О происхождении элементарных оппозиций и психических констант

Что такое элементарные оппозиции? В психологии, особен­но современной, этим понятием пользуются довольно широко, а из психологии оно распространилось в этнологию и культуро- ведение.

Бинарные оппозиции очень широко распространены в отста­лых первобытных коллективах — как в сфере социальных струк­тур, так и в области духовной культуры. А. М. Золотарев в книге «Родовой строй и первобытная мифология» (1964) отметил исключительное распространение связанной с системой бинарных оппозиций дуальной социальной организации у многих народов мира, сохранение ее в виде пережитков у подавляющего боль­шинства народов, а также показал огромную роль и широчайшее распространение дуалистических космогоний, в частности близнеч-

ного мифа и культа близнецов, на самых ранних стадиях развития первобытного общества.

Что представляют собой все перечисленные наблюдения? Отражают они при всей своей общности и широчайшем распростра­нении лишь какие-то социально обусловленные особенности человеческой психики (скажем, отражение в психической сфере факта дуальной организации социальных институтов, что, правда, выглядело бы прямолинейно-примитивным) или свидетельству­ют о врожденных психических свойствах не социального, а гене­тического характера? Общий и всесторонний ответ на этот вопрос вряд ли возможен в настоящее время, так как остаются неисследо­ванными коллективные психологические представления, вызываю­щие формирование социальных традиций и способствующие наряду с социально-экономическими факторами возникновению тех или иных социальных институтов.

специальную статью ¹, в которой ставил своей целью проследить, какова степень врожденной обусловленности бинарных оппозиций как одного из фундаментальных конструктивных элементов структуры первобытного человеческого мышления и каковы биологические предпосылки формирования этого ментального элемента. Полностью разделяя те критические соображения, кото­рые были высказаны А. Р. Лурия ^[91][92]по поводу гипотезы языковых универсалий Н. Хомского и соглашаясь с идеей видеть их генезис в социальной практике и практической деятельности овладеваю­щего языком ребенка в обществе — игре, коммуникации со взрослыми и т. д., мы все же считаем возможным видеть в них еще более общие ментальные структуры — а именно к ним относит­ся способность двоичной классификации — и биологическую компоненту, выражающуюся в генетической обусловленности. _tКажется весьма вероятным, что в качестве врожденной пси- / хической структуры, на основе которой формируются бинарные * оппозиции, выступает осознание одного из реально существующих в природе видов симметрии. После того как Л. Пастер открыл преобладание односторонне-симметричных тел, так называемых правых или левых изомеров в живой природе, а П. Кюри по­строил общие геометрические и физические основы теории сим­метрии, изучение симметрии как в неорганическом, так и в орга­ническом мире заняло огромное место практически во всех дисциплинах естественноисторического цикла. Даже краткий обзор всего проделанного в этой области увел бы нас слишком далеко, да и к теме нашей имеет непосредственное отношение лишь биологическая симметрия. Многолетняя работа в этой области позволила выявить и достаточно строго охарактеризовать разные виды симметрии живого вещества — право-левостороннюю, поворотную, комбинационную, количественную, порядковую, кон­формную (круговую), особую симметрию протоплазмы.

Эта право-левосторонняя симметрия, в морфологической орга­низации древнейших предков человека и современного человека является, легко понять, результатом длительного запрограммиро­ванного определенным образом эволюционного пути развития, реализованного в длинном филогенетическом ряду предше­ствующих форм.

Нельзя, однако, не отметить важное обстоятельство, которое появляется, как только мы соприкасаемся с проблемой симметрии в морфологии человека и его предков. Уже у ископаемых гоминид мы имеем доказательство тому, что на симметричную относительно продольной, или, как говорят анатомы, сагиттальной, плоскости тела морфологическую структуру наложилась функциональная асимметрия, преимущественное использование в рабочих опера­циях правой руки и вообще противопоставление в рабочих процес­сах правой и левой половины тела. Тщательное изучение формы и характера симметрии каменных орудий, а также следов рабочего использования на них привели С. А. Семенова в 1961 г. к вполне обоснованному выводу, что, во всяком случае, неандер­талец работал преимущественно правой рукой, то есть уже на неандертальской стадии сформировалась та функциональная асим­метрия, которая характерна и для современного человека. Возмож­но, появление подобной асимметрии связано с парной функцией мозговых полушарий и является следствием каких-то пока не вскрытых тенденций в эволюции мозга. Важно сказать, что роль этой парной функции особенно существенна в обеспечении про­странственной ориентировки, а последнее обстоятельство имело особое значение в антропогенезе при усложнении способов охоты, освоении пещер под жилища, эксплуатации достаточно обширных охотничьих территорий и необходимости долго пресле­довать подвижную дичь, возвращаться домой по малознакомой местности, иногда в темноте и т.

Возвращаясь от функциональной асимметрии к право-лево­сторонней морфологической симметрии, которая этой функцио­нальной асимметрией практически не нарушается, нужно указать, что с ней связаны и другие простейшие виды симметрии, которые затем составили основу для наиболее общих видов двоичных противопоставлений — противопоставления верха и низа, передней части тела и задней, центра и периферии и т. д. Совершенствуя ориентировку в пространстве, такие противопоставления (а во многих жизненных ситуациях их число, конечно, должно было быть значительно больше, и попытка их инвентаризации примени­тельно ко всем аспектам жизни первобытных коллективов пред­ставляла бы интересную задачу науки о первобытном обществе) вместе с двусторонней симметрией постоянно создавали предпо­сылки для образования двоичной символики, а вместе с ней и бинарных оппозиций. Как можно представить себе закрепление бинарных оппозиций и вообще двоичной символики во врожден­

ном поведенческом стереотипе у древнейших предков человека? На основании имеющейся информации можно думать, что приматы имеют функциональную асимметрию правой и левой половин тела, хотя эта асимметрия выражена гораздо менее четко, чем у сов­ременного человека. Ряд работ немецкого морфолога и физиолога В. Людвига, позднейшая из которых содержит обзор данных по всем группам позвоночных животных ^l, суммируют соответствую­щие наблюдения над функциональной асимметрией у приматов. Весьма вероятно, что усиление этой асимметрии у древних гоминид было результатом трудовых операций и побочным следствием каких-то пока неясных преимуществ, которые имела функцио­нальная асимметрия в процессе труда. Но так или иначе само усиление противопоставления правой и левой половин тела в ходе антропогенеза при параллельно развивающейся функции мышления должно было привести на каком-то, можно думать, раннем этапе, уже у питекантропов например, к осознанию проти­вопоставления правой и левой рук, правой и левой половины тела, одним словом, к осознанию право-левосторонней асимметрии.

Можно, однако, думать, что дело не ограничивалось этим первоначальным толчком, двоичная символика с самого начала стала элементом психологической сферы, создававшим какое-то психологическое преимущество для субъектов, в мышления кото­рых складывались зачатки бинарных оппозиций. Такие оппозиции были мощным средством познания мира в логическом аппарате первобытного человека, широко сталкивавшегося, как уже упоми­налось, с двоичными противопоставлениями в повседневной жизни. Этот логический аппарат, естественно, проявлял свою работу в тех рассмотренных выше сферах сознания, которые охваты­вали эмпирический опыт и обобщение его результатов. По-види- мому, способность переводить двоичные противопоставления в логическую сферу и осознавать их как фундаментальную характе­ристику мироздания рано стала объектом действия отбора, определяя успех на охоте, точность пространственной ориенти­ровки и даже до какой-то степени адекватность реакций в условиях постоянно усложняющейся общественной среды. По мере ослабления формообразующей роли отбора в ходе антропогенеза действие механизма селекции по отношению к этому психологи­ческому свойству, естественно, падало, его дальнейшее закреп­ление осуществлялось на основе уже созданной системы наслед- \ ственно детерминированных реакций. 'Таким образом, двоичная \ символика представляет собой, по-видимому, не только резуль­тат осознания бинарной право-левосторонней симметрии многих

V- --------------------

^, Ludwig W. Symmetrieforschung im Tieττeich.- Studium generate, 1949, В. 2, N 4-5.

мировых природных тел и отношений и на ее фоне морфологи­ческой симметрии и функциональной асимметрии человеческого тела, но и генетического закрепления соответствующей логической структуры отбором на самых ранних стадиях антропогенеза и пере­вода ее на уровень врожденного поведенческого стереотипа. Как происходит формирование физиологических механизмов перехода приобретенных механизмов поведения во врожденные, условных рефлексов — в безусловные, здесь нет возможности детально рас­сматривать ^,. Отвечая на вопрос, поставленный несколькими стра­ницами раньше, суть ли бинарные оппозиции только социально предопределенные особенности человеческой психики, или они мо­гут быть наследственно детерминированы у человека, мы приходим в итоге всего сказанного к необходимости признать правильным второе предположение.

Тринарные, или троичные, оппозиции — противопоставление трех элементов — также относятся к числу элементарных дей­ствий классификаторской функции мышления, и их роль в перво­бытном мышлении также очень велика. Трехродовые союзы, на­пример, гораздо менее широко распространены, чем дуальная социальная организация, но все же достаточно часто встречаются у многих примитивных народов, скажем, в Юго-Восточной Азии — в Ассаме и Бирме ². Чаще всего троичные оппозиции объясняются формально-логически, как осознание промежуточной связи между парой противопоставляющихся элементов и выделение этой связи в качестве третьего самостоятельного элемента — объяснение, нуж­но сказать, достаточно натянутое, так как при таком объяснении остается полностью неясным, каким образом и почему связь меж­ду элементами сама осознается в роли равноценного им само­стоятельного элемента, а не противопоставляется им обоим по принципу уже сформировавшейся бинарной оппозиции. Восставая против этого натянутого объяснения, кажущегося малоубедитель­ным еще и потому, что осознание связи между противопоставляю­щимися элементами кажется логической операцией, доступной лишь уже достаточно развитому и изощренному мышлению, хотел бы обратить внимание в противовес ему на возможную связь тринарных оппозиций с категорией лица. Выше, в предшествующей главе, уже были приведены некоторые соображения в пользу того, что первоначальная форма речи была диалогична, в процессе речи происходила не односторонняя передача информации, а обмен информацией, монологическую речь следует связывать с неандер­тальской стадией. Это означает, что на этой стадии происходит персонификация личности, осуществляется первое осознание сво-

См.: Карамян А. И. Методологические основы эволюционной нейрофизио­логии. Л., 1969; Он же. Функциональная эволюция мозга позвоночных. Л., 1970; Физиологическая генетика и генетика поведения. Л., 1981.

См.: Ольдерогге Д. А. Трехродовой союз в Юго-Восточной Азии.— Совет­ская этнография, 1946, № 4; Он же. Эпигамия. М., 1983.

его «я». Но «я» не может осознаваться отдельно от осознания самостоятельности того лица, с которым «я» приходит в контакт, и противопоставления его всем остальным лицам, которые в этом контакте в данный момент не принимают участия. Так возникает грамматическая категория лица, дифференциация мира предметов на субъект действия, объект, к которому адресуется субъект действия, и все остальные объекты.

Н. Я. Марр привел несколько убедительных аргументов в пользу того, что к последней категории в индоевропейских язы­ках относятся и персонифицированные силы природы, и под этим углом зрения истолковывал такие обороты, как французское il faut chaud — «жарко» или немецкое es regnet — «идет дождь», свидетельствующие о принадлежности так называемых безличных оборотов на самом деле к категории третьего лица. И. И. Мещанинов в книге «Общее языкознание. К проблеме стадиальности в развитии строя предложения», впервые издан­ной в 1940 г. и затем переизданной в 1975 г., привел много таких дополнительных примеров из языков других семей. Все это под­черкивало, не могло не подчеркивать, в первобытном сознании значение категории «он», а значение категорий «я» и «ты» осознавалось непосредственно в диалоге. Такая дифференциа­ция предметов, вещей, отношений индивидуумов по лицам при­водит к тринарным оппозициям (обобщению категории распада на три) в качестве универсального логического принципа классификации более естественным образом, с моей точки зрения, чем, повторяю, искусственная во многом гипотеза обобщения предполагаемой связи двух элементов в качестве самостоятель­ного элемента, якобы автоматически приводящей к возникнове­нию триады. Таким образом, можно думать, что, в отличие от врожденных бинарных оппозиций, тринарные оппозиции появ­ляются у неандертальцев в процессе развития языка и осозна­ния категории лица. Генезис элементарных оппозиций в сфері'эмпирического опыта и в сфере обобщения его результатов, где преобладали, как было показано выше, принципы рациональ­ной логики, был различен, эти ментальные структуры имели и генетически детерминированное, и обусловленное развитием языка происхождение.

Подобная формулировка почти автоматически подводит к тези­су о том, что в психике первобытного человека Мы имеем какие- то константы и более широкого характера, чем элементарные оппозиции, программирующие логический процесс в определенных рамках, вне зависимости от своего генезиса. Относящийся к этой теме материал слишком велик, чтобы его можно было бегло проанализировать,— здесь и исключительно богатые памятники палеолитического искусства, и стабильность форм орудий, и пов­торяемость их положения и положения жертвенных животных в палеолитических погребениях? и многое, многое другое. Мне

представляется, что в связи со сквозной проблематикой, рассмат­риваемой в этом разделе, а именно проблемой элементарных психологических структур в первобытной психике должны быть тем не менее упомянуты результаты исследований А. Маршака в США ¹и Б. А. Фролова в СССР ^[93], а также выводы неопубликован­ной статьи Т. Винна, которая уже рассматривалась нами в 4-й главе при анализе вопроса о том, что можно называть орудием. В этой последней статье вопрос ставится на принципиально новые рельсы: к реконструкции и духовного мира, и психологи­ческих особенностей первобытного человека привлекаются конкретные наблюдения над характерными чертами морфологии нижнепалеолитического каменного инвентаря. В нем выделены и специально рассмотрены признаки, свидетельствующие о форми­ровании каких-то очень простых, но фундаментальных свойств человеческой психики, а также простейших форм осозна­ния пространственно-временных отношений. Т. Винн многократно прибегает в своих реконструкциях к конкретным результатам, достигнутым в очень обширных, многочисленных и богатых результатами исследованиях известного швейцарского психоло­га Ж. Пиаже ^[94], что можно только приветствовать. Произведенная экстраполяция их на археологический материал убедительно пока­зала плодотворность и эффективность такого подхода. Структурные компоненты генетической эпистемологии (так называет направле­ние своих исследований Ж. Пиаже, это, другими словами, гене­тическая теория познания) — два уровня мыслительных функций: инфралогический, или надлогический, и логико-математический, т. е. операционный, характер мышления (за мыслью следует дей­ствие), представляющие последовательные этапы овладения про­странственно-временными отношениями между объектами. В пер­вую очередь осознание Евклидовой метрики и временной последовательности причинно-следственных связей сравнительно легко фиксируется в типологических особенностях археологиче­ского инвентаря, что и позволило наметить удовлетворительную схему их динамического развития. Кстати сказать, одним из важнейших логических шагов в системе генетической эпи­стемологии является переход от развития ментальных структур в ходе формирования психики индивидуума (онтогенетическая эво­люция) к последовательности их развития в ходе истории челове­чества, преимущественно ее ранних этапов (филогенетическая эво­люция) . Такой подход уже имеет свою историю, начатую упоминав­шейся в предшествующей главе известной работой И. И. Мечни­кова о рудиментах человеческой психики. Теоретическим основа­нием для подобного перехода является распространение на пси- хическую сферу закона рекапитуляции Бэра — Дарвина —

Геккеля — Мюллера. Эта закономерность обнаруживает ряд исключений уже в морфологической сфере. Тем более очевидна сложность реконструкции этапов и последовательности филогене­тического развития с опорой на этапы онтогенеза в сфере психики. Методически верно, видимо, ограничиваться пока лишь элемен­тарными мыслительными структурами и непременно корректи­ровать реконструкцию хронологии их образования в антропоге­незе археологическими, а иногда палеоэтнологическими данными.

Все сказанное относится к инфралогическому уровню созна­ния. Т. Винн пишет, что оперативные следствия логико-мате­матического мышления трудно обнаружить в археологических материалах. Это справедливо по отношению к нижнему и даже по отношению к среднему палеолиту, но вряд ли справедливо по отношению к верхнепалеолитическому времени. Повторяемость числовых отношений широко представлена в верхнем палеолите и уже послужила базой для реконструкции первых этапов разви­тия логико-математического мышления. Специфика упомянутых выше исследований А. Маршака и Б. А. Фролова состоит в том, что они располагаются на стыке тем, одновременно относящихся к происхождению искусства и науки. А. Маршак и Б. А. Фролов, пользуясь памятниками палеолитического искусства, нашли путь к пониманию формирования простейших числовых отношений в психике палеолитического человека, то есть того, что отражает начатки логико-математического мышления и что потом легло в основание математики. Однако речь идет не о традиционном ракур­се исследований памятников палеолитического искусства, а о спе­циальном, разработанном именно для данного случая подходе к ним, который заключается в оценке числа и порядка повторяющих­ся орнаментальных мотивов на скульптурных изображениях из ранних стоянок, числа повторяющихся элементов в поделках, нап­ример украшениях, из которых наиболее важны в этом плане оже­релья, а также в анализе числовой структуры и символики палео­литического орнамента.

Подробнейшее изучение числовой символики, в первую очередь наиболее хорошо исследованных палеолитических памятников Евразий, дало возможность осуществить убедительный показ того, что вся эта числовая символика выявляет особое значение лишь определенного ряда чисел — 5, 7, иногда числа 3 в орнаментальных мотивах верхнепалеолитического возраста. В то же время наиболее распространенной группировкой совокупностей элементов орна­мента является их группировка по четыре. Развернутая интер­претация этих числовых отношений основана на широком прив­лечении этнологических данных, результатов психологических исследований, имеющихся сведений о первобытном искусстве, погребальном обряде и идеологических представлениях палеоли­тических людей. В результате Б. А. Фролову, сопоставлявшему свои наблюдения с уже сделанными ранее этнологическими наблю­

дениями о значении четырех сторон света и трех миров в мировоз­зрении и первобытных космогонических представлениях, удалось убедительно показать, что числа 3 и 4 возникают как первый этап счета при осознании самых фундаментальных свойств мира. Что касается последующей пары нечетных чисел — 5 и 7, то их осоз­нание не менее убедительно ставится в связь с клиническими и психологическими исследованиями, которые продемонстрировали ограниченный объем современной человеческой оперативной памя­ти и ее границу, определяемую при быстром запоминании независи­мых событий цифрой 7. Если такова граница у человека совре­менной культуры, то, естественно, она предельна и для перво­бытного человека, а во многих случаях ограничивается у него чис­лом 5. А. Маршаку, с моей точки зрения, не менее убедительно уда­лось интерпретировать числовую символику верх.непалеолитиче- ского искусства в рамках гипотезы существования определен­ного календаря, опиравшегося на семидневный недельный цикл, то есть опять через цифру 7.

Именно здесь, по-видимому, нужно сказать несколько слов о первых шагах в накоплении эмпирических знаний, хотя они и не имеют непосредственного отношения к ментальным структурам первобытного человека. Диапазон эмпирических знаний даже у наиболее примитивных в культурном отношении народов совре­менности довольно широк, и они организованы в достаточно слож­ные классификационные системы ^l. В отдельных случаях они исключительно детальны в какой-нибудь сфере жизни, как, нап­ример, анатомические познания алеутов, которые постоянно имеют дело с охотой на морских млекопитающих и разделкой их туш ². Наверное, не менее детальные сведения об анатомии животных имели все племена охотников, но, к сожалению, эти знания не были подвергнуты специальному изучению, многое уже навсегда поте­ряно для современной науки. Чрезвычайно интересны сами по себе исследования характера и объема представлений в области анато­мии животных или астрономии у ископаемого человека ³, которые основаны на относящихся именно к верхнему палеолиту памятни­ках искусства и дают некоторое представление о том, что знали ископаемые люди нижнего и среднего палеолита. Выше уже гово­рилось о формировании сознания параллельно с речью у предста­вителей стадии питекантропов, о формировании, следовательно, сфер эмпирического опыта и обобщения результатов эмпирического опыта на рубеже олдувайской и шелдьской эпох. Охота, собира­тельство, ориентировка на местности* освоение скальных убежищ, осознание хода времени и сезонных ритмов природных процес- ^[95][96]

сов — все это, несомненно, весьма ранние достижения человечес­кой мысли, без которых человечество не могло выжить уже на ста­дии питекантропов. Что-то восполнялось действиями, диктуемыми инстинктами, которые у питекантропов были естественно развиты более сильно, чем у современных людей. Но основной, магистраль­ный путь развития состоял, конечно, в формировании сознательно­го отношения к миру, ко всем в нем встречающимся явлениям и процессам. Большая конкретизация наших сведений в этой облас­ти по отношению к среднему и тем более к нижнему палеолиту сей­час пока невозможна.

Итак, на основании сказанного можно наметить последователь­ность этапов формирования простейших логических структур.

Начало орудийной деятельности, нашедшее выражение в олду- вайской индустрии, когда наряду с камнем в качестве материала для изготовления простейших орудий употреблялись дерево и кость, характеризовалось аморфным, если так можно выразиться, предсознанием, в значительной степени лишенным определенных структурных отношений. Инфралогический уровень, по термино­логии Ж. Пиаже, включающий осознание двусторонней симметрии, и возникающие на основе этого осознания двоичные оппозиции формируются, по-видимому, на протяжении этого периода; и тогда же, возможно, бинарные оппозиции закрепляются генетически. Эти характеристики относятся к австралопитекам.

Шелльский период (эпоха питекантропов) характеризуется полным осознанием преимущества кремня в качестве материала для изготовления орудий и возникновением членораздельной речи. Он мог добавить осознание единства в противовес рас­членению на два по принципу бинарных оппозиций или целого в противовес частям. Формирование сознательных сфер эмпиричес­кого опыта и обобщение его результатов, хронологически совпада­ющие, как мы пытались показать, с этой стадией, невозможны без возникновения категории единичности, отдельности, что в дальней­шем разовьется в первый член математического ряда простейших чисел.

Параллельно с оформлением категории лица в языке у неандер­тальцев возникают тринарные оппозиции как логическое осозна­ние цепочки: субъект действия — объект действия — остальные объекты. Можно предполагать на основании некоторых данных лингвистического анализа, что к последней категории относились и персонифицированные природные силы, действие которых уже осознавалось как выражение потустороннего, каких-то внечелове- ческих сил, то есть закона алогического иррационального сопричас- тия. Алогическое поэтому возникает исторически позже логичес­кого, сфера абстрактного сознания — позже сфер эмпирического опыта и обобщения его результатов.

Наконец, следующие нечетные члены простейшего математи­ческого ряда — пятиричное и семиричное членения — падают,

если судить по археологическим данным, на верхний палеолит. Мышление людей верхнего палеолита достигло уже достаточно высокого уровня, чтобы в его рамках допустить возникно­вение операций членения на четыре и на шесть, в простейшем случае как комбинаций элементарных двоичных и троичных оппозиций.