От стада поздних предлюдей к праобществу формирующихся людей

В настоящее время, когда окончательно выяснилось, что по­явлению людей предшествовало возникновение охоты, многие ис­следователи именно в охоте видят тот фактор, который вызвал к ЖИЗНИ человеческое общество, именно ИЗ ОХОТЫ ВЫВОДЯТ все ОС' новные особенности первых человеческих объединений *.

Однако какой бы очевидной, на первый взгляд, ни казалась эта концепция, признать ее верной нельзя. Это отнюдь не озна­чает, что охота вообще не играла важной роли в возникновении человека. Однако не охота, сама по себе взятая, сделала воз­можным, а в дальнейшем и неизбежным переход к обществу.

Как известно, совместная охота представляет собой явление, довольно широко распространенное в животном мире, однако ни­где она не вызвала движения в интересующем нас направлении. Наличие охоты не отделяет стада предлюдей от всех прочих объ­единений животных, а, наоборот, роднит его с группировками довольно большого числа животных. Границей является наличие производственной деятельности. Но чтобы понять значение про­изводственной деятельности, необходимо хотя бы коротко остано­виться на закономерностях биологической эволюции.

Факторы биологической эволюции. Главным фактором биоло­гической эволюции является естественный отбор. Последний за­ключается в избирательной элиминации одних и соответственно в избирательном сохранении других особей. Выживают и оставля­ют потомство индивиды, обладающие особенностями, которые де­лают их более приспособленными к среде. Естественный отбор, как его обычно понимают, есть отбор индивидов. Однако в по­следнее время в биологической науке все чаще начинают гово­рить, кроме индивидуального отбора, также об отборе групповом.

Некоторые исследователи понимают групповой отбор прежде всего как отбор популяций, добавляя к этому, что вообще-то он «может касаться любой группировки особей, если она выступает как интегративное целое»².

но исторически понятие группового отбора появилось тогда, когда биологи попытались применить учение о естественном отборе для объяснения возникновения такого рода группировок животных, как муравейники, рои пчел и т. п.

Бросающейся в глаза особенностью их является биологиче­ская специализация их членов. Если обычное животное способно выполнять все функции, которые необходимы для существования как его самого, так и вида, то в такого рода «объединениях» существует разделение функций между индивидами. Одни особи способны только к размножению, но не обеспечению себя пищей и к защите от опасности. Другие могут добывать пищу и защи­щаться, но лишены способности к воспроизводству. Как известно, в «объединениях» пчел и муравьев подавляющее большинство особей бесполы. В результате все функции, необходимые для обеспечения существования индивидов и вида, могут выполнять только все члены такого «объединения», вместе взятые. Это ис­ключает возможность существования индивидов вне «объедине­ния».

Иначе говоря, каждая такая группировка представляет собой по существу не что иное, как своеобразный составной биологиче­ский организм, биологический сверхорганизм, а отдельные входя­щие в его состав индивиды и группы индивидов представляют различпого рода органы этого сверхиндивида. К такому выводу в настоящее время все в большей степени склоняются энтомо­логи³.

Исследователям было ясно, что сверхорганизмы не могли воз­никнуть в результате действия обычного естественного отбора. Именно с этим и связано предположение о существовании груп­пового отбора- отбора прежде всего групп индивидов и только тем самым — самих индивидов. Группами, которые в процессе эволюции превратились в сверхорганизмы, могли быть только объединения животных, но ни в коем случае не популяции или какие-либо другие группировки. Поэтому в отличие от всех дру­гих возможных видов группового отбора этот отбор можно было бы назвать «грегарным».

Грегарный отбор в той или иной степени имеет место везде, где существуют объединения животных. Имел он место у мно­гих видов обезьян. И без анализа этого явления нельзя понять развертывания того процесса, который завершился возникновени­ем человеческого общества.

Прежде всего следует отметить, чго под термином «грегарный отбор» скрываются два, хотя и тесно связанных, но различных явления. Грегарный отбор в первом смысле включает в себя в качестве необходимого момента отбор индивидов, обладающих

теми или иными особенностями. Но если при индивидуальном от­боре выживают и оставляют потомство особи, более приспособ­ленные к среде, то при такого рода отборе дело обстоит иначе. Отбираются организмы с такими особенностями, которые могут не давать индивиду никаких преимуществ по сравнению с осталь­ными. Более того, могут отбираться организмы даже с такими особенностями, которые делают индивида, самого по себе взятого, менее приспособленным к среде — менее способным найти пищу, менее способным избежать опасности, неспособным оставить по­томство и т. п. И это происходит потому, что данные особенно­сти организма, не давая ему самому, взятому изолированно, ни­каких преимуществ по сравнению с другими индивидами, в то же время делают более приспособленным к среде объединение, в со­став которого входит данный индивид. Это объединение лучше сохраняется и оставляет большее потомство. Такого рода грегар- ный отбор, как и естественный индивидуальный отбор, ведет к наследственным изменениям. Его результаты закрепляются в генотипе индивидов, входящих в объединение. Данную разновид­ность грегарного отбора можно было бы назвать «грегарно-инди- видуальным отбором».

Кроме особенностей индивидов, входящих в объединения, существуют также и особенности самих объединений и шире — грегарной организации вида или популяции.

Разумеется, если возникновение той или иной формы грегар- иой организации невозможно без появления у индивида опреде­ленных морфологических особенностей, то они с неизбежностью появятся. В данном случае грегарный отбор действует в нераз­рывной связи с грегарно-индивидуальным. Эти два вида отбора здесь по существу совпадают. Однако изменение объединений мо­жет происходить и без метаморфозы составляющих их индивидов. В таком случае мы имеем дело с чистым грегарным отбором.

В процессе отбора объединения одной формы исчезают, объ­единения другой формы сохраняются. Но исчезновение объедине­ний совершенно не обязательно предполагает гибель всех со­ставляющих их индивидов. Они могут войти в состав других объ­единений, образовать новые объединения. Чистый грегарный отбор ∏e ведет к изменению наследственности. Его результаты

не закрепляются в генотипе. Поэтому сохранение формы объеди­нения происходит не через посредство механизма биологической наследственности, а путем следования существующему образцу, подражания.

Грегарный отбор, таким образом, качественно отличается от всех остальных форм отбора. Он не является силой, определяю­щей эволюцию вида. В результате грегарного отбора объединения изменяются независимо от изменения составляющих индивидов. В этом заложена возможность возникновения иной формы движе­ния материи, чем биологическая. Но эта возможность в животном мире является формальной, но не реальной.

Таким образом, когда мы обращаемся к живущим в объеди­нениях животным, то сталкиваемся, во-первых, с грегарно-инди- видуальным отбором, включающим в себя в качестве момента индивидуальный отбор, и во-вторых, с качественно отличным от него грегарным отбором. Само собой разумеется, что индивиды этих видов находятся также под воздействием обычного естествен­ного индивидуального отбора. И этот последний был главным фактором эволюции грегарных видов, грегарно-индивидуальный отбор играл менее значительную роль. Переход ведущей роли к грегарно-индивидуальному отбору неизбежно вел за собой пре­вращение объединения в сверхорганизм, а тем самым и превра­щение отбора в сверхиндивидуальный. Индивидуальный и грегар­но-индивидуальный отбор могли действовать в одном направле­нии, могли — в разных. В последнем случае действие этих отборов могло прийти в противоречие, что значительно осложняло про­цесс эволюции.

Праорудийная деятельность и отбор. Превращение крупных антропоидов миоцена в ранних предлюдей и дальнейшее разви­тие последних происходило под действием прежде всего индиви­дуального отбора, хотя определенную роль сыграл здесь, вероятно, и грегарно-индивидуальпый отбор. Основной формой приспособле­ния ранних предлюдей к среде была деятельность по использова­нию естественных орудий. Поэтому объективной необходимостью было совершенствование этой деятельности.

Праорудийная деятельность в значительной степени отлича­лась от других форм поведения животного. Собственно из всех форм поведения животного только ее и можно назвать деятель­ностью. Своеобразным был сам принцип отграничения этой деятельности от остальных форм поведения. Этим принципом являлось не удовлетворение того или иного инстинкта и не на­правленность на те или иные материальные объекты, а использование для удовлетворения потребности природных объ­ектов в качестве орудий. Возникновение праорудийной деятель­ности есть появление наряду с телесными, соматическими орга­нами органов внетелесных, экстрасоматических,

В определенных пределах совершенствование праорудийной деятельности было возможно и без изменения морфологической организации индивидов.

Однако степень способности к праорудийной деятельности за­висит от морфологической организации. Чем более развитой в данном отношении была морфологическая организация индивида, тем более совершенной была его деятельность по использованию орудий для добывания пищи, для защиты от хищников. А совер­шенствование морфологической организации в том направлении, которое делало возможным более совершенные действия с ору­диями, шло в основном под воздействием индивидуального отбора.

Последний был той силой, которая разрешала противоречие между морфологической организацией ранних предлюдей, какой она была в данный момент, и объективной необходимостью раз­вития праорудийной деятельности. Таким образом, под действием отбора совершенствовалось не праорудийная деятельность непо­средственно, а способность организма к ней. Но ясно, что совер­шенствование способности к праорудийной деятельности являет­ся необходимым условием сколько-нибудь существенных сдвигов в развитии праорудийной деятельности. И в этом и только этом смысле можно говорить о том, что праорудийная деятельность совершенствовалась под действием естественного отбора.

Производственная деятельность и отбор. Однако рано или поздно все возможности совершенствования праорудийной дея­тельности были исчерпаны. Никакое дальнейшее развитие мор­фологической организации не могло обеспечить ее дальнейшего прогресса. Начиная с этого момента единственным возможным способом совершенствования деятельности по приспособлению к среде с помощью орудий стало совершенствование применя­емых орудий, т. е. изготовление орудий.

Деятельность по использованию орудий не могла дальше развиваться, не расщепившись на деятельность по изготовлению орудий — орудийно-созидательную и деятельность по приспособ­лению к среде с помощью этих изготовленных орудий — орудий­но-приспособительную (орудийно-присваивающую). И такое рас­щепление, как мы уже видели, неизбежно произошло. В резуль­тате на смену праорудийной деятельности пришла орудийная.

Уже праорудийная деятельность значительно отличалась от прочих видов поведения животных. Однако, отличаясь от них, она в то же время принадлежала к тому же качеству, что и по­ведение животных в целом. Оиа была деятельностью приспособи­

тельной. Приспособительной была и деятельность по использо­ванию искусственных орудий для присвоения природных предме­тов или для защиты. Деятельность же по изготовлению орудии имела иную природу, она была деятельностью производственной

Действия по изготовлению орудии не представляют собой акта приспособления к среде. Сами по сеое они биологически беспо­лезны. Актом приспособления к среде являются лишь действия по использованию данного орудия для охоты, защиты и т. п. Но степень успешности этого акта приспособления зависит от степени совершенства применяемого орудия, а тем самым от степени раз­вития действия по его изготовлению. Производственная деятель­ность, не являясь сама по сеое приспособлением, в то же время представляла собой на стадии поздних предлюдеи необходимое условие успешного приспособления к среде. Без прогресса этой деятельности было невозможно совершенствование приспособле­ния к среде. Развитие ее было объективной биологической необ­ходимостью. И в то же время она не могла развиваться таким же образом, как праорудииная деятельность, ибо взятая сама по себе была биологически бесполезной, не представляла собой при­способления к среде.

Развитие орудийно-созидательнои (производственной) дея­тельности, так же как и развитие орудийно-приспособительнои деятельности, требовало и предполагало определенное изменение морфологической организации действующих индивидов. Измене­ние морфологической организации по линии ее приспособления к орудиино-приснособительнои деятельности могло идти и шло под действием индивидуального естественного отбора. Особенности, которые делали индивида более способным к использованию ору­дий для охоты и обороны, давали ему прямые преимущества пе­ред другими членами группы, позволяли ему выживать и остав­лять потомство.

Конечно, некоторые из особенностей, которые делали индиви­да более, чем другие, способным к орудиино-приспособительнои деятельности, могли быть одновременно и такими, которые спо­собствовали успеху орудийно-созидательной деятельности. Одна­ко были и такие особенности организма, которые, делая более успешной производственную деятельность, в то же время не да­вали индивиду никаких преимуществ в приспособительно-орудии- ной деятельности. Разумеется, изготовление более совершенных орудий в принципе всегда делало более совершенной и деятель­ность по их использованию. Но более совершенные орудия, изго­товленные одними индивидами, могли быть использованы други­ми, неспособными в силу своих морфологических особенностей изготовить их.

Таким образом, индивиды, которые по своим морфологическим и иным способностям были более способными к производствен­ной деятельности, не имели никаких биологических пре­

имуществ по сравнению с теми, которые такими особенностями не обладали. В результате такого рода особенности не могли возникнуть и совершенствоваться под влиянием естественного индивидуального отбора.

Но наличие в объединении индивидов, более способных к про­изводственной деятельности, делали всех его членов, вместе взятых, более способными к приспособлению. Развитие способ­ностей к производственной деятельности, а тем и самой производ­ственной деятельности могло идти только под воздействием гре- гарно-индивидуального и никакого другого естественного отбора.

Но специфика эволюции производственной деятельности со­стояла не только и не просто в том, что она могла развиваться только под действием грегарно-индивидуального отбора. Сам грегарно-индивидуальный отбор в данном случае приобрел особый характер, который ему раньше был не свойствен.

Как уже указывалось, праорудийная деятельность в опреде­ленных пределах могла развиваться вне зависимости от обычного естественного отбора. Это связано с накоплением опыта деятель­ности и его передачей от индивида к индивиду путем подража­ния. Таким способом передается опыт не только праорудийной, но и вообще всей индивидуально приобретенной деятельности у выс­ших млекопитающих.

Таким образом, в животном мире, кроме способа передачи опы­та от одного поколения к другому через механизм наследственно­сти, существует и другой, что и дает некоторым авторам осно­вание говорить о существовании у животных элементарной куль­туры или протокультуры⁴. Однако если в животном мире есть внегенетический способ передачи опыта от одного индивида к другому, а тем самым от поколения к поколению, то в нем от­сутствует внегенетический способ закрепления этого опыта внут­ри вида или популяции вида. У высших животных никаких дру­гих материальных структур, в которых бы фиксировался прош­лый опыт и вместе с которыми, через посредство которых он бы передавался от индивида к индивиду, от поколения к поколению, кроме половых клеток, не существует.

С возникновением производственной деятельности появились и иные, кроме половых клеток, материальные структуры, в кото­рых фиксировался и вместе с которыми передавался от индивида к индивиду, от поколения к поколению прошлый опыт. Такими материальными структурами были изготовленные орудия. Каж­дое такое орудие, начиная с определенного этапа развития про­изводственной деятельности, было в принципе не чем иным, как материализованным, объективно зафиксированным, закрепленным опытом деятельности по его изготовлению. С началом фиксиро­вания в орудиях производственного опыта каждое новое поколе­ние, вступая в жизнь, получало в свое распоряжение материали­зованный опыт предшествующих поколений. В процессе деятель­

ности этого поколения опыт предшествующего обогащался и в таком виде передавался последующему.

Возникновение нового способа фиксирования и передачи опы­та имело своим следствием появление особого материального про­цесса — эволюции орудий. Эволюция орудий, как и эволюция ор­ганизмов, представляла собой процесс развития, движения ма­териальных тел. Но этот процесс качественно отличался от эволюции организмов. Если последняя направлялась естественным отбором, то эволюция орудий естественным отбором не опреде­лялась. Это, однако, не значит, что развитие орудий вообще не было первоначально связано с естественным отбором. Вплоть до возникновения человека современного типа развитие производст­венной деятельности было невозможно без изменения морфоло­гического облика производящих существ, которое могло происхо­дить только под воздействием естественного отбора. Но естест­венный отбор не только не определял, но даже непосредственно не влиял на эволюцию орудий. Направление эволюции орудий никак не зависело от действия естественного отбора. Зато дей­ствие естественного отбора зависело от направления эволюции орудий. И это существенным образом изменило сам процесс био­логической эволюции.

Применительно к обычным животным естественный отбор подгоняет организм к среде, точнее, к той экологической нише, которую занимает вид. Именно особенности данной экологиче­ской ниши во многом определяют направление действия есте­ственного отбора. Уже появление праорудийной деятельности в определенной степени изменило ситуацию. Ранние предлюди при­способлялись к среде не только прямо, но и через посредство орудий. Между ними и средой появился посредник — естественное орудие. В результате необходимым условием приспособления к среде стало приспособление организма к орудию, возникновение у него таких особенностей, которые позволили бы ему более успешно оперировать орудиями и тем самым приспосабливаться к среде. Уже на этой стадии направление естественного отбора стало в какой-то степени определяться особенностями не эколо­гической ниши самой по себе, а орудий. Речь, разумеется, идет не о естественном отборе вообще, а только о том, результатом кото­рого была элиминация индивидов, хуже других приспособленных к праорудийной деятельности. Наряду с ним действовал естест­венный отбор, который прямо, непосредственно приспосабливал организмы к среде.

В результате приспособления организма к орудию последнее стало столь же необходимым для его существования, как и есте­ственные его органы. Рано или поздно естественный отбор, кото­рый является объектом рассмотрения, настолько «подогнал» организм к естественным орудиям, что дальнейшее развитие в данном направлении стало невозможным. Иначе говоря, опредс-

ление орудиями направления естественного отбора было здесь преходящим явлением.

С переходом к производственной деятельности орудия сами начали изменяться, причем независимо от естественного отбора. Рано или поздно развитие орудий приходило в противоречие с морфологической организацией и начинало требовать приведения последней в соответствие с потребностями его дальнейшего про­гресса. И это противоречие преодолевалось с помощью грегарно- индивидуального отбора. Специфика этого отбора состояла в дан­ном случае в том, что его направление определялось не особен­ностями среды, а особенностями процесса эволюции орудий. Он был подчиненным фактором, при посредстве которого производст­венная деятельность формировала производящие существа. С тех пор как он возник, главное направление развития организма по­шло по линии не прямого приспособления к среде, а приспособ­ления его к производственной деятельности и только тем самым к среде. В силу всего этого данный отбор можно было бы оха­рактеризовать как производственный.

Именно производство вызвало его к жизни и определило его специфику. Особенностями производства определялось то, что он был не индивидуальным, а грегарно-индивидуалытым. Особенно­стями производства определялась его подчиненная роль по отно­шению к первому. Производственный грегарно-индивидуальный отбор был особой формой, качественно отличной от остальных форм естественного отбора. И попытки поставить его в один ряд с отбором, который обусловливал приспособление одного вида животных к жизни в норах, другого — к жизни на деревьях и т. п., не имеют под собой оснований.

Возникнув, производственная деятельность подчинила себе не только грегарно-индивидуальный отбор, но и грегарный отбор. У обычных животных, включая обезьян, формы грегарной орга­низации зависели главным образом от особенностей окружающей среды. С изменением среды форма организации обычно менялась.

Как уже указывалось, у высших млекопитающих формы грегарной организации не закреплены в материальных наследст­венных структурах. Грегарная организация у животных не раз­вивается в каком-либо определенном направлении. Она просто изменяется, причем в любом направлении, в зависимости почти исключительно лишь от особенностей среды. В развитии обезьян имел место переход и от гаремных групп к общим стадам, и от общих стад к гаремным группам и т. п. Иначе говоря, в животном мире эволюционирует лишь вид. Что же касается грегарной организации, то она только изменяется, но не развивается. Про­изводственная деятельность, развиваясь, рано или поздно предъ­явила к грегарной организации определенные требования, которые могли бьіті реглпзовагы лишь в результате развития грегариого отбора.

Начало и сущность социогенеза. В объединениях предлюдей всегда существовала достаточно жесткая система доминирования. Чтобы предчеловек мог нормально существовать и развиваться, он должен был систематически получать мясо. Однако доступ к мясу зависел не только от его способности к охоте, но и от его положения в существующей в стаде системе доминирования. Сходным образом обстояло и с удовлетворением полового ин­стинкта.

Большая по сравнению с другими членами группы приспо­собленность к производственной деятельности, взятая сама по себе, не представляла такого качества, которое могло бы доста­вить предчеловеку высокий статус в системе доминирования. Высокий ранг обеспечивали обычно агрессивность, смелость, зна­чительная физическая сила, которые совершенно не обязатель­но должны были совпадать с большей, чем у других членов ста­да, способностью к изготовлению орудий. Имеются даже серьез­ные основания полагать, что наличие у индивида качеств, способствующих успеху производственной деятельности, делало менее вероятным наличие у него таких особенностей, которые обеспечивали бы ему высокий ранг в иерархии. Изготовление орудий предполагало усложнение центральной нервной системы, прежде всего головного мозга, способность к более тонким и точным движениям, ио отнюдь не развитие мускулатуры. Облада­ние большой физической силой не столько способствовало, сколько препятствовало изготовлению более совершенных ору­дий. В результате индивиды, более других способные к изготов­лению орудий, имели не только больше, а, наоборот, меньше шансов получить высокий статус, а тем самым выжить и оста­вить потомство, чем особи, менее способные к этому.

Во в таком случае естественный индивидуальный отбор, взятый сам по себе, должен был бы вести к уменьшению числа индивидов, более других способных к производственной деятель­ности. В противоположном направлении действовал грегарно-ин- дивидуальный отбор. Но он не всегда мог взять верх, а иногда даже просто нейтрализовать указанное выше действие естествен­ного индивидуального отбора. Это мешало совершенствованию производственной деятельности, а в определенные периоды дела­ло его даже невозможным.

Таким образом, существовавшие в объединениях поздних предлюдей отношения были препятствием для развития произ­водственной деятельности, а начиная с определенного критиче­ского момента они практически сделали невозможным ее даль­нейшее совершенствование. Для ее дальнейшего прогресса необ­ходимым стало, чтобы у индивидов, обладавших большими способностями к производственной деятельности, появилось не меньше шансов получить мясо, чем у любых других членов объ­единения. А это могло быть достигнуто лишь при установлении

такого порядка, при котором все взрослые члены объединения без исключения имели бы равные возможности получить часть охотничьей добычи.

Конечно, еще более благоприятные условия для развития производственной деятельности были бы созданы, если бы в до­полнение к этому были также уравнены и шансы всех самцов без исключения удовлетворить половой инстинкт. Однако это не было столь важным, как обеспечение равного доступа к мясу, ибо относилось не ко всем, а только к части членов объ­единения.

Обеспечение для всех членов объединения равной возможно­сти получить мясо с необходимостью требовало ликвидации си­стемы доминирования в сфере распределения этого ценнейшего продукта, а тем самым уничтожения системы доминирования вообще.

Необходимость в новых отношениях внутри объединения дик­товалась нуждами развития производственной деятельности, и в этом смысле она была производственной потребностью. Производственная деятельность могла развиваться только в рам­ках объединения, поэтому данная потребность зародилась внутри объединения, и так как она заключалась в необходимости его перестройки, то по своему существу была потребностью объеди­нения, а тем самым и всех его членов, взятых вместе. Таким об­разом, в стаде поздних предлюдей наряду с биологическими по­требностями его членов возникла еще одна потребность, которая качественно отличалась от первых. Она была, во-первых, произ­водственной, во-вторых, групповой, грегарной. Этим стадо позд­них предлюдий отличалось от всех объединений животных, не исключая стада ранних предлюдей, что и определило его совер­шенно иную судьбу.

Реализация рассматриваемой объективной потребности не могла произойти в рамках биологического объединения путем за­мены одной его формы другой. Необходимостью была ликвидация доминирования. Но, как уже отмечалось, последнее является важнейшим способом согласовывания сталкивающихся стремле­ний членов объединения и тем самым средством обеспечения в нем определенного порядка. Только существование в стаде позд­них предлюдей жесткой иерархии обеспечивало порядок в нем, делало его достаточно прочным и сплоченным.

Если бы стадо поздних предлюдей и после ставшей необхо­димой перестройки продолжало оставаться биологическим объеди­нением, то не только ликвидация, но даже ослабление доминиро­вания с неизбежностью привело бы к тому, что оно утратило бы свою сплоченность и стабильность. Но в таком случае оно оказа­лось бы неспособным обеспечивать ни прямое, непосредственное приспособление к среде, ни развитие производственной деятель­ности.

Возникновение объективной потребности в ликвидации доми­нирования пи в малейшей степени не сняло объективной необхо­димости в прочности и сплоченности объединения. Более того, развитие производственной деятельности делало сплоченность объединения производящих существ еще более необходимой. Иными словами, развитие производственной деятельности предъ­явило к биологическому объединению такие требования, которые заведомо не могли бы реализованы, пока оно оставалось биоло­гическим объединением.

Это отнюдь не означает, что в рамках биологической формы движения материи невозможно упрочение связей между особями, входящими в ту или иную группировку, и одновременно ликвида­ция в этой группировке системы доминирования. Биологический сверхорганизм, например, безусловно более сплочен, чем любое самое прочное биологическое объединение. В то же время в нем нет никакой системы доминирования. В сверхорганизме столкно­вения на почве удовлетворения полового инстинкта заведомо не могут представлять никакой угрозы для его сплоченности, ибо подавляющее большинство особей, составляющих его, являются бесполыми. Но если не все индивиды, входящие в сверхорганизм, стремятся к удовлетворению полового инстинкта, то все они для своего существования безусловно нуждаются в пище. Однако си­стема доминирования не действует и в этой сфере.

В пчелиной семье, например, сбором пищи даже из рабочих пчел занята лишь часть, не говоря уже о матке и трутнях. Остальные рабочие пчелы выполняют иные функции. И тем не менее пищу получают все. Добытая пчелами-собирательницами пища образует фонд, к которому имеют доступ все члены семьи. Этот фонд отнюдь не исчерпывается пищей, запасенной в особых хранилищах. Между пчелами идет непрерывный, необычайно ин­тенсивный обмен питательными веществами, совершаемый путем передачи их изо рта в рот⁵. Для обозначения такого фонда пи­щи, казалось бы, прямо напрашивается слово «общий». Но эта общность носит крайне своеобразный характер. Пища является общей для всех особей, входящих в состав сверхорганизма, в том смысле, в котором общими для всех органов и клеток обычного биологического организма являются питательные вещества, по­ступившие в организм. Иными словами, рассматриваемая «общ­ность» пищи имеет чисто биологическое происхождение.

Таким образом, одновременная реализация, с одной стороны, объективной необходимости в обеспечении равного доступа всех членов объединения к пище и соответственно ликвидации систе­мы доминирования в нем, а с другой, объективной же потребно­сти в дальнейшем повышении уровня сплоченности объединения в принципе возможно в рамках биологической формы движения материи, но только при условии превращения объединения пол­ноценных в биологическом отношении существ в сверхорганизм,

что неизбежно предполагает биологическую специализацию со­ставляющих его особей.

Но для стада поздних предлюдей такой путь был исключен. И дело пе только в том, что объединение столь высокоорганизо­ванных животных, какими являются высшие млекопитающие, вообще не может превратиться в сверхорганизм. Как уже гово­рилось, успешное развитие производственной деятельности пред­полагает не только равный доступ всех взрослых членов объеди­нения к мясу, но и уравнение шансов всех самцов удовлетворить свой половой инстинкт и тем самым оставить потомство. Превра­щение стада поздних предлюдей в сверхорганизм с неизбежно­стью означало бы превращение подавляющего большинства его членов в бесполые существа. Но это полностью закрыло бы доро­гу для дальнейшего совершенствования производственной дея­тельности.

Из всего сказанного следует лишь один вывод: возникшая на определенном этапе в стаде поздних предлюдей объективная не­обходимость в обеспечении равного доступа всех его членов к мясу и соответственно в уничтожении системы доминирования не могла быть реализована в рамках биологической формы движения материи вообще. Ее реализация была возможна лишь при усло­вии выхода за пределы этой формы. И это было вполне законо­мерно.

Объективная необходимость в новых отношениях была по своему происхождению производственной. Производственная деятельность требовала возникновения таких отношений, кото­рые обеспечивали ее успешное развитие, которые отвечали бы ее природе. Эти отношения, которые нельзя охарактеризовать иначе, как производственные, пе могли качественно не отличать­ся не только от тех биологических связей, которые существовали в стаде поздних предлюдей, но вообще от всех биологических от­ношений. Они могли быть отношениями только надбиологически­ми, суперорганическими, т. е. социальными.

Возникновение новых, отвечающих потребностям производст­венной деятельности отношений прежде всего означало обеспече­ние равного доступа всех членов объединения к мясу, т. е. пре­вращение всего добытого мяса в общее для всех, в общее для всего объединения. Эта общность результатов охоты имела совер­шенно иную природу, чем общность пищи, существующая в сверхорганизме. Ведь объединение, которое должно было прийти на смену стаду поздних предлюдей, не могло быть биологиче­ским сверхорганизмом, а его члены — элементами и органами это­го сверхорганизма. Составлявшие его индивиды должны были оставаться в биологическом отношении совершенно полноценны­ми и тем самым обособленными друг от друга организмами. По­этому каждый из них мог быть вполне самостоятельным потреби­телем мяса. Все, что было потреблено одним индивидом, было

полностью потеряно для другого. Объединение же их никаким потребляющим индивидом быть не могло, ибо не представляло собой ни биологического организма, ни биологического сверхор­ганизма.

И тем не менее общность охотничьей добычи в таком объеди­нении с неизбежностью должна была возникнуть и возникла. И возникнув, она прочно связала всех членов объединения в одно единое целое. А это могло означать лишь одно: эта общность име­ла небиологический характер, была социальной. Для обозначения такого рода связи давно уже существует термин. Этот термин — собственность. Собственность есть явление, качественно отличное и от биологического, и от любого другого потребления. В данном случае, если потребителями были все члены объединения, взятые в отдельности, то собственником — все они вместе взятые, т. е. объединение в целом. Здесь мы имеем дело не просто с собствен­ностью, а с определенной ее формой — собственностью всех чле­нов объединения, вместе взятых, т. е. объединения как единого целого.

Производственные, социально-экономические отношения всег­да есть прежде всего отношения собственности. И они начали за­рождаться как отношения собственности, причем отношения об­щественной, коллективной собственности.

И здесь мы сталкиваемся с организмом, состоящим из обыч­ных биологических индивидов, но только он не является биоло­гическим сверхорганизмом. Это организм совершенно иного типа — социальный, или, точнее, формирующийся социальный ор­ганизм. Реализоваться рассмотренная выше объективная произ­водственная потребность могла, таким образом, только путем превращения биологического объединения в качественно иное об­разование — формирующееся общество, или просто праобщество.

Переход от биологического объединения как к биологическому сверхорганизму, так и к социальному организму необходимо пред­полагал преобразование индивидов, входивших в его состав. Они превратились в такие существа, которые не могли жить вне рамок в первом случае — сверхорганизма, во втором — социального ор­ганизма. Но в первом случае индивиды оказывались неспособны­ми существовать самостоятельно потому, что перестали быть пол­ноценными в биологическом отношении существами. Иначе дело обстоит во втором. Каким бы образом ни изменилась морфологи­ческая организация индивидов, в биологическом отношении они остались совершенно полноценными существами. Трансформация, которая сделала для них невозможным существование вне соци­ального организма, была не биологической, а социальной. Именно в социальном и только в социальном отношении они стали части­цами одного единого целого. Это превращение состояло в том, что из существ чисто биологических они стали пусть еще только фор­мирующимися, но тем не менее социальными существами.

Формирующиеся социальные существа суть такие, поведение которых определяется не только биологическими инстинктами, но и зарождающимися в их объединении производственными, соци­ально-экономическими отношениями. Для производственных от­ношений существовать — значит приводить в движение существа, которые живут в их системе. Если они не проявляются в поведе­нии этих существ, значит, они не существуют.

Будучи качественно отличными от биологических связей, производственные отношения не могли определять поведение су­ществ, живущих в их системе, тем же способом, что и биологи­ческие. Возникновение производственных отношений предполага­ло появление совершенно нового механизма определения поведе­ния индивидов. В частности, было необходимо появление особой силы, через посредство которой они определяли бы поведение про­изводящих существ.

Понять, каким был механизм, через посредство которого пер­воначальные производственные отношения детерминировали по­ведение людей, можно, только более конкретно представив эти исходные отношения. Они, как это вытекает из всего сказанного выше, могли быть только отношениями полной собственности объединения производящих существ на мясо, что проявлялось в равном доступе всех его членов к этому продукту. Уже эта самая общая характеристика позволяет отнести эти отношения к комму- налистическим, которые существовали у народов, находившихся на первой фазе эволюции первобытного общества и детально описанных этнографами.

Как отмечалось, коммуналистические связи есть отношения полной собственности коллектива на все средства производства и все предметы потребления (пищу в первую очередь), которые вы­ражаются в праве каждого члена коллектива на долю созданного в нем продукта. Первоначальные производственные отношения были формирующимися коммуналистическими отношениями. Формирующийся социальный организм, будучи основан на таких отношениях, представлял собой становящуюся первобытную об­щину, праобщину, пракоммуну.

Коммуналистические отношения, которые безраздельно господ­ствовали в первобытном обществе на первой фазе его развития, не оставались неизменными на протяжении всей этой длительной стадии. И наибольший интерес представляют отношения, которые, по всем данным этнографии, являются самой архаичной, исход­ной формой коммуналистических связей. Они характерны для того уровня развития, когда весь продукт, созданный и добытый членами общины, являлся жизнеобеспечивающим, т. е. был аб­солютно необходим для поддержания их физического, а тем самым и социального существования. Переход к более поздним формам коммуналистических отношений произошел только с появлением более или менее регулярного избыточного продукта ^β.

Сущность этих первоначальных отношений заключалась в том, что все предметы потребления и средства производства находи­лись не только в полной собственности, но и в безраздельном рас­поряжении коллектива. Каждый член коллектива имел право на долю общественного продукта, но она не поступала не только в его собственность, но и в его распоряжение. Он не мог использо­вать ее для какой-либо другой цели, кроме непосредственного физического потребления. Вследствие этого процесс распределения пищи был теснейшим образом связан с процессом ее потребления.

Нагляднейшим воплощением одной из особенностей этих от­ношений (перехода пищи только в потребление индивида, в его желудок, но ни в его собственность и даже распоряжение) был конкретный прием распределения и одновременно потребления пищи, бытовавший, например, у одной из групп эскимосов. Боль­шой кусок мяса шел по кругу. Каждый присутствовавший отре­зал от него такую порцию, которую мог взять в рот, и переда­вал следующему, который проделывал то же самое. И таким обра­зом кусок циркулировал, пока его не съедали. Подобным же образом шел по кругу сосуд с супом: каждый делал глоток и передавал другому⁷. И в этом приеме распределения нашла свое яркое выражение еще одна особенность данных отношений — обес­печение равного доступа к пище всех членов коллектива без исключения.

Описанный прием распределения пищи был далеко не един­ственной формой проявления этих отношений. Существовали и другие. Но каковы бы они ни были, данная форма отношений ни­когда не предполагала раздела пищи между членами коллектива. Ни одному члену коллектива никем — никакими другими его чле­нами и не коллективом в целом — не выделялась определенная доля. Каждый просто сам брал ее из массы продукта, находившего­ся в собственности и распоряжении коллектива в целом, причем с таким расчетом, чтобы не лишить остальных членов коллектива возможности взять свою долю.

Нельзя, конечно, ожидать, что у самых ранних, формирующих­ся людей уже возник описанный выше конкретный прием распре­деления пищи. Но по самой своей сущности первоначальные про­изводственные отношения должны были относиться именно к этой разновидности коммуналистических связей. От развитых отноше­ний данного типа эти исходные отношения отличались лишь тем, что в полной собственности и безраздельном распоряжении кол­лектива находились не все средства производства и предметы потребления и даже не вся пища, а исключительно лишь мясо.

Можно попытаться и более конкретно представить проявление этих отношений на самом раннем этапе формирования социаль­ного организма. Для этого нужно восстановить в памяти нарисо­ванную в предшествующей главе картину распределения мяса в

объединении обезьян, а затем внести в нее поправку, представив, что теперь ни один индивид не имеет возможности каким-либо способом отстранить любого другого индивида от мяса.

В результате получается, что на начальной стадии развития праобщества после того, как животное было убито, любой член объединения, не боясь быть отогнанным, мог подойти к туше и начать отрывать (или отрезать) и отправлять в рот куски мяса. Если какой-либо индивид отрывал такой кусок мяса, который не мог сразу же отправить в рот, то любой другой член коллектива мог подойти к нему, не встречая с его стороны каких-либо пре­пятствий, и разделить с ним трапезу. Таким образом, с самого начала становления производственных отношений в объединении производящих существ всем его членам без исключения был обес­печен свободный доступ к мясу. Возникает вопрос о средствах с помощью которых такой доступ обеспечивался.

Свободный доступ к мясу всех без исключения членов объеди­нения и тем самым предоставление ранее подчиненным индиви­дам равной с ранее доминировавшими возможности получить этот продукт с неизбежностью означали ограничение возможности последних удовлетворить свою потребность в нем. Иными слова­ми, возникновение производственных отношений с неизбежностью предполагало ограничение проявления пищевого инстинкта у ча­сти членов объединения, причем самых решительных и сильных. Вполне понятно, что силой, ограничивавшей инстинкты ранее доминирующих особей, не могли быть ранее подчиненные живот­ные пи в одиночку, ни вместе. Этой силой могли быть только все члены объединения, вместе взятые, включая и ранее домини­ровавших индивидов.

Такой силой все члены объединения могли стать потому, что в объединении, кроме биологических инстинктов составлявших его индивидов, существовала объективная производственная необходи мость в превращении мяса в общую собственность, которая была потребностью объединения в целом и тем самым всех его чле­нов, вместе взятых. Такой силой все члены объединения, вместе взятые, должны были стать потому, что в процессе развития удовлетворение этой общей потребности стало постепенно необ­ходимым условием существования объединения, а тем самым и удовлетворения биологических потребностей всех его членов. Удовлетворение общей потребности получило приоритет над удов­летворением биологических потребностей любых отдельных членов объединения.

Движимые вышедшей на первый план объективной производ­ственной потребностью, все члены объединения, вместе взятые, не позволяли никакому отдельному его члену отстранять ради возможно полного удовлетворения своей биологической потребно­сти никакого другого отдельного члена от мяса. Ограничение, реально затрагивавшее часть членов, выступило как такое, кото­

рое относится ко всем без исключения взрослым его членам, как ограничение зоологического индивидуализма вообще.

Чтобы рассматриваемая общая производственная потребность могла привести всех членов объединения в движение, она, как и любая другая потребность, должна была пройти через их головы, в той или иной форме отразиться в их мозгу. В отличие от био­логических потребностей групповая производственная потребность не имела корней в морфологической структуре организмов произ водящих существ. Поэтому она не могла отразиться в их мозгу таким же образом, как биологические потребности. Существуя объективно, вне организмов производящих существ, эта потреб­ность в то же время не представляла собой чего-то вещественно­го, наглядного. Поэтому она не могла отразиться так, как отра­жаются в мозгу животных обычные предметы.

В принципе, в идеале отображение общей производственно! потребности с необходимостью предполагало появление качест­венно новой формы отражения действительности, не существую­щей в животном мире. Такой формой отражения мира являете) человеческое сознание, которое специально возникло для отобра­жения невещественного, нечувственного, ненаглядного.

Осознание общей производственной потребности имело смысл лишь постольку, поскольку сознание, отражая эту потребность, направляло деятельность производящих существ на ее удовлетво­рение. Человеческое сознание с самого начала носило активный характер. Оно лишь для того и отражало действительность, что­бы обратно на нее воздействовать, направлять человеческую де­ятельность. «Сознание человека,— писал В. И. Ленин,— не толь­ко отражает объективный мир, но и творит его»⁸. Сознание, взятое в его обратном воздействии на мир, и есть не что иное, как воля. Возникновение сознания было одновременно возник­новением воли. И практический, волевой аспект был здесь глав­ным, основным.

Не будем пока останавливаться на вопросе, не могла ли объ­ективная производственная необходимость в равном доступе всех членов объединения к мясу в какой-то, пусть самой минималь­ной степени, реализоваться еще до появления сознания и воли. Но несомненно, что там, где сознание и воля уже существовали, эта потребность в значительной степени уже была реализована. Иначе говоря, наличие сознания и воли является бесспорным показателем существования в объединении производственных от­ношений и тем самым его социальной, а не биологической при­роды.

Как уже отмечалось, в сложившемся обществе производст­венные отношения, существуют, лишь проявляясь в волевых. От­сюда логически следует вывод, что производственные отношения проявляются только вместе с волевыми, т. е. вместе с сознанием и волей. Не будем пока касаться вопроса, является ли это поло-

яїєниєабсолютно верным. Однако даже если бы оно было пол­ностью справедливым, то это не дало бы никаких оснований для вывода, что производственные отношения являются вторичными по отношению к сознанию и воле.

Производственные отношения ни в каком аспекте не являются производными от воли и сознания. Объективная необходимость в производственных отношениях, причем отношениях строго опре­деленного характера, возникла до появления сознания и воли. Вызвав к жизни сознание и волю, эта объективная потребность определила их содержание, определила действия производящих существ и тем самым отношения между ними. Последние в своей сущности были отношениями полной собственности объединения на мясо. А именно такой их характер никак не зависел от созна­ния и воли людей. Они были такими, в каких нуждалась произ­водственная деятельность, т. е. объективно необходимыми.

Термин «необходимость» имеет несколько, хотя и тесно свя­занных, но тем не менее не совпадающих значений. В одном смыс­ле необходимость есть объективная нужда в том, чего пока еще нет, ио что должно с неизбежностью возникнуть. В таком значе­нии объективно необходимое не есть объективно существующее. Именно так обстояло с производственными отношениями в стаде поздних предлюдей: существовала объективная необходимость в этих отношениях, но самих этих отношений не существовало. В другом смысле необходимость есть характеристика уже су­ществующего, но не всякого, а такого, которое не могло не воз­никнуть и не может не существовать. Необходимое во втором смысле есть реализация необходимого в первом.

С реализацией объективной необходимости в производствен­ных отношениях последние, став объективно существующими, не перестали быть объективно необходимыми. Реализовавшись, об- ективная производственная потребность в социально-экономиче­ских отношениях не только не исчезла, а, наоборот, стала еще более настоятельной. Она только изменила характер: из необхо­димости возникновения производственных отношений она превра­тилась в необходимость их существования и тем самым их непре­рывного воспроизводства. Реализовавшись в системе производст­венных отношений, эта потребность стала еще более прочной, ибо обрела в этой системе прочную объективную основу.

Объективная необходимость тех или иных производственных отношений всегда выступает как объективная нужда в тех или иных действиях людей, а тем самым в тех или иных волевых их отношениях. Иными словами, производственные отношения, чтобы существовать, должны приводить людей в движение, выступать как их интересы, потребности, определять их сознание и волю. Таким образом, сознание и воля не только не могли определять производственные отношения, а, наоборот, сами всегда определя­лись последними. Система производственных отношений всегда

выступала как объективный источник сознания и воли людей, как общественное бытие, социальная материя.

Имея своим источником производственные отношения, созна­ние и воля с самого начала носили общественный характер. Ра­зумеется, возникновение общественного сознания было невозмож­но без появления индивидуального сознания, равно как и обще­ственной воли — без индивидуальной воли. Но не существуя без индивидуального сознания, общественное сознание никогда не представляло собой просто сумму сознаний отдельных индивидов. И не сводилось оно к этому потому, что имело свою объектив­ную основу в структуре не индивидов, а общества, в обществен­ном бытии. Сознание появилось прежде всего как общественное сознание. Индивидуальные сознания возникли только в связи с общественным, лишь как его проявления, как формы его бытия.

Прежде всего как общественная появилась и воля. И она была общественной не просто в том смысле, что определялась произ­водственными отношениями и существовала в праобществе. Вся суть заключается в том, что она возникла как воля формирующе­гося социального организма и тем самым как воля всех членов праобщества, вместе взятых. И иной она быть не могла. Эта воля возникла как средство удовлетворения объективной необходимо­сти в обеспечении равного доступа всех членов объединения к охотничьей добыче, которая с самого начала была потребностью групповой, общей, а когда группа превратилась в праобщество, стала социальной, общественной. В праобществе объективной ос­новой этой потребности стали отношения полной собственности на мясо формирующегося социального организма.

Эта потребность общества и определяла его волю, его форми­рующуюся мораль (прамораль). Удовлетворение этой социальной потребности было невозможно без ограничения биологических потребностей членов праобщества. Поэтому первым и вначале единственным требованием воли праобщества, его праморали, об­ращенным к каждому из его членов, было: не препятствовать до­ступу никого из членов праобщества к мясу. Это было требование всех членов праобщества, вместе взятых, к каждому его члену, взятому в отдельности. Оно было первым правилом, первой нор­мой человеческого поведения.

Как явствует из всего сказанного, общественная воля с само­го начала была явлением, качественно отличным от индивидуаль­ных воль и не сводимым к их совокупности. Это особенно нагляд­но проявилось в том, что она выступала как регулятор индиви­дуальных воль.

Существуя в праобществе как проявление общественной воли, норма с неизбежностью выступала перед каждым индивидом как определенная его обязанность перед праобществом^(а именно: не препятствовать доступу к мясу остальным членам коллектива). Но эта обязанность всех членов праобщества с неизбежностью

оборачивалась для них и правом: правом каждого из них полу­чить долю мяса, добытого в коллективе.

И эта обязанность, и это право, а также сама норма, от кото­рой они были неотделимы, были не чем иным, как одновременно и порождением и отражением материальных отношений собствен­ности праобщества на мясо. Материальные отношения собствен­ности, порождая и определяя волю общества, воплощаются в во­левых отношениях, которые тем самым тоже выступают как от­ношения собственности.

Во всех обществах собственность как социально-экономическое отношение не существует без собственности как волевого отно­шения. В классовом обществе волевые отношения собственности регулируются правом и являются правовыми£В обществе доклас­совом волевые отношения собственности регулируются моралью и выступают как моральные] В данном случае мы имеем дело с формирующимися волевыми отношениями собственности. Они ре­гулировались формирующейся волей праобщины — праморалью. В становящихся волевых отношениях собственности воплощались зарождающиеся материальные отношения собственности.

Общественная воля, представляя собой явление, отличное от индивидуальных воль, в то же время пе может существовать без последних. Существование воли общества предполагает существо­вание воли у каждого из его членов. Чтобы праобщество могло регулировать поведение своих членов, необходимо наличие у каж­дого из них способности управлять своими действиями. Чтобы праобщество могло ограничивать, подавлять биологические ин­стинкты своих членов, необходимо, чтобы каждый из них был способен обуздывать свои собственные биологические потреб­ности.

Но понимание сущности соотношения общественной и инди­видуальной воли предполагает ответ на вопрос, что именно за­ставляет индивида подчиняться требованиям общественной воли, нормам поведения. Объяснить это одной лишь угрозой наказания со стороны праобщества нельзя. Праобщество состоит из тех же самых индивидов. Все эти индивиды, вместе взятые, могли систе­матически требовать от каждого отдельного индивида неуклонно­го соблюдения определенных норм поведения лишь при том не­пременном условии, что все они были кровно заинтересованы в этом. Вполне понятно, что заинтересованность всех членов пра­общества, вместе взятых, в соблюдении норм невозможна без заинтересованности в этом каждого из них, взятого в отдельности.

Нормы были выражением потребностей праобщества. Но по­требности праобщества с неизбежностью были и потребностями всех его членов, вместе взятых, а тем самым и каждого из них, взятого в отдельности. Это было объективной основой для превра­щения требования праобществ к своим членам в требования каж­дого из них к самому себе. Результатом было превращение суще­

ствовавшей в коллективе нормы во внутренний стимул поведения человека. Последний руководствовался ею не потому, что боялся быть наказанным, а потому, что иначе действовать не мог.

Общественная воля не просто контролировала волю индивидов, она ее формировала, создавала, делала ее именно такой, а не иной, определяла ее внутреннее содержание. В результате объ­ективные потребности социального организма становились одно­временно и субъективными потребностями каждого из его чле­нов. И выступая в качестве внутренних побуждений, собственных стремлений человека, они определяли его поведение. Тем самым производственные отношения входили в плоть и кровь произво­дящего существа, делая его существом не биологическим, а со­циальным, т. е. человеком.

Обуздание зоологического индивидуализма праобществом есть не что иное, как превращение биологического существа в социаль­ное. Праобщество, ограничивая зоологический индивидуализм, превращало производящее существо в такое, которое наряду с био­логическими потребностями имело социальные и которое было способно ограничивать и ограничивало свои стремления к удов­летворению первых ради удовлетворения вторых, являвшихся одновременно потребностями социального организма. Таким об­разом, подавление зоологического эгоизма праобществом пред­полагало ограничение каждым из его членов своих стремлений к удовлетворению собственных биологических потребностей. Обуздание с необходимостью предполагало самообуздание.

Неизбежно наступившее в результате реализации объективной потребности в равном доступе всех членов объединения к мясу разрушение системы доминирования не только не привело к па­дению, а, наоборот, вызвало возрастание сплоченности объедине­ния. Это произошло потому, что на смену одному способу обес­печения порядка, характерному для животного мира, пришел со вершенно иной, невозможный в рамках биологической формы движения материи. Если в животном мире согласовывание стал­кивающихся стремлений членов объединения к удовлетворению биологических инстинктов достигается путем подавления сла­бых сильными и возникновения системы рангов, то в праобщест- ве это обеспечивалось путем подчинения всех его членов без ис­ключения единой воле коллектива, в которой выражались его потребности, являвшиеся одновременно потребностями всех вхо­дивших в его состав индивидов. Являвшаяся порождением и отра­жением системы производственных отношений воля праобщества. регулируя поведение его членов, обеспечивала порядок в этом объединении и тем самым его сплоченность. Общественная воля была в праобществе тем механизмом, через посредство которого производственные отношения определяли поведение людей.

Определенный материал для суждения о том, как конкретно происходила трансформация стада поздних предлюдей в пра-

общество формирующихся людей (пралюдей), дает этнография.

Общественное бытие неразрывно связано не со всем вообще общественным сознанием, а лишь с той его частью, которая яв­ляется его отражением, общественным сознанием в узком смыс­ле. Именно поэтому в предшествующем изложении речь шла лишь об общественном сознании в узком смысле, а не обществен­ном сознании вообще, которое включает также и отражение при­роды. На самом раннем этапе своего становления общественное сознание в узком смысле практически выступало почти исклю­чительно как общественная воля, а эта общественная воля по су­ществу сводилась к одной единственной норме — запрету кому бы то ни было из праобщины отстранять любого другого ее члена от мяса. Поэтому зарождение общественного сознания в узком смыс­ле было не чем иным, как зарождением этого запрета.

Как уже отмечалось, имеются серьезные основания полагать, что первоначальные запреты носили форму табуЛЕсли это так, то изучение особенностей табу может пролить свет на путь фор­мирования первой нормы поведения, а тем самым и на процесс формирования первоначальных производственных отношений.

Сущность табу состоит в запрете определенных действий. Не все табу регулировали отношения людей в обществе, т. е. были нормами поведения. Но именно в табу — нормах поведения, т. е. в моральных табу, все их особенности проявлялись наиболее отчетливо. Они были исходной формой τa6yjB дальнейшем изло­жении речь пойдет исключительно лишь о них. Если всякое по­веденческое табу есть запрет, то не всякая норма поведения, состоящая в запрете тех или иных действий, есть табу. Табу — за­прет особого родал.Он с неизбежностью включает в себя три ос­новных компонента.

Первый компонент — убеждение людей, принадлежащих к оп­ределенному коллективу, что совершение любым его членом оп­ределенных действий навлечет не только на данного индивида, но и на весь коллектив какую-то опасность^? возможно даже при­ведет к гибели. При этом неизвестно, ни какова природа этой опасности, ни почему и каким образом данные действия влекут ее за собой. Известно только, что пока люди воздерживаются от такого рода действий, эта опасность не проявляется, когда же они их совершают, опасность автоматически превращается из потен­циальной в реальную. В силу этого они рассматривают человека, совершающего такого рода действия, одновременно и как находя­щегося в опасности и как представляющего опасность для кол­лектива.

Второй компонент — чувство ужаса перед неведомой опасно­стью, которую навлекают известные действия, и тем самым перед этими навлекающими опасность действиями.

Третий компонент — собственно запрет, норма. Наличие за­прета говорит о том, что ни веры в опасность, навлекаемую дан­

ными действиями, ни ужаса перед этой опасностью было недоста­точно, чтобы раз и навсегда отвратить людей от совершения дан­ных действий. Отсюда следует, что эти опасные действия были чем-то притягательным для людей, что были какие-то достаточно могущественные силы, которые вопреки всему толкали к соверше­нию этих действий. И так как эти действия того или иного чле­на общества были опасны не только для него самого, но для все­го коллектива, последний должен был, защищая себя, принимать меры, чтобы добиться от своих членов воздержания от них. Кол­лектив требовал отказа от этих действий и наказывал тех, кто с этим требованием не считался. На опасные действия налагался запрет.

Таким образом, табу представляли собой норму поведения, ко­торая как бы извне была навязана обществу какой-то посторон­ней силой, с которой нельзя было не считаться. Именно такой характер и должны были иметь первые нормы поведения, возник­шие как средство нейтрализации опасности, которую представлял для формирующегося общества зоологический индивидуализм. При таком подходе становится понятной и природа той силы, которая толкала людей к опасным действиям. Этой силой была власть биологических инстинктов. На основе анализа одних лишь этно­графических данных о табу к выводу о том, что они возникли первоначально как средство подавления животных инстинктов, пришли многие исследователи, работавшие в этой области⁹.

Выявление основных компонентов, входящих в состав табу, позволяет составить представление о том, как конкретно проте­кал процесс становления самой первой такой нормы.

Возникшая в стаде поздних предлюдей объективная производ­ственная потребность в равном доступе всех членов к мясу не могла сразу реализоваться. И результаты не замедлили сказаться. Когда старые отношения становятся препятствием для дальней­шего развития и возникает нужда в новых, дальнейшее сохране­ние первых с неизбежностью ведет к прекращению развития, а тем самым и деградации объединения. Таким образом, реализация рассматриваемой объективной производственной потребности не представляет собой единственную форму ее проявления. Прояв­лялась эта потребность и до своей реализации, причем как сила, расстраивавшая деятельность поздних предлюдей, расшатывав­шая их объединение.

Как уже отмечалось, в объединениях поздних предлюдей га­рантированный доступ к мясу имели доминирующие их члены. Что же касается подчиненных, то получение ими мяса зависело от различного рода обстоятельств. Поэтому в разных объедине­ниях и в разное время возможность доступа к мясу подчиненных членов была далеко не одинаковой. В одних стадах вероятность получения мяса подчиненными индивидами была сравнительно велика, в других — крайне мала. Вполне понятно поэтому, что

указанная объективная потребность в новых отношениях по-раз- _нОму сказывалась в различных объединениях поздних пред- людеи· „ -гм

и здесь в действие вступал грегарныи отбор. Он сохранял те стада, в которых вероятность получения мяса подчиненными чле­нами была сравнительно велика, и разрушал те, в которых она была мала. Разрушение стада не обязательно означало гибель всех составляющих его индивидов. Они могли присоединиться к другим стадам или образовать новое. Разрушая одни объединения и сохраняя другие, грегарныи отбор вбивал в головы производя­щих существ, что отстранение одними индивидами других от мяса таит в себе опасность для всех членов объединения, вместе взятых, и для каждого из них в отдельности. Необходимость но­вых, производственных отношении проявилась как опасность ста­рых, чисто биологических отношений, как опасность системы до­минирования для существования производящих существ.

В принципе объективная производственная потребность может найти отражение только в сознании. Однако проявление ее в ука­занной форме создает определенную возможность отображения и на чисто биологическом уровне. И животные способны отражать и отражают опасность. Формой отражения опасности является у них эмоция страха. Рассматриваемая объективная производствен­ная потребность первоначально отразилась в головах производя­щих существ в форме ужаса перед действиями любых членов объединения, направленными на отстранение других его членов от мяса. Этот ужас, весьма вероятно, вызывал и взрывы злобы против тех членов объединения, которые своими действиями на­влекали опасность на остальных. Как следствие, члены объеди­нения набрасывались на индивида, совершавшего эти действия, избивали, а иногда, может быть, и убивали его. Это, конечно, подрывало систему доминирования в области распределения мяса и способствовало доступу к нему подчиненных членов объедине­ния. Объединения, в которых это происходило, сохранялись и по­лучали возможность дальнейшего развития, объединения, в кото­рых все оставалось по-прежнему, исчезали и выпадали из эволю­ции. В результате в некоторых объединениях, по крайней мере ∏a время, все их члены получали возможность равного доступа к мясу, т. е. в них происходила реализация объективной произ­водственной потребности в новых отношениях.

Но возникавшие социальные отношения были неустойчивыми, ^регарный отбор, под действием которого они возникли, чтобы закрепить их, должен был вызвать к жизни сознание и волю. Без Появления последних реализация объективной производственной потребности в новых отношениях не могла стать необратимой. Но возникновение сознания и воли, а также языка, без которого они Ие могли существовать, невозможно без появления соответствую­щего физиологического механизма, т. е. без коренной перестрой­

ки структуры мозга производящих существ, В результате грегар- ный отбор выступил одновременно и как грегарно-индивиду- альный.

В том же направлении действовал и уже рассмотренный выше производственный грегарно-индивидуальный отбор. Развитие про­изводственной деятельности на определенном этапе потребовало ее освобождения от рефлекторной, животной формы, т. е. начала формирования мышления, воли и языка. И объединенное действие этих двух отборов привело к превращению стада поздних предлю- дей в праобщество, а самих предлюдей — в формирующихся людей.

Превратив зоологическое объединение в праобщество, грегар- ный отбор тем самым изменил и свой собственный характер. Из отбора зоологических объединений он превратился в отбор фор­мирующихся социальных организмов — праобщин, т. е. он стал прасоциальным, праобщинным. Соответственно и производствен­ный грегарно-индивидуальный отбор превратился в праобщинно- индивидуальный.

С появлением сознания старая, эмоциональная форма отраже­ния объективной производственной потребности в новых отноше­ниях не исчезла. Но страх перед опасными действиями был теперь осознан. Наряду с ним возникло убеждение в том, что эти дейст­вия опасны не только для того, кто их совершает, но и для всех членов объединения. Одновременно появилось обращенное ко всем членам коллектива требование воздерживаться от этих опас­ных действий. Это требование выкристаллизовалось как осознание не только и не столько страха перед опасными действиями, сколь­ко предшествовавшей совместной деятельности членов объедине­ния по пресечению такого рода действий. Таким образом, объ­ективная производственная потребность в производственных от­ношениях была осознана. Причем осознана она была не прямо, а косвенно. Потребность в новых отношениях была осознана как опасность старых отношений, как необходимость отказа от ник

Было бы неверным полагать, что с началом становления со­знания и воли всякие попытки со стороны сильных индивидов от­странить слабых от мяса полностью прекратились. Пищевой ин­стинкт был слишком могуч, чтобы быть так легко обузданным. Возникновение рассматриваемой нормы поведения было длитель­ным процессом, в ходе которого с необходимостью происходило ее нарушение отдельными членами праобщества. В определенных условиях нарушение данной нормы одним членом коллектива мог­ло привести к своеобразной цепной реакции — к нарушению ее всеми, кто имел для этого достаточно сил и решимости. При этом на время мог произойти возврат не просто к прежнему состоянию, но в некотором отношении к еще более худшему. В стаде позд­них предлюдей определенный порядок в распределении мяса обес­печивался существующей иерархией доминирования. В данном

случае новый способ согласовывания сталкивающихся стремлений членов объединения — через волю праобщины — выходил из строя, а старый — не мог восстановиться, ибо для возникновения системы рангов нужно время.

С появлением праобщества бытие производственных отноше­ний стало абсолютно необходимым условием существования про­изводящих существ. Их исчезновение означало бы не просто де­градацию, а гибель объединения. Поэтому прорыв зоологического индивидуализма в сфере распределения мяса представлял для праобщества огромную опасность. Объединения, в которых дан­ная норма не восстанавливалась, с неизбежностью исчезали. Со­хранялись и получали возможность дальнейшего развития только такие объединения, в которых данная норма возрождалась и ут­верждалась. Праобщинный отбор, уничтожая одни праобщества и сохраняя другие, формировал и в конце концов окончательно сформировал эту норму. Она окончательно утвердилась, когда это требование коллектива к индивиду полностью стало внутренней потребностью каждого из членов праобщества, причем более мо­гущественной, чем его биологические инстинкты.

С превращением объединения поздних предлюдей в праобще- ство, а их самих — в пралюдей начался период становления чело­века и общества, который завершился с появлением человека со­временного типа, что произошло 35—40 тыс. лет тому назад. Нет никаких прямых данных, которые позволили бы точно установить, когда именно произошел переход от стада поздних предлюдей к праобществу. Судить об этом можно только по косвенным данным.

Переход к праобществу невозможен без зарождения сознания, воли, а тем самым и языка. Поэтому можно считать, что переход от животного объединения к праобществу совпадает с началом становления мышления, воли, языка, с началом освобождения производственной деятельности от условнорефлекторной и превра­щения ее в сознательную, целенаправленную.

Определенную возможность судить о том, когда именно на­чался процесс становления мышления, воли, языка, дают мате­риалы, имеющиеся в распоряжении, во-первых, археологии, во- вторых, палеоантропологии.

Начало социогенеза и данные археологии. Мышление прояв­ляется не только в словах, но и в действиях. И когда эти дейст­вия имеют своим результатом появление новых, ранее не суще­ствовавших вещей, то на основании анализа особенностей этих вещей можно с определенной долей вероятности судить о том, направлялись эти действия мышлением или нет, а в случае ут­вердительного ответа — также о степени развитости мышления, какого мнения придерживаются многие исследователи.

Самую длительную и полную последовательность развития ка­менной индустрии, начиная от самых ранних и кончая сравни-

тельио поздними формами, дает знаменитое Олдовайское ущелье.

М. Лики характеризует каменную индустрию всего пласта I и нижней части пласта II либо как просто олдовайскую, либо как типично олдовайскую. Исследовательница особо подчеркивает, что на протяжении пласта I каменная индустрия оставалась практически неизменной. Вместе с тем она отмечает, что в верх­ней части пласта I и нижней части пласта II впервые появляют­ся проторубила. Но в целом индустрия сохраняет прежний ха­рактер. Максимального развития в этих слоях достигают грубые рубящие орудия (чопперы). Они составляют 78,7% всех орудий.

Однако уже в одной из стоянок нижней части пласта II (HWK East, уровень 2) появляются отчетливые признаки пере­лома в развитии каменных орудий, которые получают свое пол­ное выражение в местонахождениях средней и верхней частей пласта II. Значительно увеличивается набор орудий. Если число форм орудий в пласте I и нижней части пласта ТІ равнялось 6. то в вышележащих горизонтах оно достигает 10. Резко падает число чопперов. В средней и вепхней частях пласта II они со­ставляют только 35% всех орудий¹⁰.

Каменную индустрию средней и верхней частей пласта II, не­посредственно выросшую из типично олдовайской, М. Лики име­нует развитой олдовайской. В свою очередь в последней она выделяет две стадии: развитую олдовайскую индустрию А и разви­тую олдовайскую индустрию В. К развитому олдоваю А М. Ли­ки относит одну стоянку нижней части пласта II (HWK East, уровень 2) и все, кроме одной (MNK Skull site) стоянки нижней половины средней части пласта II. Отличаются они от развитого олдовая В в основном лишь отсутствием настоящих ручных ру­бил. В них найдены только проторубила ^li. Развитый олдовай В, к которому относятся многие стоянки верхней половины сред­ней части пласта II и верхней части пласта II, характеризуется появлением уже подлинных ручных рубил, хотя еще и довольно примитивных. Ручные рубила, находимые на этих стоянках, еще полностью не стандартизованы. Существуют многие индивидуаль­ные вариации ¹².

В верхней половине средней части пласта II и верхней части пласта II М. Лики, кроме развитого олдовая В, выделяет еще од­ну индустрию, которую она характеризует как раннеашельскую.

Последний термин нуждается в пояснении. Долгое время мно­гие археологи выделяли в раннем палеолите в качестве последова­тельных стадий эволюции каменной индустрии шелль (аббевиль), ашель и мустье. Шеллю, по мнению некоторых из них, предшест­вовала дошелльская эпоха, или просто дошелль. Такая периоди­зация достаточно прочно утвердилась, в частности, в советской археологии. Однако уже сравнительно давно часть зарубежных археологов выступила против выделения шелля в качестве особой стадии развития и даже особой разновидности каменной иидуст-

рии. Орудия, характеризуемые сторонниками первой точки зре­ния как шелльские, они рассматривают как раннеашельские. Та- ним образом, к ашелю в их понимании относится не только ашель, как его определяют сторонники первой точки зрения, но также и то, что последние характеризуют как шелль. В последние деся­тилетия такое расширительное понимание ашеля получило ши­рокое распространение и по сути стало господствующим в запад­ной археологии. В последние годы эту точку зрения приняли и некоторые советские археологи¹³. Определенное основание для объединения шелльской и ашельской (в узком смысле) индустрий в единое целое имеется. Как для той, так и для другой харак­терным является одно и то же орудие — ручное рубило.

М. Лики в своей работе исходит из господствующей в западной археологии точки зрения. Как ранне ангельский она характеризу­ет каменный инвентарь, который другие авторы определили бы и определяли в свое время как шелльский. Не вызывает сомнения, что наборы орудий, которые М. Лики характеризует как разви­тый олдовай В, и комплексы артефактов, которые она называет раннеашельскими, относятся к одной и той же стадии развития каменной индустрии. Отличия между ними лишь в сотношении числа рубил и прочих орудий. К раннеашельским М. Лики отно­сит также наборы орудий, в которых рубила составляют 40% и более ¹⁴.

Рисуя картину развития каменной индустрии олдовая, М. Ли­ки не дает сдвигам в ее эволюции истолкований, которые бы вы­ходили за рамки чистой археологии. Другие исследователи идут дальше. На основе анализа развития каменной индустрии они де­лают определенные выводы об эволюции форм отражения мира у производящих существ. В этом отношении интересна одна из ра­бот Ф. Борда, в которой рассматривается соотношение между эво­люцией каменной индустрии и развитием форм отражения мира в головах производящих существ ^,5. Ф. Борд выделяет несколько, как он выражается, уровней абстракции.

Первый из них характеризуется тем, что производящее суще­ство знает лишь, что в любом камне есть острый край, который только ждет, чтобы его высвободили. Процесс обработки камня на этом уровне не направлен к тому, чтобы придать ему опре­деленную форму. Просто камень подвергается обработке до тех пор, пока на нем не образуется острый край. Эту стадию Ф. Борд называет уровнем галечных орудий. Она не требует качественно ипой физической организации вообще и качественно иной струк­туры мозга в частности, чем та, что существовала у австрало­питеков. К этому уровню относятся и проторубила, которые пред­ставляют собой не что иное, как заостренные грубые рубящие орудия.

Появление настоящих ручных рубил свидетельствует о нача­ле перехода к следующему уровню абстракции. Для него харак­

терно существование у производящих существ представления О том, что внутри камня существует не только острый край, но и форма и что эта форма может быть освобождена путем целена­правленных, волевых действий. На этом уровне появляются ис­тинные питекантропы с большим мозгом. Среди наборов орудий относящихся к этому уровню, существуют и такие, где рубил мало. Однако это не меняет сути дела. Намеренные формы при­даются и орудиям из отщепов.

Сходные мысли высказывает американский археолог Г. Айзек. Типично олдовайские орудия он относит к самой ранней стадии развития каменной индустрии. Эти орудия образуют ряд форм, зависящих не столько от искусства изготовителя, сколько от различного рода независящих от него обстоятельств, к которым он должен приспосабливаться. В этих орудиях выражен по сути один и тот же несложный прием: раскалывание камня таким пу­тем, чтобы получить фрагмент с острым краем. На этой стадии производящее существо накладывает минимум определяемых культурой форм па орудия.

От этих ранних орудий заметно отличаются более поздние. Число форм орудий увеличивается и сами эти формы приобрета­ют иной характер. Они теперь все в большей степени зависят не от стечения обстоятельств, а от воли изготовителя. В результате каждая форма представлена теперь в наборе большим числом стандартизированных экземпляров. Изготовители этих более со­вершенных орудий несомненно уже обладали языком и мышле­нием. Резкий контраст между этими орудиями и орудиями, пред­ставляющими самую раннюю стадию эволюции каменной инду­стрии, свидетельствует о том, что у изготовителей последних отсутствовало высокое развитие умственных способностей и соот­ветственно язык¹⁶.

Таким образом, и Ф. Борд, и Г. Айзек в равной степени вы­деляют такой этап в эволюции деятельности по изготовлению ка­менных орудий, когда она не носила сознательного, целенаправ­ленного, волевого характера, т. е. была по своему механизму чи­сто животной. Оба они считают признаком перехода от такого рода производственной деятельности к сознательной появление стандартизированных орудий.

Исходя из всего этого, можно с большой долей вероятности считать, что тот перелом в развитии каменной индустрии Олдо- вайского ущелья, который был особо отмечен М. Лики, означает не что иное, как начало освобождения производственной деятель­ности от рефлекторной формы, т. е. начало становления мышле­ния, воли, языка, а тем самым и начало становления обществ? В этой связи нельзя не отметить то, что некоторые археологи особо подчеркивали: появление стандартизированных орудий сви­детельствует о возникновении не только мышления, но и общест­ва. «Стандартизированное орудие,— писал английский археолог

р. Чайлд,— есть само по себе ископаемая концепция. Оно явля­ется археологическим типом только потому, что в нем воплощена идея, выходящая за пределы не только каждого индивидуального момента, но и каждого отдельного индивида, занятого конкретным воспроизведением этого орудия, одним словом, это понятие со­циальное. Воспроизвести образец — значит, знать его, а это зна­ние сохраняется и передается обществом» ^,7.

Наиболее ярким образцом первого стандартизированного ору­дия является ручное рубило. Мноіие исследователи вообще счи­тают его первым стандартизированным орудием. Ручное рубило появилось лишь с переходом от развитого олдовая А к развито­му олдоваю В. Одновременно с этим появился набор орудий, ко торый М. Лики охарактеризовала как раннеашельский. В том, что каменная индустрия развитого олдовая В и раннего ашеля была продуктом деятельности не поздних предлюдей, а уже фор­мирующихся людей, нет сомнений. В верхней части пласта II найдены остатки существа (ОН 9), которого все исследователи единодушно признают человеком. Это типичный питекантроп, мало отличающийся от классических питекантропов Явы.

Сложнее обстоит дело с развитым олдоваем А. В этом набо­ре отсутствуют настоящие ручные рубила. Однако в целом он песомненно представляет собой существенный шаг вперед по сравнению с типичным олдоваем. В нем уже отчетливо намети­лись все те основные особенности, которые получили дальней­шее развитие в развитом олдовае В, что и дало М. Лики осно­вание объединить эти два набора орудий под общим названием развитого олдовая, противостоящего типичному олдоваю. Все это позволяет полагаїь, что развитой олдовай А знаменует са­мое начало формирования человека и общества. Переход от ти­пичного олдовая к развитому олдоваю А был самым началом того перелома, который получил свое отчетливое выражение в разви­том олдовае В. Если весь период формирования человека и обще­ства был переходом от животных к человеку, то этап, представ­ленный развитым олдоваем А, был переходом от животного мира К формирующимся ЛЮДЯМ, если МОЯхНО так выразиться, перехо­дом к переходу.

Типичная олдовайская индустрия была продуктом животной, условнорефлекторной производственной деятельности. Этим она качественно отличается от пришедшей ей на смену каменной ин­дустрии формирующихся людей, которая была продуктом в ка­кой-то степени уже целенаправленной, сознательной деятельно­сти Поэтому неоправданным является ее объединение с этой пос­ледней под названием раннепалеолитической или пижпепалеоли- тической индустрии, как это делается многими исследователями. Для этого своеобразного, качественно отличного от всех осталь­ных этапа эволюции каменной техники нужно особое название. Термин «типичная олдовайская индустрия», не говоря уже о

термине «олдовайская индустрия», не является для этого самым удачным. Эти термины слишком привязаны к определенным местонахождениям и тем самым к находимым в них наборам орудий.

Набор орудий формации Шунгура несомненно относится к той же самой стадии эволюции каменной индустрии, что и комплек­сы орудий Олдовая I и нижней части Олдовая II. Однако он не совпадает ни с одним из тех, что встречаются в Олдовайском ущелье. Конечно, и его можно назвать «олдовайским», но в та­ком случае последнее слово теряет всякий смысл: олдовайским называется набор орудий, которого нет в Олдовае. Далее, слово «олдовайский», пусть с добавлением прилагательного «раз­витый», применяется для обозначения индустрии, относящейся к качественно иной, более высокой стадии эволюции каменной тех­ники, что тоже создает известные неудобства. Лучше всего для обозначения дочеловеческой стадии эволюции каменных орудий подошел бы термин «эолит», который уже использовали в архео­логической литературе. Он и будет употребляться в дальнейшем изложении. Эолит в основном совпадает с той стадией эволюции каменной индустрии, которую до открытия типично олдовайской именовали дошелльской.

Археологами давно уже практически была найдена грань между каменной индустрией формирующихся и готовых людей. Этой гранью является переход к верхнему (позднему) палеоли­ту. Весь предшествующий верхнему палеолиту этап эволюции каменной индустрии в советской археологической литературе чаще всего именуется нижним или ранним палеолитом.

Если исключить из раннего палеолита стадию эволюции ка­менной индустрии, которая была выделена под названием эолита, то оставшаяся его часть выступит перед нами как особенная стадия эволюции каменной индустрии, качественно отличная как от предшествующей стадии, так и от последующей. В отличие от предыдущей стадии она представляет собой эволюцию камен­ной индустрии уже не предлюдей, а людей; в отличие от после­дующей она является эволюцией каменной индустрии не готовых людей, а еще только формирующихся. Производственная деятель­ность формирующихся людей переставала, но еще окончательно не перестала быть рефлекторной. Она становилась, но еще пол­ностью не стала волевой, сознательной.

Вполне понятно, что эта стадия развития каменной индуст­рии представляет собой единое целое, которое требует и единого названия. Конечно, в качестве такого названия можно было бы использовать термин «ранний палеолит». Однако он неудобен тем, что уже применялся для обозначения всего периода развития каменной индустрии, предшествующего позднему палеолиту, включая эолит. Использование его в несколько ином значении может привести к недоразумениям. Имеется и еще одно неудоб-

ство. Выделенная стадия включает в себя Несколько этапов, каж­дый из которых требует особого названия.

раньше раннии палеолит чаще всего подразделялся на шелль, аіпель, мустье, некоторые исследователи добавляли к ним в ка­честве самого первого этапа дошелль. Теперь же редко дают единую периодизацию этой эпохи. Но существу единственными общими этапами, которые признаются большим или меньшим числом археологов, являются олдовай и ашель, а если исключить золит, го один лишь ашель. Но и этот взгляд прово­дится далеко не последовательно. Даже ученые, рагсматрпвающие ашель как определенную стадию эволюции каменной индустрии, не решаются охарактеризовать как ангельские наборы орудии, относящиеся к той же самой стадии эволюции каменной техни­ки, но характеризующиеся полным или почти полным отсутстви­ем либо даже недостаточным, по их мнению, числом рубил. Они их называют по-разному, развитой олдовай В, клектон и т. п. И причина понятна: термин «ашель» происходит от названия Сент-Ашеля, где найдены были наборы каменных орудии, харак­теризующиеся обилием ручных рубил. Поэтому назвать ангель­скими наборы орудий, где рубил мало или совсем нет, значит всту­пить в противоречие с начальным значением этого термина.

Вообще использование терминов, которые при своем появле­нии были тесно связаны с определенным конкретным набором орудий, для обозначения стадии в эволюции каменной индуст­рии возможно лишь при условии отсутствия более или менее значительной вариабельности в пределах этой стадии. Как только варианты обнаруживаются, данный термин с неизбежностью перестает обозначать стадию эволюции всей техники в целом. Если теперь он и обозначает стадию, то лишь в развитии определенного варианта каменной индустрии.

Для обозначения этапов эволюции всей вообще каменной индустрии формирующихся людей нужны термины, которые не были бы непосредственно привязаны к определенным конкрет­ным вариантам каменной индустрии. И желательно было бы, чтобы они были связаны с термином, обозначающим всю камен­ную индустрию пралюдеи в целом. Гермин «ранний палеолит» Для этой цели не подходит. Трудно говорить о «раннем раннем палеолите» или «позднем раннем палеолите». Нужно подыскать иной. Таким термином мог бы быть предложенный в свое время 1 · Чайлдом термин «археолит» ¹⁸. Именно он и будет исполь­зоваться в дальнейшем изложении. Чтобы не порывать с тради­циями науки, наряду с ним в том же значении будет использо­ваться также и термин «ранний палеолит». И вообще неизбежным является применение наряду с новыми старых привычных тер­минов: дошелль, олдовай, шелль, ашель, мустье, клектон и т. п.

Начальную стадию археолита (развитой олдовай А), по су­ществу представляющую собой не столько собственно археолит,

сколько переход от эолита к археолиту, можно было бы назвать эоархеолитом. Переход от эолита к эоархеолиту (и тем к архео­литу) свидетельствует о том, что становление человека и общест­ва уже началось.

Начало социогенеза и данные палеоантропологии. Как предлю- ди, так и ранние формирующиеся люди уже рассматривались в главе III. Не повторяя, по возможности, сказанного в ней, оста­новимся лишь на тех данных, которые необходимы для решения проблемы начала социогенеза. Эти данные отрывочны, фрагмен­тарны и допускают далеко не одинаковое толкование.

Как уже отмечалось, до открытия хабилисов все антропологи считали первыми людьми питекантропов. Однако сам термин «питекантроп» далеко не однозначен. Питекантропом прямоходя­щим было названо существо, остатки которого были найдены Е. Дюбуа близ Триниля (о. Ява). Его обычно обозначают в антро­пологической литературе как питекантроп I. В дальнейшем на Яве в Сангиране были обнаружены остатки существ, которые в литературе обозначаются как питекантропы 11, Ill, IV, VI, VII, VIII. Именно они вместе с некоторыми другими находками на Яве, сделанными в тех же слоях (ребенок из МоджокертоД и яв­ляются питекантропами в самом узком смысле этого слова. Помимо них питекантропами именуются также и некоторые дру­гие сходные с ними существа за пределами Явы. Так, например, олдовайский гоминид 9 (ОН 9), найденный в верхней части Олдовая II, нередко в литературе именуется олдовайским пите­кантропом. Однако обычно формы, близкие к питекантропам, но найденные за пределами Явы, получали при открытии собствен­ные названия: синантроп, атлантроп, гейдельбергский человек.

Исследователи, рассматривающие собственно питекантропов, синантропов и т. п. как особые виды, объединяют всех их в один род или подрод и принимают в качестве родового ^псдро- дового) названия термин «питекантроп». Не отказываясь полно­стью от привычных обозначений, они именуют синантропов пи­текантропами пекинскими, атлантропов — питекантропами терни- финскими, гейдельбергского человека — питекантропом гейдель­бергским и т. п. Яванских питекантропов в таком случае обычно именуют питекантропами прямоходящими. Однако термин «пите­кантроп» в столь широком значении не получил слишком боль­шого распространения в антропологической литературе.

В последние годы в зарубежной палеоантропологии начал преобладать взгляд, согласно которому все люди составляют один род — род Ното, а собственно питекантропы, синантропы, атлантропи и другие сходные с пими формы образуют один вид в составе этого рода — вид Homo erectus. Он получил широкое распространение после состоявшегося в 1962 г. в Бурге Вартен- штейне международного симпозиума по проблемам классифика­ции и человеческой эволюции ¹⁸.

Такая точка зрения не является абсолютно новой. Еще в 1948 г. советский антрополог Г. Ф. Дебец предложил классифи­кацию, в которой все люди составляли один род, а питекантро­пы и другие сходные формы — один вид в составе этого рода, подразделяющийся на несколько подвидов²⁰. На наш взгляд, такая тонкая зрения является наиболее правильной.

Представителей вида Homo erectus в советской антропологи­ческой литературе чаще всего называют архантропами. Этим тер­мином мы и будем пользоваться в дальнейшем изложении, наря­ду с термином Homo erectus.

Несмотря на общее название, питекантропы в самом узком смысле слова, т. е. яванские питекантропы, не представляют со­бой полного единства. Среди них достаточно четко выделяются две отличные друг от друга группы. Одну из них образуют пи­текантропы I, II, III, VI, VTI. Это типичные, классические пите кантропы. Именно представителей этой группы прежде всего и имеют в виду, когда речь заходит о питекантропах в узком смыс­ле слова. Все они бесспорно относятся к одному виду или под­виду питекантропа прямоходящего.

Представителем второй группы является найденный Г. Кени- гсвальдом в 1939 г. питекантроп IV. Относящийся к более ран­нему времени, чем классические питекантропы, питекантроп IV отличался от них большей близостью к антропоидам. Если сей­час нет ученых, которые бы сомневались в человеческой приро­де классических питекантропов, то принадлежность питекантропа IV к числу людей не является столь бесспорной²¹. Ученые, от­носившие питекантропа IV к числу формирующихся людей, не могли в то же время не отметить существования морфологиче­ских различий между ним и классическими питекантропами. Эти морфологические различия столь велики, что некоторые исследо­ватели выделили его в особый вид — питекантропа массивного (Ф. Вайденрайх) ²²или питекантропа моджокертского (Г. Кениг- свальд) ²³. В особый вид выделял питекантропа IV М. А. Гре- мяцкий, рассматривавший его как самого примитивного из всех формирующихся людей ²⁴. В одной из более поздних работ Г. Ке- нигсвальд противопоставил питекантропа IV как Homo modjo- kertensis Homo erectus, τ. е. классическим питекантропам, синан­тропам, атлантропам и т. и., вместе взятым²⁵. В ту же самую труппу, что и питекантроп IV, исследователи обычно включают Ребенка из Моджокерто, тоже обнаруженного в слоях, более Древних, чем те, где были найдены классические питекантропы, ^aтакже челюсть Сангиран В.

Большая по сравнению с классическими питекантропами ар­хаичность морфологического облика этих находок стала особен­но наглядной в свете последних исследований. Если раньше объем мозговой полости питекантропа IV определялся в 900 см³, До теперь только в 750 см³. Раттыпе считали, что объем мозга

питекантропа из Молжокерто во взрослом состоянии должен достигнуть876 см³. Теперь эта цифра снижена до 800 и даже 759 см³. Средний объем мозга у гоминидов этой группы теперь определяется в 750 см^{3 2β}.

Особое место среди находок занял т. н. телантроп, остатки ко­торого были обнаружены в пещере Свопткранс в Южной Афри­ке. В первой публикации Р. Брум и Дж. Робинсон охарактери­зовали его как человека. В последующих статьях Дж. Робинсона мы находим характеристику телантропа как существа, обладаю­щего чертами, роднящими его как с прегоминидами (австралопи­теком африканским), так и с гоминидами (людьми), но в целом уже завершившего или почти завершившего переход от прегоми- нидной стадии к гоминидной. Еще в более поздних работах Дж. Робинсон прямо отнес его к виду Homo erectus ²⁷. Иную по­зицию заняли Р. Дарт и В. Ле Гро Кларк, которые включили телантропа в группу австралопитеков ²⁸.

С открытием хабилисов вопрос о том, где проходит грань между предлюдьми и первыми людьми, встал особенно остро.

В 1960 г. Л. Лики в 3-м уровне местонахождения FLKNN Олдовая II вместе с каменными орудиями обнаружила остатки существа, которое морфологически мало отличалось от австрало­питека африканского. Вместе с тем гее обстоятельства находки делали весьма вероятным предположение, что это сушество было творцом найденных вместе с ним каменных орудий. Оно было за­регистрировано как олдовайский гоминид 7 (ОН 7). Остатки су­ществ, сходных, по мнению Л. Лики и ряда других ученых, с ОН7. были найлены как в том же, так и в других слоях Оп­товая I (ОН4, ОН6, ОП8) и в нижней и средней частях Олдо­вая II (ОН13, ОН14, ОН16). Все это вместе взятое дало осно­вание Л. Лики, Ф. Тобайасу и Дж. Нэпиру выступить с утверж­дением, что все эти находки образуют новый вид рода Ното, который они предложили назвать Homo habilis ²®.

Однако в скором времени один из авторов данной работы несколько пересмотрел свои взгляды. В появившейся в том же году совместной статье Ф. Тобайаса и Г. Кенигсвальда был сде­лан вывод, что остатки из Олдовая I и остатки из нижней и средней части Олдовая II относятся не к одному, а к двум раз­ным таксонам³⁰.

Авторами были выделены четыре стадии гоминизапии. Пер­вая из них представлена австралопитеками из Восточной и Юж­ной Африки. Вторая — описанными в статье трех авторов наход­ками из Олдовая I. Они образуют особую группу гоминид, уже поднявшуюся выше стадии австралопитеков, но еще не достиг­шую стадии питекантропов. Морфологические данные позволяют их рассматривать как находящихся на гоминидной линии, идущей от австралопитека африканского и, возможно, ведущей к пите­кантропу. К этой стадии, по мнению Ф, Тобайаса и Г, Кениге-

_вальда, должны быть отнесены также мегантропы древнеяван­ские, которых ранее некоторые авторы рассматривали как азиат­ских австралопитеков. По вопросу о положении этой группы мнения авторов статьи разошлись. Г. Кенигсвальд рассматривает _ее как особый род или, по меньшей мере, подрод, Ф. Тобайас — как вид внутри рода Ното — вид Homo habiiis. Олдовайский го­минид ІЗ (ОН13), по мнению авторов статьи, не может быть от­несен к этому таксону. Он относится к следующей, более высо­кой стадии эволюции, которая представлена питекантропом IV, Сангираном В и телантропом. Еще более высокая, четвертая ста­дия эволюции представлена классическими питекантропами Явы, синантропами и атлантропами.

К сходным выводам пришел в то же самое время Дж. Ро­бинсон³¹. Он также выделил среди находок, которые в статье трех авторов были объединены под названием Homo habilis, две морфологически отличные группы. Одну из них образуют сущест­ва из Олдовая I, другую — из Олдовая II. Но в отличие от Ф. Тобайаса и Г. Кенигсвальда он считает, что нет оснований выделять указанные находки в Олдовае I в особый таксон, они принадлежат к виду австралопитека африканского. Что же ка­сается находок в нижней и средней части Олдовая II, то они обнаруживают сходство с телантропом и являются ранними пред­ставителями вида Homo erectus.

Это не значит, что Дж. Робинсон не видит вообще различий между собственно австралопитеками и существами из Олдовая I и сходства между последними и существами из Олдовая II. И су­щества из Олдовая I, и существа из Олдовая II изготовляли ору­дия, в то время как собственно австралопитеки только исполь­зовали естественные орудия. Все это дает основание рассматри­вать существа из Олдовая I как переходную стадию между собственно австралопитеками и Homo erectus. Именно на этой стадии произошел переход от присущего австралопитекам исполь­зования естественных орудий к столь характерному для Ното erectus изготовлению орудий. Однако в чисто морфологическом отношении существа из Олдовая I представляют всего лишь продвинувшихся австралопитеков африканских.

В чисто морфологическом отношении сходство между австра­лопитеком африканским и остатками из Олдовая I, с одной сто­роны, и находками из Олдовая II и Homo erectus — с другой, является большим, чем между находками в Олдовае I и Олдо­вае II. Находки в Олдовае I и находки в Олдовае II относятся к двум разным видам: первые — к австралопитеку африканско­му, вторые — к Homo erectus. Эти два вида принято относить к Двум разным родам: первые — к роду австралопитеков, вторые — ^κРоду Ното. Однако несомненным является наличие генетиче­ской связи между существами из Олдовая I и существами из Олдовая II. Это, по мнению Дж. Робинсона, делает невозмож-

ним отнесение их к двум разным родам. Выход из положения Дж. Робинсон видит в том, чтобы расширить рамки рода Hom₀ путем включения в него вида австралопитека африканского, ко­торый он предложил именовать Homo transvalensιs, а позднее — Homo alιicanus Ά Кроме Homo africanus в этот род входит еще только один вид — Homo sapiens, который объединяет всех остальных гоминид, начиная с телантропа и кончая современны­ми людьми.

Формально Дж. Робинсон идет дальше Л. Лики и его соавто­ров, включая в род Ното не только хабилисов, но и австралопи­тека африканского. Однако в действительности его аргументация доказывает прямо противоположное. Нет никаких реальных осно­ваний включать австралопитеков в число людей. Они были животными во всех отношениях. Чисто животной была их мор­фологическая организация. Они безусловно не изготовляли ору­дия. Можно отстаивать тезис, что производство орудий само по себе еще не является достаточным признаком человека. Но бес­спорно, что оно является необходимым признаком человека. Про­демонстрировав фундаментальное тождество физической органи­зации хабилисов из Олдовая I и австралопитеков африканских, показав, что специфически человеческие особенности морфоло­гического облика появляются лишь с переходом от хабилисов к следующей стадии эволюции, Дж. Робинсон тем самым убеди­тельнейшим образом доказал, что хабилисы не могут считаться людьми. Еще более убедительно, на большом фактическом мате­риале это показали в дальнейшем друїие исследователи.

Однако Дж. Робинсон абсолютизировал сходство морфологиче­ского облика австралопитеков африканских и хабилисов, что заставило его впасть в противоречие с самим собой. Объявив хабилисов австралопитеками африканскими, он в то же время в известной степени противопоставил их собственно австра­лопитекам африканским. В действительности хабилисы из Олдо­вая I представляют собой особый вид, но только входящий не в род Ното, как это полагали Л. Лики и его соавторы, а в один род с австралопитеком африканским. Они являлись австралопи­теками, как это утверждал на первых страницах своей статьи Дж. Робинсон, но только в смысле принадлежности не к виду австралопитека африканского, как он полагал, а к одному роду с последним.

К выводу о том, что хабилисы представляют собой особый род в составе рода Australopithecus, пришли многие исследовате­ли. В связи с этим они предпочитают обозначать этот вид как Ausrtalopithecus habilis, т. е. австралопитек умелый³³. Однако и сейчас некоторые исследователи относят хабилисов к виду австра­лопитека африканского.

К настоящему времени подавляющее большинство антрополо­гов пришло к выводу, что хабилисы, несмотря на изготовление

дми орудий, все же являются не людьми, а животными. Никто _из антропологов в настоящее время не сомневается в человече­ской природе классических питекантропов, не говоря уже о более продвинувшихся синантропах. Они безусловно являются людьми, хотя пока еще не готовыми, а формирующимися.

Однако хабилисы не являются непосредственными предшест­венниками классических питекантропов. Между первыми и вто­рыми находится своеобразная группа существ, ни статус, ни со­став которой нельзя считать точно установленными. К этой груп­пе различные авторы относили питекантропа IV. ребенка из Моджокерто, Сангиран В, телантропа, олдовайского гоминида 13, а также человека из Гунванлина близ Ланьтяня (КНР), пред­ставленного находкой черепной крышки ³⁴. Объем мозга лань- тянского человека очень близок к объему мозга питекантропа IV: он равен 780 или даже 750 см^{3 35}.

Существует как морфологическая грань, отделяющая эту группу от стоящих ниже их в эволюции хабилисов, так и морфо­логическая грань, отделяющая ее от стоящих выше ее классиче­ских питекантропов. Как Ф. Тобайас и Г. Кенигсвальд, так и Дж. Робинсон отделили находки в Олдовае I от находок в Ол- довае II. руководствуясь исключительно лишь морфологическими признаками. Чисто морфологические признаки легли в основу выделения питекантропа IV, ребенка из Моджокерто, Сангиран В в особую группу, отличную от классических питекантропов. Однако эти реально существующие морфологические грани яв­ляются весьма относительными, размытыми. В результате нет почти ни одного существа, относимого к этой группе, которого бы другие авторы не зачисляли в другую группу. Более того, одни и те же ученые нередко меняли свои мнения на этот счет. Некоторые исследователи вообще не замечают существования этой группы. Одних ее представителей они относят к хабилисам или даже австралопитекам африканским, а других включают в одну группу с классическими питекантропами.

Но в последнее время наметился еще один подход. Некоторые авторы объединяют питекантропа IV, ребенка из Моджокерто, Сангиран В, телантропа, хабилисов, понимая под ними находки как в Олдовае 1, так и в нижней и средней частях Олдовая II, а также некоторые находки в Кооби Фора в один вид, который они характеризуют как ранний или преэректусный вид рода Ното — вид Homo habilis/modjokertensis ³⁸. Такая конструкция не выдерживает критики. Если недостаточно обоснованным было объединение в один вид находок в Олдовае I и Олдовае II, Несмотря на значительную близость между ними, то тем более Неоправданным является объединение в один вид, с одной сто­роны, хабилисов из Олдовая I, которых большинство антропологов считает животными, и, с другой, питекантропа IV, которого в на­стоящее время все антропологи считают человеком.

На наш взгляд, реальность бытия особой группы существ, находящейся между хабилисами, с одной стороны, и ктассически- ми питекантропами — с другой, вряд ли может быть с достаточ­ным основанием оспорена, хотя, конечно, принадлежность τeχ или иных находок к этой группе нелыя считать твердо установ­ленной. И эта группа представляет собой переход от поздпих предлюдей, которые были животными, но уже ИЗГОТОВЛЯВШИМИ орудия, к существам, которые бесспорно являются хотя и форми­рующимися, но уже людьми. Тем самым существа, принадлежав­шие к этой группе, представляют собой самое начало, самую ран­нюю стадию формирования человека, па которой специфически человеческие особенности только еще начали складываться и поэтому сколько-нибудь отчетливо не обозначились. Этих самых ранних людей можно было бы назвать ранними архантропами или эоархантропами. Собственно следующих за ними существ типа классических питекантропов можно было бы назвать поздними архантропами.

Переходный характер группы эоархантропов обусловил суще­ствование значительных различий между отдельными ее члена­ми. Самые ранние из них с трудом могут быть отличены от хабилисов. Относительно отдельных индивидов вообще невозмож­но с достоверностью сказать, являются ли они самыми поздними хабилисами или самыми ранними эоархантропами. Столь же трудно провести грань между самыми поздними эоархантропами и классическими питекантропами. Так как эоархантропы бы ги самыми первыми людьми, то переход от хабилисов к ним знаме­новал начало становления человека, а тем самым и общества.

Если теперь свести воедино данные археологии и палеоантро­пологии, получится, что признаками начала становления челов ка и общества являются, во-первых, появление эоархантропов и во-вторых, переход от эолита к эоархеолиту. Эти два явления в общем должны были совпадать, хотя это совпадение нельзя, конечпо, попимать как абсолютное.

Интересный материал по этому вопросу дает опять-таки Ол- довайское ущелье, содержащее каменную индустрию, начиная с типично олдовайской и кончая ашельской, и остатки гоминид, начипая с хабилисов и кончая поздними архантропами (0Н9).

Вся каменная индустпия Олдовая I относится к типичному олдоваю (эолиту). Все гоминиды, остатки которых обнаружены в Олдовае I, являются либо австралопитеками (парантропами) или хабилисами, т. е. поздними предлюдьми.

Олдовайский гоминид 13, которого Ф. Тобайас и Г. Кенигс- вальд отнесли к стадии, следующей за хабилисами, но предшест­вующей классическим питекантропам, а Дж. Робинсон охаракте­ризовал как раннего члена вида Homo erectus, был найден в нижней половине средней части Олдогая II. Как ужо отмена лось, в одной из стоянок нижней части Олдовая II (HWK East,

уровень 2) наличествовали отчетливые признаки перехода от ти­пичного олдовая (эолита) к развитому олдоваю А (эоархеолиту). К развитому олдоваю А бесспорно относятся все, кроме одной (MNK Skull site), стоянки нижней половины средней части Олдовая II. Налицо, казалось бы, полное соответствие между уровнем эволюции каменной индустрии и развитием физической организации производящих существ. Однако дело обстоит сложнее.

Стоянка, где был найден ОН 13, является как раз той един­ственной в нижней половине средней части Олдовая II, которую М. Лики не отнесла к развитому олдоваю А. Правда, в своей монографии она не решилась прямо охарактеризовать набор орудий, найденный вместе с ОН13, как типично олдовайский. Как писала она, эта индустрия стоит ближе к типичному олдо­ваю, чем развитому олдоваю А из сравнимых горизонтов пласта II. Скорее всего здесь самое начало перехода от эолита к эоар­хеолиту. И это согласуется с физической организацией ОН 13. Немалое число исследователей относят его к хабилисам.

Индустрия верхней половины средней части Олдовая II и верхней части Олдовая II относится к развитому олдоваю В и раннему ашелю. Гоминид, найденный в верхней части Олдовая II (ОН9, олдовайский питекантроп), является бесспорным архант­ропом, стоящим по уровню своего развития, во всяком случае, не ниже классических питекантропов Явы.

К сожалению, другими подобного рода материалами наука пока не располагает. Не говоря уже о тех случаях, когда в том или ином местонахождении обнаруживаются либо только орудия, либо только костные остатки, не всегда представляется возмож­ность с достоверностью установить связи между найденными по соседству орудиями и остатками гоминид. Но и когда такая связь является в высшей степени вероятной, чаще всего отсут­ствует сколько-нибудь четкая характеристика или набора ору­дий, или остатков гоминид, или же, наконец, в одинаковой сте­пени как тех, так и других.

Проблема датировки начала социогенеза. Крайне неопределен­ной является в настоящее время абсолютная датировка начала становления человека и обществ, т. е. переход от хабилисов к эоархантропам и от эолита к эоархеолиту. Одной из более или менее твердо установленных методом калиево-аргонового анализа дат для Олдовайского ущелья является l,75±0,03 млн. лет. Это возраст туфа I в, отделяющего нижнюю часть Олдовая I от сред­ней его части ^s7. Однако наряду с этой цифрой существует и другая — l,786±0,29 млн. лет³³. Примерно такой возраст, как и туф, имеют или являются несколько более молодыми олдовайские гоминиды 7 и 8. Они найдены вместе с типичной олдовайской индустрией в сродпей части Олдовая I и являются бесспорными хабилисами. Находки хабилисов ОН4 и ОН24 были сделаны и в

нижней части Олдовая I. Появление первых орудий в нижней части Олдовая I датируют по-разному: 1,86+0,13 млн. лет и 1,89 млн. лет ³⁹. Все эти цифры являются спорными.

Раньше длительность накопления пласта I определялась при­мерно в 700—750 тыс. лет. Соответственно переход от Олдовая I к Олдоваю II датировался 1—1,1 млн. лет⁴⁰. С этими представ­лениями гармонировала датировка найденного в верхней части Олдовая II типичного питекантропа ОН9. Первоначально его возраст был определен методом калиево-аргонового анализа в 360 тыс. лет, затем после пересмотра — в 490 тыс. лет⁴¹.

В дальнейшем исследователи пришли к выводу, что слои, со­ставляющие Олдовай I, накопились в течение всего лишь 50— 100 тыс. лет, а может быть, даже в 25—50 тыс. лет ⁴². Теперь начало Олдовая II чаще всего относят к 1,5-1,6 млн. лет. Со­ответственно первые стоянки с ашельской индустрией, которые появились в верхней половине средней части Олдовая II, одни исследователи датируют l,4±0,2 млн. лет, другие — 1,2-1,3 млн. лет, третьи — 1,0—1,5 млн. лет⁴’. Претерпела существенные из­менения датировка олдовайского гоминида 9. Его возраст стали оценивать в 0,9—1,0 млн. лет⁴⁴, а затем и в 1,2 млн. лет⁴⁵.

Если исходить из ранних представлений о возрасте слоев в Олдовайском ущелье, то переход к эоархеолиту и появление эоар- хантропов следует относить примерно ко времени около 1 млн. лет, а переход к развитому олдоваю В и раннему ашелю — к значительно более позднему времени — 0,8 или 0,6 млн. лет. Если исходить из самых последних представлений, то переход к эоархеолиту и возникновение эоархонтропов следует относить ко времени около 1,5 млн. лет, а начало развитого олдовая В и ран­него ашеля и появление поздних архантропов — ко времени не раньше 1,4 и не позднее 0,9 млн. лет.

Для решения вопроса нужно обратиться к данным из других мест.

Раннеашельская индустрия Пенинджа (около озера Натрон, Танзания) датируется в пределах 1,4-1,6 млн. лет⁴’. По данным Ф. Хоуэлла и И. Коппенса, типичные Homo erectus появляются в формации Шунгура примерно 1,1 млн. лет ⁴⁷. Однако трудно установить, идет ли здесь речь о ранних или поздних архан­тропах.

Большие изменения претерпела за последние годы датировка яванских эоархантропов. Раньше слои с фауной джетис, в кото­рых они были найдены, чаще всего относились ко времени, соот­ветствующему тюнц-минделю Европы ^4s. Абсолютный возраст этих находок оценивался в 600 тыс. лет ⁴⁹. К настоящему време­ни методом калий-аргонового анализа возраст пемзового туфа из места, где был найден ребенок из Моджокерто, определен в 1,9± ±0,4 млн. лет. Исходя из этого, Т. Якоб считает, что моджокерт- ские питекантропы относятся ко времени 1,5-2,3 млн. лет ”.

Однако рядом исследователей указанная датировка была постав­лена под сомнение. Некоторые из них определяют возраст этих гоминид в 0,9-1,5 мли. лет ⁵¹. По мнению участников междуна­родного симпозиума по проблемам среднего плейстоцена, состояв­шегося в 1973 г., возраст слоев с фауной джетис, в которых были найдены ребенок из Моджокерто, питекантроп IV, Сангиран В, вряд ли может превышать 1,5 млн. лет ⁵². В этой связи следует отметить, что в период между 1 и 1,5 млн. лет относят теперь и человека из Ланьтяня ⁵³.

Пересмотрен был в последние годы и возраст классических питекантропов. Слои с тринильской фауной, в которых они были обнаружены, разными исследователями датировались не одинако­во. Одни относили их к миндель-риссу, другие — к минделю, третьи — к минделю и гюнц-минделю. Абсолютный их возраст оценивался в 500 и 550 тыс. лет ^5,1. Теперь слои с тринильской фауной, в которых были найдены классические питекантропы, относятся ко времени между 0,5 и 1,0 млн. лет, причем слои с тринильской фауной в Сангиране, где было сделано большинство находок, ко времени между 0,7 и 1,0 млн. лет. В качестве сред­ней цифры приводятся и 710 и 830 тыс. лет ⁵⁵.

Большую сенсацию вызвала сделанная Р. Лики в 1971 г. на­ходка черепа гоминида в формации Кооби Фора, получившая обо­значение KNM-ER1470. Так как остатки гоминида были найдены ниже туфа KBS, древность которого в то время была определена в 2,61±0,26 млн. лет, то время существования его было оценено в 2,8 и даже 3,0 млн. лет. Однако, как указывалось в первых пуб­ликациях, несмотря на столь большую древность, гоминид 1470 отличался целым рядом прогрессивных особенностей. Объем его мозга превышал 800 см³, в то время как объем мозга хабилисов не достигал и 700 см³. Настаивая на том, что нет никаких осно­ваний причислять гоминида 1470 к хабилисам, Р. Лики в то же время указывал и на его резкое отличие от Homo erectus. В це­лом, по его мнению, гоминид 1470 был безусловным человеком, причем стоящим значительно выше хабилисов по степени раз­вития ⁵⁶. У гоминида 1470 отсутствовал надглазничный валик. На этом основании некоторые стали даже утверждать, что гоми­нид 1470 представляет форму, в некоторых отношениях более со­вершенную, чем питекантропы, синантропы и даже палеоантро­пы ⁵⁷.

В дальнейшем положение стало меняться. Стало ясным, что объем черепной коробки гоминида 1470 не превышает 775 см³. На черепе были обнаружены многие примитивные особенности, характерные для австралопитеков ⁵⁸. Все зто дало основание для вывода, что данная находка не может быть включена в род Ното. Но он не являлся и австралопитеком африканским, несмотря на большую близость. В целом он относится к той же самой дочело- веческой стадии развития, что и хабилисы из Олдовая ⁵⁹. В кон-

це концов и Р. Лики пришел к выводу, что гоминид 1470 отно­сится к той же самой грунпе, что и хабилисы ⁶⁰. С таким взгля­дом хорошо согласуется и новая датировка этой находки. Какое бы из двух новых определений возраста туфа KBS ни принять (l,82±0,04 и l,60±0,05 млн. лет), время существования гоминида 1470 совпадает с тем, когда жили хабилисы из Олдовая I и Шун- гуры.

Как Homo erectus характеризуют А. Уокер и Р. Лики две из множества находок, сделанных на восточном берегу озера Турка­на. Это индивид KNM-ER 3733 из Кооби Форы и индивид KNM- ER 3883 из Иллерет. Их возраст они оценивают как превышаю­щий 1,5 млн. лет Однако не исключена возможность, что дан­ные существа являются не поздними, а ранними архантропами. Затем вызывает сомнения определение их возраста. Предлагая данную датировку индивиду 3733, авторы исходят из того, что он был найден ниже туфа Окоте, возраст которого определяется в 1,5-1,6 млн. лет. Однако снижение возраста лежащего под ним туфа KBS с 2,61 млн. лет до 1,6-1,8 млн. лет требует соответст­вующего пересмотра возраста туфа Окоте. Сходным образом об­стоит дело и с датировкой гоминида 3883.

Не меньшую, чем в случае с черепом 1470, сенсацию вызвали в свое время находки в местности Хадар (Эфиопия). Согласно ранним публикациям, там были, в частности, обнаружены остат­ки двух гоминид, обладающих чертами сходства с Homo erectus вообще, с питекантропом IV в особенности. Одновременно указы­валось и на сходство с олдовайским гоминидом 7, т. е. хабили- сом.

Возраст этих находок определялся примерно в 3 млн. лет.. Однако в дальнейшем те же самые исследователи пришли к вы­воду, что гоминиды, найденные в Хадаре, вместе с находками в- Лаетолил (Танзания) представляют собой самых примитивных из всех известных австралопитеков ⁶².

Если принять во внимание все приведенные выше данные с учетом существующей в настоящее время тенденции к завышению возраста археологических и палеоантропологических находок и к переоценке уровня эволюционного развития найденных гоминид, то переход к эоархеолиту и соответстственно от хабилисов к эо- архантропам следует отнести ко времени не раньше 1,5 млн. лет и не позднее 1 млн. лет. О времени завершения эоархеолита ни­чего определенного сказать нельзя. Если исходить из приведен­ных выше данных, то его скорее всего следовало бы отнести ко времени не раньше 1,4 млн. лет и не позднее 1 млн. лет. Одна­ко в определенном противоречии с этим выводом находятся дан­ные, которыми располагает наука о Европе.

И здесь в последние годы были пересмотрены в сторону по­вышения многие даты. Теперь, например, гюнц-миндель, по мне­нию некоторых исследователей, приходится на время от 1,2 до

О 7 МЛН. лет. Именно к этому времени относятся самые древние _Из найденных в Европе орудий. Старейшей датированной стоян­кой Европы является пещера Ля Валлоне. Возраст ее 0,9— 0 95 млн. лет Но старейшие двухсторонне обработанные ору­дия, причем характеризуемые еще только как преаббевильские (т. е. дошелльские), появляются, по мнению французского архео­лога А. Люмлея, только в гюнц-минделе, который по последним представлениям охватывает время от 0,7 до 0,65 млн. лет ⁶⁴. Прав­да, Другие авторы без всяких оговорок относят появление ручных рубил в Европе к гюнц-минделю ^bj. Но даже если относить по­явление подлинных ручных рубил к гюнц-минделю и датировать последний 0,7—0,65 млн. лет, то и в таком случае получится, что ранний ашель (понимая ашель в широком смысле) в Европе по­является значительно позднее, чем в Африке. Впрочем, не исклю­чена возможность, что в Европе в течение гюнца и отчасти гюнц- минделя существовал и развивался тот вариант каменной инду­стрии, который соответствует развитому олдоваю В Олдовайского ущелья, причем в Европе он в отличие от Африки совсем не со­держал ручных рубил.

Однако какое бы решение этой проблемы ни было предложе­но, твердо установленным можно считать, что становление чело­века и общества началось более 1 млн. лет тому назад.

2.