиты от врагов и для охоты. Однако они не производили, а лишь приспосабливались к среде с помощью природных орудий. Их морфологическая организация была чи­сто животной. Поэтому вопрос об их природе не вызвал среди специалистов слишком больших споров. Они несомненно были не людьми, а животными, хотя и очень своеобразными, отличными от всех ныне существующих животных. Точнее всего их можно было бы назвать предлюдьми (прегомининами).

В 1960-х годах выяснилось, что непосредственными предшест­венниками питекантропов были не австралопитеки, а происшедшие от них существа, которые при своем открытии были названы Homo habilis. Вокруг вопроса о природе хабилисов развернулась оживленная дискуссия, которая не завершилась и до настоящего времени. Одни исследователи настаивают на том, что хабилисы являются людьми, другие рассматривают их как животных. К на­стоящему времени можно считать совершенно твердо установ­ленным, что хабилисы изготовляли орудия при помощи орудий, т. е. производили. Столь же твердо установлено, что по своей морфофизиологической организации, включая структуру мозга, они сколько-нибудь существенно от австралопитеков не отлича­лись. Как вынуждены признать даже самые упорные защитники человеческого статуса хабилисов, если бы с последними пе было найдено орудий, то никто из исследователей не усомнился бы в том, что они являются животными ¹⁷.

Иначе обстоит дело с питекантропами. Для определения их принадлежности к людям достаточно анализа одной лишь их мор­фологической организации. И этот факт признается всеми антро­пологами, не исключая тех, кто считает хабилисов людьми¹⁸.

Таким образом, грань, отделяющая животную морфофизиоло­гическую организацию от человеческой, проходит не между ав­стралопитеками и хабилисами, а между хабилисами и питекантро­пами. Все это вместе взятое дает достаточные основания для вывода, что только с переходом к питекантропам начали форми­роваться такие специфические человеческие особенности, как мышление, воля, язык.

Иначе говоря, накопленный к настоящему времени наукой ма­териал настоятельно требует отказа от положения о том, что производственная деятельность с самого начала была сознатель­ной и волевой. В свете новых данных стало ясно, что производ­ственная деятельность, с одной стороны, мышление и язык, с дру­гой, возникли не одновременно, а с разрывом примерно в 1 млн. лет.

И эти открытия не только не опровергают, а, наоборот, пол­ностью подтверждают и одновременно конкретизируют положе­ние о том, что труд породил сознание. Хотя производственная деятельность в идеале выступает только как сознательная и воле­вая, реально она не могла возникнуть иначе, как в животной форме. На это обстоятельство в свое время прозорливо указывал К. Маркс. Определив труд как сознательную, волевую, целена­правленную деятельность, К. Маркс тут же подчеркнул, что он не рассматривает здесь «первых животнообразных инстинктивных форм труда», что он предполагает труд «в такой его форме, в ко­торой он составляет исключительное достояние человека» ¹⁹. По­явлению труда как целенаправленной сознательной деятельности, по мнению К. Маркса, предшествовал период, когда «труд еще не освободился от своей примитивной инстинктивной формы» ²⁰. Это положение К. Маркса получило в последние десятилетия ши­рокое признание в советской науке и разрабатывалось многими исследователями ²¹.

Говоря об инстинктивном характере первоначального труда, К. Маркс имел в виду, что эта деятельность не направлялась во­лей и сознанием, не носила целенаправленного характера, была животной по своему механизму. В свете современных данных о механизме поведения высших животных форму, в которую была облечена при своем возникновении производственная деятель­ность, нельзя охарактеризовать иначе, как условнорефлекторную.

Эта форма с самого начала находилась в противоречии с про­изводственной деятельностью, что, однако, не исключало пол­ностью возможности какого-то развития последней. Но рано или поздно и эта крайне ограниченная возможность была полностью исчерпана. Начиная с определенного момента дальнейшее совер­шенствование производственной деятельности в животной оболоч­ке стало абсолютно невозможным. Насущной необходимостью стало освобождение производственной деятельности от животной формы, превращение ее в сознательную, волевую, что, разумеет­

ся, предполагало начало существенной переустройки морфофи­зиологической организации производящих существ, и прежде всего структуры их мозга. Если производственная деятельность возникла с хабилисами, то она начала становиться сознательной, волевой лишь с переходом к питекантропам.

Таким образом, современные данные науки заставляют пере­смотреть то решение проблемы грани между животным и челове­ком, которое долгое время было общепринятым в пашей науке. Утверждая, что грань между животными и человеком связана с возникновением производственной деятельности, исследователи имели в виду, что вместе с ней возникает мышление и язык. Теперь, когда выяснилось, что производственная деятельность воз­никла и первоначально развивалась в условнорефлекторной фор­ме, невозможно обойтись без четкого ответа на вопрос, что же именно кладет эту грань: переход от использования природных орудий к изготовлению орудий с помощью орудий или начало формирования мышления, воли, языка и соответственно специфи­чески человеческой морфологической организации? Многие антро­пологи склоняются ко второму ответу. Они исходят из того, что без специфически человеческой морфологической организации нет человека. Поэтому они относят хабилисов не к людям, а к жи­вотным. Первыми людьми они считают питекантропов ²².

Как уже отмечалось выше, истинную грань между животны­ми и человеком кладет появление социального, прежде всего со­циально-экономических отношений. Но материальные социально- экономические отношения не могут существовать иначе, как про­являясь в волевых общественных отношениях. Общественное бытие не может существовать без общественного, а тем самым и индивидуального сознания. Поэтому утверждение социальных от­ношений не могло начаться раньше зарождения мышления, воли, языка.

Производственная деятельность при своем возникновении была облечена в животную оболочку не только условнорефлек­торного поведения, но и зоологического объединения. На опреде­ленном этапе объективной необходимостью стало освобождение производства как от той, так и другой животной оболочки. На­чалось формирование мышления и языка и одновременно станов­ление материальных производственных отношений.

Начало формирования общественного бытия и общественного сознания было одновременно и началом превращения объедине­ний животных в особые организмы, развивающиеся по законам, отличным от биологических закономерностей, началом становле­ния человеческого общества, а тем самым и человека. Формиро­вание человеческого общества началось, таким образом, не с по­явления хабилисов, а только с переходом от них к питекантро­пам. Только последние были людьми, еще формирующимися, но людьми. Что же касается хабилисов, то они являются не людьми,

а животными, но животными особого рода — предлюдьми. Если австралопитеков можно охарактеризовать как ранних предлюдей, то хабилисов — как поздних предлюдей, непосредственно предше­ствующих людям.

Таким образом, новые открытия палеоантропологии и архео­логии не только не поставили под сомнение созданную К. Марк­сом и Ф. Энгельсом трудовую теорию антропосоциогенеза, но, наоборот, полностью ее подтвердили. Одновременно они в значи­тельной степени позволили ее конкретизировать. Только возник­новение производственной деятельности могло привести к появле­нию человека и общества. Труд и только труд действительно создал человека, однако далеко не сразу. Потребовался 1 млн.лет для того, чтобы развитие производственной деятельности привело к превращению животных в первых, еще только формирующихся людей, а их объединения — в формируюіцееся общество. И еще 1 млн. лет понадобился для того, чтобы развитие производствен­ной деятельности смогло привести к появлению готовых людей «готового», сформировавшегося общества. Начавшийся 1 — 1,5 млн. лет назад процесс становления человека и общества завершился лишь 35—40 тыс. лет назад.

Проблема сущности социогенеза. Как уже указывалось, фор­мирующееся человеческое общество советские исследователи чаще всего называют «первобытным человеческим стадом». Может быть использован и более короткий термин — «праобщество».

Становление общества было процессом формирования первой формы его существования — первобытного общества. Последнее всегда существовало как совокупность значительного числа кон­кретных отдельных обществ, социальных организмов, которые чаще всего именуются «первобытными общинами». Становление общества было, таким образом, формированием первобытной об­щины. Поэтому формирующиеся социальные организмы можно назвать также «праобщинами».

Формирование человеческого общества представляло собой процесс превращения животного объединения в социальный орга­низм, процесс становления материальных социально-экономичес­ких отношений, а тем самым и всех общественных отношений. Для материальных социально-экономических отношений сущест­вовать — значит определять волю, а тем самым поведение людей. Начало становления социально-экономических отношений пред­ставляло собой зарождение новых, социальных по своей природе факторов поведения, завершение этого процесса — превращение этих факторов в безраздельно господствующие, всецело опреде­ляющие поведение человека.

Вполне понятно, что становление новых, социальных факто­ров поведения не могло не быть процессом оттеснения на задний план ранее безраздельно господствовавших биологических фак­торов поведения — инстинктов, процессом их ограничения, подав­

ления социальными факторами. Становление человеческого обще­ства было процессом обуздания зоологического индивидуализма, завершившимся утверждением человеческого коллективизма.

О том, что этот процесс носил именно такой характер, неопро­вержимо свидетельствуют данные социальных наук. Все конкрет­ные общества, которые знает наука, относятся к числу готовых, сформировавшихся. И во всех этих социальных организмах, вклю­чая и самые архаичные, все инстинкты, присущие человеку, на­ходятся под контролем общества. Особенно строгим, тщательным был этот контроль в первобытных социальных организмах.

Но если в сформировавшемся обществе биологические ин­стинкты ограничены, введены в социальные рамки, то отсюда следует, что период, предшествовавший появлению такого обще­ства, был временем ограничения этих инстинктов, их введения в социальные рамки, т. е. временем обуздания зоологического ин­дивидуализма возникавшими социальными факторами. Станов­ление человеческого общества завершилось, когда биологические инстинкты были поставлены под социальный контроль и тем са­мым ликвидирован зоологический индивидуализм.

Борьба социального и биологического в течение всего перио­да формирования общества носила упорный характер. Обуздыва­емый, но полностью еще не обузданный зоологический индиви­дуализм представлял для праобщества грозную опасность. Про­рывы зоологического индивидуализма означали освобождение тех или иных членов праобщины из-под социального контроля, пре­вращение индивидуалистических инстинктов в единственные сти­мулы их поведения. Там, где это приобретало массовый характер, происходило разрушение социальных отношений и исчезновение социальных стимулов поведения. Все это могло привести и при­водило к распаду праобщин и гибели их членов.

Ограничение проявления биологических инстинктов было объ­ективной потребностью развития праобщества, которая находила свое выражение в формирующейся воле праобщины (праморали), а через нее и в воле каждого прачеловека. Необходимостью было, таким образом, появление норм поведения, ограничивающих про­явление биологических инстинктов. Эти нормы с неизбежностью должны были носить негативный характер, т. е. были запре­тами. Данные этнографии позволяют составить представление о том, какой именно характер носили эти первобытные запреты. Они выступали в форме табу²³.

Весьма вероятно, что форму табу носили все первые нормы поведения, в том числе и такие, которые имели позитивное со­держание. Это связано с тем, что в праобществе все новые со­циальные потребности были одновременно и потребностями в ог­раничении биологических инстинктов.

Становление человеческого общества с необходимостью пред­полагало обуздание, введение в определенные рамки таких важ­

нейших индивидуалистических потребностей, как пищевая и по­ловая. И в первую очередь такому ограничению должен был под­вергнуться пищевой инстинкт.

Социально-экономические отношения, система которых обра­зует основу общества, есть прежде всего отношения собственно­сти. На ранних стадиях эволюции первобытного общества все средства производства и предметы потребления были полной собственностью коллектива, который поэтому с полным правом может быть назван первобытной коммуной. Соответственно со­циально-экономические отношения, лежащие в основе раннега первобытного социального организма, могут быть названы перво- бытпокоммунистическими, или коммуналистическими. Коммуна- листической была и собственность на самый важный предмет потребления — пищу. Вся пища, добытая членами коллектива, причем совершенно независимо от того, была ли она добыта ими совместно или в одиночку, была полной собственностью коллекти­ва. И эта полная собственность социального организма на всю пищу могла выразиться и выражалась в одном: в распределении пищи между всеми его членами, причем совершенно независимо от того, участвовали ли они в ее добывании или не участвовали. Отношения распределения всегда в своей сущности являются отношениями собственности.

Такого рода распределение часто именуют уравнительным. Однако оно не предполагает с необходимостью распределения про­дукта между всеми членами социального организма поровну, хотя последнее и могло иметь место. Суть такого распределения за­ключалась в том, что каждый член социального организма имел право на часть созданного в нем продукта исключительно лишь в силу своей принадлежности к нему. Такое распределение тоже можно было бы назвать коммуналистическим ²⁴.

Вполне понятно, что формирование такого рода отношений собственности означало установление социального контроля над проявлением пищевого инстинкта. По всей вероятности, первые нормы, регулировавшие распределение пищи, а тем самым и огра­ничивавшие пищевой инстинкт, носили форму табу. Это, однако, только предположение, ибо никаких пищевых табу, которые мог­ли бы быть истолкованы как пережитки этих первоначальных, самых древних запретов, в первобытных обществах, известных этнографам, не обнаружено.

Иначе обстоит дело с половыми запретами. В первобытных об­ществах существует большое количество самых разнообразных половых табу, оказывающих немалое влияние па различные сто­роны общественной жизни. И самой важной из всех норм, регу­лирующих отношения между полами, является экзогамия.

Экзогамия вовсе не исчерпывается требованием вступать в брак вне данной социальной группы. Другой ее стороной являет­ся абсолютный запрет всех половых (как брачных, так и небрач­

ных) отношений между членами данной группы. Ее можно было бы назвать «агамией» (от греч. а — «не» и gamos — «брак, поло­вая связь»). И эта вторая сторона является главной, определяю­щей. Экзогамия группы является производной от ее агамии.

Единственными агамными группами являлись род и фратрия, представлявшая собой первоначальный род. В агамии, а не в на­личии общего предка заключена сущность рода. Род может не иметь предка, и ранний, первоначальный род его не имел, но без агамии рода нет и быть не может.

Имеются серьезные основания полагать, что первобытное об­щество, по крайней мере на ранних стадиях своего развития, было родовым. Везде в первобытном обществе, где мы встречаем без- родовую организацию, она возникла в результате распада родовой. Агамия была в прошлом человечества явлением всеобщим, уни­версально распространенным.

Агамный запрет был фундаментальным принципом поведения людей родового общества. О его значении говорит хотя бы тот факт, что в родовом обществе он был единственной нормой пове дения, нарушение которой каралось смертью. Убийство сородича, как правило, прощалось коллективом, нарушение агамного запре­та — никогда.

Агамный запрет был типичным табу. Его нарушение рассмат­ривалось как такое действие, которое неизбежно каким-то таин­ственным образом должно было навлечь на всех членов рода не­ведомую, но грозную опасность. Нарушитель агамного табу вы­ступал в глазах сородичей как человек, совершивший самое страшное из возможных преступлений. Именно поэтому его так жестоко наказывали. Однако в действительности на всех этапах эволюции этого общества нарушение агамии никакой реальной опасности ни для индивида, ни для коллектива не представляло.

Но трудно допустить, что при отсутствии реальной опасности во всех человеческих коллективах возник одинаковый практиче­ский способ ее нейтрализации. Остается поэтому признать, что опасность, нейтрализовать которую была призвана агамия, реаль­но существовала, причем в эпоху, предшествующую ее появлению, т. е. в дородовой период истории человечества.

А это означает, что в дородовую эпоху половые отношения между членами коллектива представляли реальную угрозу для его функционирования. Но реальную угрозу для человеческой груп­пы могли представлять лишь нерегулируемые, т. е. промискуитет- ные, половые отношения. Отсюда следует, что в дородовую эпоху если не все инстинкты, то по крайней мере такой животный ин­стинкт, как половой, еще не был введен в социальные рамки, не был до конца обуздан, ограничен. Полностью поставлен под со­циальный контроль он был лишь с появлением агамии и, следо­вательно, рода.

Но отсюда может следовать только один вывод: дородовая эпо­ха истории человечества совпадает с периодом становления, фор­мирования человеческого общества. «Готовое» человеческое общество — первобытная община — возникает лишь вместе с родом. Положение о том, что род возник вместе с человеком со­временного физического типа при переходе к позднему палеолиту, было выдвинуто Π. П. Ефименко и П. И. Борисковским еще в начале 1930-х годов ²⁵. Это мнение разделяли и все сторонники теории двух скачков. Оно выдержало проверку временем, и из пего следует исходить при решении проблемы становления чело­веческого общества. По крайней мере на заключительном этапе формирование человеческого общества было процессом становле­ния рода.

Теперь, когда установлено существование особого периода становления человеческого общества и выявлены его границы, когда в общих чертах раскрыта сущность социогенеза и его итог, можно перейти к более конкретной реконструкции процесса превращения стада животных в социальный организм, процесса эволюции праобщества.

2.