Развитие орудийной, или трудовой, деятельности

Какова степень соответствия осуществленного выше подразде­ления подсемейства Homininae на два рода с этапами развития каменной индустрии на протяжении палеолита? Чаще всего в качестве таких этапов выделяют нижний и верхний палеолит, проводя, как известно, границу между ними выше мустье.

Начиная со стадии архантропов, представленных родом пите­кантропов, мы переходим к эпохе нижнего палеолита в подлинном смысле слова, то есть к эпохе подавляющего использования камня, преимущественно кремня, для изготовления орудий, либо вы­теснившего кость и дерево, либо лимитировавшего употребление их узкими рамками изготовления каких-то вспомогательных ору­дий. Именно в эту эпоху мы впервые сталкиваемся с регулярной повторяемостью форм каменных орудий, набор которых постепен­но усложняется на протяжении всего палеолита. Основной формой начального этапа развития нижнепалеолитической техники на протяжении многих десятков, а то и сотен тысячелетий было руч­ное рубило, то есть двусторонне обработанное орудие яйцевидной формы, оба режущих края которого сходились к концу, а более широкая часть была удобна, чтобы держать ее в руке. В понимании назначения этого орудия мы и сейчас недалеко ушли от первых открывателей этой формы еще в последней четверти прошлого века — по-видимому, оно не было изобретено только для одной повторяющейся операции, и его функциональное назначение было достаточно широким и разнообразным.

Для ашельского этапа мы имеем местонахождения с огром­ными скоплениями костей животных, то есть постоянные охот­ничьи стойбища ^l. Лошадь и вообще все копытные занимают резко преобладающее место среди объектов охоты. Это означает, что начиная с австралопитеков и до конца стадии архантропов идет постепенное нарастание значения загонной охоты и усовершен­ствование ее методов. Потребление мяса за счет этого становится более регулярным, хотя трудно представить себе, что это последнее обстоятельство полностью сводит на нет добычу мелких животных и собирательство. Человек остается всеядным животным, но, по- видимому, именно на этой стадии животный белок становится основным и достаточно регулярным компонентом пищи.

На следующей, неандертальской стадии мы сталкиваемся с мустьерским этапом техники обработки камня. Преобладающими формами орудий становятся остроконечники, продолжающие тех­нологическую линию двусторонней обработки, и скребла, обрабо­танные с одной стороны. Многие орудия изготовляются на пласти­нах, сколотых с куска камня, а сам кусок, приобретающий форму дисковидного нуклеуса, также часто специально подрабатывается, чтобы придать ему орудийное назначение. Ретушь, с помощью которой обрабатывается режущий край, становится гораздо более тонкой и геометрически (имеются в виду одинаковые размеры сколов и близкий угол их наклона к плоскости поверхности) более правильной, разнообразие форм орудий при стандартной правиль­ности руководящих форм увеличивается.

Орудия мустъерской эпохи. Стоянка Ля Кина (Франция).

существования стад крупных копытных, подверженных колеба­ниям численности, сезонным перекочевкам и т. д.

Огонь, строго говоря, не относится к числу хозяйственных средств, но использование и поддержание огня, бесспорно, входило в сферу труда, входило в круг хозяйственных действий и обязан­ностей древних гоминид. Первые доказательства его постоянного использования имеются для конца стадии питекантропов и обна­ружены в стойбищах китайских питекантропов под Пекином (хотя какое-то эпизодическое использование огня было, возможно, из­вестно и австралопитекам, о чем свидетельствуют уже упоминав­шиеся обстоятельства обнаружения остатков австралопитека про­метеева), но для неандертальской стадии огонь, бесспорно, стал постоянным спутником жизни.

На поздних этапах стадии архантропов в связи с усложнением охоты и переходом к охоте на стадных копытных, а затем на стадии палеоантропов и к охоте на крупных хищников, усложнением в связи с этим коллективной хозяйственной деятельности, изобрете­нием способов добывания огня, познанием его свойств, увеличе­нием разнообразия пищевого рациона временные лагеря уступают место постоянным стойбищам, существовавшим, очевидно, многие десятилетия. Каково географическое местоположение таких стой­бищ? Уже поздние питекантропы не боялись использовать доста­точно глубокие пещеры и интенсивно обживали их ^l. Тем более это относится к неандертальцам. Но на неандертальской стадии был сделан и следующий шаг — переход в необходимых условиях к конструированию наземных жилищ на открытых стоянках. Эпи­зодически какие-то наземные конструкции создавались и австра­лопитеками, и питекантропами ^[45][46], но следы их очень неопределен­ны. Расширяющееся освоение ойкумены имело своим следствием освоение равнинных районов, удобных для жизни и изобилующих

реконструкция одного из древнейших жилищ на стоянке Терра Амата (Франция).

Рисунок животного на кости из мустьерского слоя палеолитической стоянки

под Тернополем (Украина).

охотничьей добычей; в таких районах требование защиты от хищ­ников, а возможно, и относительная суровость условий вынуждали Достаточно постоянно создавать на первых порах примитивные наземные конструкции (видимо, остовы из сучьев, укрепленные камнями и обтянутые шкурами), остатки которых мы обнаружи­ваем при археологических раскопках ашельских и мустьерских памятников ¹.

¹Черныш А. П. Остатки жилища мустьерского времени на Днестре.— Со­ветская этнография, 1960, № І; Bourdier F. Prehistoire de France. Paris, 1967.

После приведенного по необходимости краткого и очень обще­го обзора основных ступеней развития трудовой деятельности на заре истории человечества закономерен переход к ответу на вопрос, который мы поставили в начале этого раздела,— каково соответ­ствие этапов развития материальной культуры с обоснованной и принятой выше классификацией семейства гоминид? Деление па­леолита на нижний и верхний само по себе представляет уже какой- то результат абстракции, обобщения данных, а не результат эмпи­рических наблюдений. Правда, в основе этого обобщения лежат очень веские и бесспорные факты — распространение в верхнем палеолите жилищ с очагами, что свидетельствует о высоком уров­не социальной организации: бесспорные погребения с богатым набором украшений, говорящие о развитой обрядности и куль­те мертвых, а значит, и о развитии религиозных представлений; многообразные формы искусства (скульптура из камня, глины и кости, рисунок на камне и кости, полихромная живопись на стенах пещер); наконец, значительный этап в эволюции самой каменной индустрии: появление многих новых форм орудий, про­изводство вспомогательных орудий, использовавшихся при изго­товлении других орудий, и т. д. Все эти факты общеизвестны, отри­цать или подвергать их сомнению было бы нелепо, и они делают позицию сторонников двух этапов в истории палеолита — нижне­палеолитического и верхнепалеолитического — весьма внуши­тельной.

Однако есть в этой позиции и определенные изъяны, на которых следует остановиться.

Длительная полемика вокруг неандертальских погребений, имевшие место в ходе этой полемики попытки отрицать культовый характер неандертальских погребений и рассматривать их как ре­зультат случайных, непреднамеренных действий показали, что сторонники этих попыток не правы и не могут убедительно оспо­рить всех фактов, свидетельствующих об обратном. А факты эти —

довольно четкая в ряде случаев могильная яма, и положение в позе спящего, и засыпка землей, и обнаружение каменных орудий вокруг покойника. Но самым важным в этой связи является ориен­тировка покойников по линии восток — запад, бесспорно установ­ленная почти в десяти случаях непотревоженных погребений ^[47]и свидетельствующая одновременно и о первом эмпирическом наблюдении природных сил и повторяемости их действия, и о же­лании поставить покойника в какую-то связь с ними. Если доба­вить известную упорядоченность расположения козлиных рогов вокруг погребения тешик-ташского неандертальца, установлен­ную А. П. Окладниковым, напомнить захоронение неандертальца в пещере Мустье во Франции, которое также трудно истолковать как результат случайных, непреднамеренных действий, то концеп­ция отрицания реальности неандертальских погребений превра­щается в отрицание убедительных фактов. Да и погребальная обрядность верхнепалеолитического человека настолько сложна, что ее формирование не могло не потребовать, как указывалось, длительного времени. Правда, существует и другая точка зрения, высказанная С. Н. Замятниным; согласно ей неандертальским по­гребениям нужно придавать лишь гигиеническое значение. Но и при таком подходе захоронения в пределах пещер свидетель­ствуют о каком-то осознании своей близости к умершим, чего не было в предшествующую эпоху.

Верхнепалеолитическое искусство сразу же, с момента своего появления, предстает перед нами как явление исключительной сложности, многообразное по своей форме, высокоразвитое и в смысловом, и в техническом отношении. Практически об этом можно говорить начиная с зари верхнего палеолита, так назы­ваемой ориньякской эпохи. В это время еще редки многоцветные росписи на стенах пещер, но рисунки на кости и скульптура вели­колепны в своей выразительности, демонстрируют бездну наблю­дательности и высокий уровень технических навыков в передаче изображаемого объекта. Обо всем этом дальше мы будем говорить подробнее в специальном разделе, здесь же отметим основное, что нас в данном случае интересует: столь развитое искусство — плод длительного, многотысячелетнего развития. Для самых ран­них стадий антропогенеза мы не имеем сведений о наличии каких- то культов, религиозных представлений, магических действий, первых зачатков искусства и т. д. Отдельные спекулятивные по­пытки представить какие-то соображения в пользу наличия таких явлений у питекантропов и даже австралопитеков недоказуемы фактически и не нашли поддержки в современной науке. Первые конкретные данные мы имеем лишь для неандертальской стадии. Отдельные находки каких-то знаков на камнях, которые с некото­

рым основанием могут быть истолкованы как повторяющийся орнамент, стоят у начала конкретных свидетельств о зарождении эстетических представлений. Возможно, именно на этой стадии антропогенеза впервые возникло свободное от хозяйственных забот время, что при прочих равных условиях также не могло не спо­собствовать эстетическому осмыслению действительности.

Наконец, сохранение голов животных в определенном порядке, исключающем возможность видеть в них только запасы мяса (не говоря уже о том, что вряд ли не только неандерталец, но и человек более раннего времени не осознавал разницы в пище­вой ценности головы и туши), можно истолковывать достаточно определенно, как аргумент в пользу зарождения зачатков если не полностью анимистических верований, то анимистических представлений. Весьма вероятно, что оно имеет отношение и к первому оформлению эстетических представлений. Развиваемая в советской археологической литературе А. Д. Столяром концеп­ция этапности образов первобытного искусства, подкрепленная любопытными наблюдениями и показывающая, что воплощение образа зверя прошло через ряд стадий — части тела вместо целого (пещеры Драхенлох и Петерс-хёле), примитивной глиняной скуль­птуры и, наконец, полноценного воплощения образа в кости и камне, также может быть использована для доказательства глубо­кой древности истоков искусства, от которых просто ничего не сохранилось. Исключительно интересные и с моей точки зрения чрезвычайно перспективные наблюдения Э. Е. Фрадкина над поли- семантичностью, многообразностью верхнепалеолитической скуль­птуры, проведенные на коллекции из Костёнок I и Авдеева,— лишнее доказательство огромного пути, который должно было пройти верхнепалеолитическое искусство до эпохи своего расцве­та. Ее мы и застаем воплощенной в вещественных памятниках.

В свете этих соображений нет надобности придавать большое значение отдельным находкам в мустьерских стоянках, которые интерпретировались много раз, как первые очень несовершенные следы искусства,— я имею в виду в первую очередь широко изве­стную каменную плиту с углублениями из Ферасси. По устному сообщению такого крупного специалиста по археологии каменного века, каким является П. И. Борисковский, имевший возможность лично осмотреть ее, в расположении этих углублений, если оце­нивать их непредвзято, трудно уловить какой-нибудь порядок. Первые следы образного восприятия и выражения действительно­сти, по-видимому, воплощались не в камне. Недостаточно ясно и изобразительное значение фигуры, вырезанной на расчлененной лучевой кости зубра из мустьерской стоянки Пронятин под Тер­нополем ^[48].

Жилища на открытых верхнепалеолитических стоянках с отдельными очагами, интерпретированные в свете этнографи­ческих фактов, всегда рассматривались как доказательство зна­чительного прогресса социальных отношений в верхнепалеолити­ческое время по сравнению с мустьерской эпохой и возникновения родового строя. В настоящее время, как уже говорилось, бесспорны находки аналогичных жилищ на открытых мустьерских стоянках, а после них вся аргументация о формировании родовых отношений в недрах верхнепалеолитического общества, основанная на интер­претации жилищ, очевидно, с тем же правом может быть отнесена и к мустьерской эпохе.

Мустьерские памятники исследуются исключительно интенсив­но. Вместо преобладавшего ранее в науке представления о мустьер­ской эпохе как о периоде медленного и по всей ойкумене едино­образного развития сложилась концепция огромного локального многообразия мустьерской культуры, множественности традиций в технике обработки камня, непосредственной преемственности отдельных локальных вариантов мустьерской и верхнепалеоли­тической культур ^[49]. Как мы убедились, внутри жизненного цикла неандертальцев возникла относительно независимая от него быто­вая сфера, внутри которой начали формироваться первые зачатки эстетических, религиозных и идеологических представлений, то есть того, что пышным цветом расцвело в эпоху верхнего палеоли­та. Эти обстоятельства едва ли позволяют рассматривать мустьер- скую эпоху в истории первобытного общества в качестве этапа низкого развития производительных сил и социальных отношений и безоговорочно объединять ее с шеллем и ашелем в особый боль­шой период нижнего палеолита. И по уровню развития произво­дительных сил, и по формам социальной организации, насколько об этом можно судить сейчас, она значительно превосходила пред­шествующие эпохи, что полностью согласуется и с гораздо более прогрессивным физическим развитием палеоантропов в сравнении с архантропами.

С другой стороны, непосредственная связь мустье с верхним палеолитом убедительно иллюстрируется обнаружением сосуще­ствования человека современного типа с мустьерской культурой. Несколько случаев открытия такого сосуществования не выдержа­ли проверки временем и считаются, по-видимому справедливо, неубедительными. Однако в убедительности находки в крымской пещере Староселье, сделанной А. А. Формозовым в 1953 г., нет ни малейших сомнений. Она* отличается ясными стратиграфичес­кими условиями залегания, обилием найденных вокруг погребения и над ним мустьерских орудий, полным отсутствием в кремневой коллекции из Староселья следов примеси орудий верхнепалеоли­

тических типов, наконец, бесспорно современным морфологи­ческим обликом младенца из Староселья, несмотря на наличие отдельных примитивных признаков. Вывод из этой находки напра­шивается сам собой — процесс перехода от палеоантропа к челове­ку современного типа был очень сложным, и основной комплекс современных особенностей сформировался еще в мустьерское время или, точнее говоря, в недрах отдельных групп, еще сохра­нивших традиции мустьерской культуры. Для Староселья есть, правда, как известно, прямые и фаунистические и основанные на точных методах датирования доказательства синхронности памятника основному комплексу мустьерских стоянок ^[50].

Все эти факты, частично новые, а частично старые, но получив­шие иное звучание в свете новых наблюдений, приводят к мысли, что, по-видимому, стоит возвратиться к ранее широко распростра­ненному, но потом заброшенному подразделению палеолита на три периода — ранний, или нижний, средний, поздний, или верх­ний, выделяя в качестве среднего палеолита эпоху мустье. На основании всего сказанного можно утверждать, что она ближе к верхнему палеолиту, чем к нижнему.

В нескольких словах резюмирую сказанное. Подразделение подсемейства Homininae на два рода с включением в род Ното не только современных людей, но и палеоантропов на первый взгляд вступает в противоречие с критерием орудийной деятель­ности. Обычно принято проводить границу между нижним и верх­ним палеолитом, базируясь на появлении ряда новых элементов — изготовлений орудий для производства орудий, возникновении искусства, развитого культа мертвых и т. д. Однако сами истоки многих из этих явлений, по-видимому, можно отнести к мустьер­ской эпохе (сложные орудия, элементы погребальной обрядности). Многообразие форм орудий в эпоху мустье и наличие открытых в основном за последние годы многочисленных вариантов мустьер­ской культуры доказывают значительное усложнение историческо­го процесса задолго до наступления верхнего палеолита. С этой точки зрения несовпадение морфологических данных и основанных на них границ родов в пределах подсемейства Homininae с кри­терием орудийной деятельности и, с этапами развития социальной организации превращается в кажущееся. О чем это говорит? Не­сомненно, о том, что до появления человека современного вйда развитие материальной и духовной культуры человечества про­исходило в тесной зависимости от эволюции его физических осо­бенностей и уровень развития определялсяуровнем морфофизиоло­гической организации древнейших и древних гоминид. Такова

диалектика первых этапов первобытной истории — нарождающее­ся социальное еще не могло оторваться от цепко держащего его в своих руках биологического.