Складывание государства и права — политогенез

Усложнение общественного производства требовало укрепления ор­ганизационно-управленческой функции, т. е. функции власти. К тому же общественное и имущественное расслоение порождало противоре­чия и конфликты.

Одной из важнейших таких форм были мужские, или тайные, союзы. Некоторые ученые их различают, называя мужскими союзами 274

те, в которые входили все мужчины, а тайными, — объединявшие не всех, а только часть мужчин. По-видимому, тайные союзы выросли из мужских, но функции их настолько близки, что они могут рас­сматриваться как единый эволюционирующий институт.

Выше мы видели, что в позднепервобытных общинах имелись мужские дома, где устраивались собрания и проходила культовая жизнь мужчин рода. В эпоху классообразования они стали организа­ционными центрами особых союзов, включавших как родственни­ков, так и неродственников, в том числе членов разных общин. Во многих обществах (оджибве Северной Америки, йоруба Тропиче­ской Африки и др.) союзы в своем развитии превратились в объеди­нения главным образом богатых людей, так как для вступления в них требовались крупные натуральные или денежные взносы, устройст­во дорогостоящих пиров и т. п. Этим же было обусловлено и приоб­ретение общественных рангов иногда вплоть до главенства в союзе. Зато союзы вырывали своих членов из-под власти традиционной ро­доплеменной организации, защищали их влиятельное положение и собственность, терроризировали всех недовольных. Например, глава союза Дук-Дук на Новой Гвинее присвоил себе право табу­ировать плодовые деревья и целые плантации членов союза, насаж­дая и охраняя таким образом их частную собственность.

Мужские, или тайные, союзы имели широкое распространение в Меланезии и Западной Африке, были известны в Микронезии, Полинезии, Индонезии и Америке, а в пережитках также у ряда древних и современных народов Старого Света (древние греки и римляне, кельты, германцы, китайцы, народы Средней Азии). Существовали и женские союзы (Меланезия, Микронезия, Север­ная Америка, Западная Африка), но они имели намного меньшее распространение и нигде, кроме Западной Африки, не пользовались сколько-нибудь заметным влиянием. В целом подобного рода союзы как органы зарождавшейся государственной власти были все же не универсальны. Тем большее значение имели процессы трансформа­ции в эту эпоху власти родоплеменных и общинных лидеров.

Дифференциация деятельности и усложнение социально-по- тестарной жизни в эпоху классообразования повели к тому, что те­перь в разных сферах жизни уже нередко имелись свои лидеры — ру­ководители для мирного времени, военные предводители, жрецы,

реже судьи. Такое разделение функций было не обязательным (две и даже три из них могли находиться в руках одной категории лиде­ров), но достаточно частым. Тем не менее даже разделенная власть становилась не слабее, а крепче, так как по самой своей природе она все заметнее отличалась от первобытной власти.

Руководителей для мирного времени в литературе обычно обо­значают как родоплеменную знать, или родоплеменную аристокра­тию. И действительно, с монополизацией руководства обществен­ным производством и перераспределением общественного продукта и носители родоплеменной власти, и сама их власть все больше отде­лялись от народа. Распоряжение общественным продуктом позволя­ло таким руководителям окружать себя ораторами, вестниками, со­ветниками, личными стражами и палачами и т.

Военные предводители могли выходить из среды как родопле­менной знати, так и прославленных воинов-простолюдинов. С раз­витием в эпоху классообразования военной деятельности они неред­ко оттесняли на задний план или совсем вытесняли других лидеров. Так было, например, у индейцев-ирокезов в XVIII в., у которых два традиционных военных предводителя из племени сенека с нараста­нием военной активности из второстепенных лидеров сделались гла­венствующими. В то же время именно удачливым и добычливым военным предводителям было легче всего обзавестись сильной, преданной им дружиной, спаянной не столько родоплеменными связями, сколько общностью военно-грабительских интересов. Опираясь на такую дружину, предводитель имел возможность ломать старые традиции и навязывать соплеменникам свою волю. Родопле­менной знати, если она вообще сохраняла какие-то позиции в уп­равлении, постоянно приходилось уступать место военному предво­дителю и его ближайшему окружению — старшим дружинникам, но, будучи заинтересована в крепкой власти и надежной защите своей собственности, она не слишком решительно сопротивлялась новым тенденциям. Тем более приходилось смиряться рядовым соплемен­никам, частью подкупаемым военной добычей, частью устрашае­мым военной силой.

Реже на передний план выдвигались религиозные лидеры, но за­то очень часто другие лидеры присваивали себе также и религиозные функции, тем самым освящая, сакрализуя свою власть. Во многих

обществах считалось, что такие носители власти обладают сверхъес­тественной благодатью, харизмой, и являются связующим звеном между высшими силами и простым народом. Понятно, что это не могла не оправдывать все действия сакрального лидера, в том числе и направление на ломку демократических традиций.

Укрепление, бесперебойное функционирование и стабильность власти в эпоху классообразования требовали ее институциализации как власти наследственной. Только наследственная передача власти могла обеспечить надежную трансляцию опыта руководства в бес­письменном обществе; только она гарантировала, что новый носи­тель власти будет наделен харизмой, которая, как считалось, явля­лась достоянием не только самого сакрального лидера, но и его бли­жайшей родни. Наследственное лидерство было известно уже на стадии раннепервобытной общины (например, части аборигенов Австралии и бушменам), но скорее как исключение. Теперь исклю­чением стало ненаследственное главенство типа бигменства, при ко­тором сын лидера имел только относительно большие возможности приобрести статус отца, правилом же — наследование власти. В сов­ременной литературе наследственного лидера эпохи классообразо- вания, в отличие от всякого другого, все чаще обозначают прилагае­мым только к нему термином «вождь».

От этого термина в настоящее время, в свою очередь, производят обозначение организации власти в развитых предгосударственных обществах — вождествах. Всякое вождество возглавляется вождем, но не всякий вождь, т. е. наследственный лидер эпохи классообра- зования, возглавляет вождество. Вождество — это только крупное потестарное образование, как правило, не меньшее, чем племя, и имеющее несколько звеньев субординации (вождь, субвожди, ста­росты). Власть в вождестве может быть как, условно говоря, арис­тократической, так и военной; часто она сакрализована (так назы­ваемые сакральные вожди и вождества), яркий пример чего дают предгосударственные образования Полинезии и Тропической Аф­рики. Для вождеств характерна далеко простирающаяся власть правителя над народом, нередко включающая право жизни и смер­ти. И хотя эта власть все же еще ограничена теми или иными, подчас ритуализованными традициями, она уже оторвалась от родоплемен­ной организации и использовалась общественной верхушкой против собственного народа.

По большей части именно в вождествах завершалось превраще­ние потестарной организации в политическую, или государствен­ную, представлявшую собой более или менее открытую классо­вую диктатуру. Ее важнейшим признаком было появление особой,

Булава сарматского вождя

не совпадающей непосредственно с населением, отде­ленной от него общественной, или публичной, влас­ти, располагающей аппаратом управления и при­нуждения. Вождь превращался в правителя — князя, короля, царя и т. п. Его ближайшие родственники и другие помощники становились советниками в центре и наместниками на периферии со своим штатом по­мощников для отправления организаторской функ­ции государства. Дружина превращалась в войско, с помощью которого государство подавляло сопротив­ление эксплуатируемых масс и вело как оборонитель­ные, так и захватнические войны; впрочем, и населе­ние обычно еще оставалось вооруженным. Особым органом государственной власти становился суд с его неизбежными придатками — тюрьмами и палачами; судопроизводство осуществлялось как самим правите­лем, так и его помощниками и наместниками, а также специальными судьями. Еще один рычаг государст­венной власти, предназначенный для идеологическо­го воздействия на массы, составляли органы подверг­шегося классовой трансформации религиозного куль­та; к нему мы еще вернемся дальше. Зачатки всех этих органов власти имелись и в вождествах, но только с их институциализацией вождест- ва превращались в ранние государства.

Другим важным признаком политической организации был пере­ход от добровольных форм перераспределения прибавочного про­дукта и приношений вождям к упорядоченному налогообложению. Возможность к этому давало то же отделение публичной власти с ее аппаратом насильственного подавления и идеологического воздей­ствия. Предгосударственные отчисления в страховые фонды и при­ношения вождям не всегда легко отличались от государственных по­датей.

Еще одним общим признаком государственного устройства было разделение населения не по родоплеменному, а по территориально­му принципу. Возникали округа, волости и т. д. не совпадавшие с прежними родоплеменными единицами, хотя еще иногда и сохра­нявшие их названия. Это было конечным результатом давнего процесса перехода от кровнородственных связей к соседским. Вмес­те с тем введение территориального деления ослабляло остатки ро­доплеменной солидарности и там, где власти были в этом заинтере­сованы, — влияния старинной родоплеменной знати. Правда, на

первых порах подразделение населения по территориальному при­знаку было еще неполным и непоследовательным. Так, в Западной Европе согласно раннесредневековым «варварским» узаконениям каждый человек судился по своему племенному праву. В Тропиче­ской Африке и в некоторых других регионах и после появления го­сударства нередко в основном сохранялось родоплеменное под­разделение подданных. Но в целом политическое и территориаль­ное устройство настолько взаимосвязаны, что многие исследователи рассматривают территориальное деление как критерий возникно­вения государственности.

Таким образом, ни один признак государственности не был само­очевидным рубежом, разделявшим потестарную и политическую ор­ганизацию общества. Не было таким рубежом и обязательное соче­тание всех трех признаков, так как в конкретной истории народов одни признаки могли появляться раньше, другие — позже. Вывод о возникновении ранней государственности обычно делается на ос­нове развитости и выраженности перечисленных признаков, а также присутствия не одного, а хотя бы двух из них.

В процессе становления государства формировалось и неотдели­мое от него право. Оно складывалось путем расщепления первобыт­ных мононорм на право, т. е. совокупность норм, выражающих волю господствующего класса и обеспеченных силой государственного принуждения, и нравственность (мораль, этику), т. е. совокупность норм, обеспеченных только силой общественного мнения. Право, в том числе и становящееся право, по своему содержанию в каждом обществе едино, хотя в многоплеменном обществе и может разли­чаться по форме в разных племенах; мораль даже по содержанию различна в разных общественных слоях, а затем классах. В процес­се разделения общества на классы господствующая верхушка об­щества отбирала наиболее выгодные для нее нормы и, видоизменяя их применительно к своим нуждам и духу времени, обеспечивала их принудительной силой государства. Это были и нормы, регулирую­щие хозяйственную жизнь общества, и нормы, обеспечивающие его целостность, и — что особенно показательно — нормы, защищаю­щие собственность и привилегии социальной верхушки. Например, если раньше в случае кражи большое значение придавалось тому, со­родичем или чужаком совершен поступок, и сородича обычно лишь принуждали вернуть похищенное, то теперь всякое посягательство на собственность влекло за собой наказание, а посягательство на собственность представителей социальной верхушки каралось осо­бенно жестоко. За него брали многократное возмещение, обращали в рабство, калечили, убивали. Тягчайшее в прошлом преступление —

нарушение экзогамных запретов — у многих народов перестало быть преступлением, зато нарушение сословно-кастовых брачных запре­тов теперь подчас влекло за собой суровое наказание. При нанесе­нии побоев, увечье, убийстве, при оскорблении словом первосте­пенное значение приобрел вопрос не о родоплеменной, а о социаль­ной принадлежности сторон. Например, во многих племенах кровь благородного оценивалась вдвое и втрое выше, чем кровь простолю­дина, а часто она вообще не имела цены, т. е. не подлежала матери­альному возмещению.

Источником первоначального права были не столько законода­тельные акты или даже устанавливающие прецедент судебные реше­ния, сколько санкционированные государственной властью моно­нормы, или обычаи, эпохи классообразования. Поэтому древнейшее право получило название обычного права (на мусульманском Восто­ке — адата). Иногда обычным правом называют и сами обычаи эпо­хи классообразования или, еще шире и неопределеннее, социальные нормы в первобытном обществе вообще. Но это неточно, так как права в строгом смысле этого слова не могло быть там, где еще не было государства. В других случаях обычным правом называют уже санкционированное государством, но еще не записанное, не коди­фицированное, так называемое неписаное право. Это также неточ­но, так как определяющим признаком права является не форма его бытования, а его классово-обусловленный и государственно-прину­дительный характер. Известны общества (например, в Тропической Африке и на Северном Кавказе), где в условиях ранней государст­венности существовало еще не записанное право. Все же поскольку возникновение государственности сопровождается появлением упо­рядоченной письменности, обычное право в раннеклассовых обще­ствах, как правило, уже записано и только на стадии своего станов­ления в предклассовых обществах остается неписаным.