Природа логического, сферы сознательного и бессознательного в первобытном мышлении

Еще до осознания длительности эволюционного процесса, при­ведшего к формированию современного человечества, до осознания самого факта естественноисторического происхождения человека и формирования основных социальных институтов научно-фило­софская мысль обращалась к образам первобытности и идее дика­ря, подразумевая под этой идеей исключительно современные первобытные народы и рисуя их жизнь, общественный уклад и культурные традиции в наивно-панегирических тонах.

На следующем этапе место этих наивных домыслов занимает желание вглядеться в психический мир первобытного человека, осуществляющееся с помощью накопления наблюдений путешест­венников и первых исследователей многообразия человеческой культуры, раскрытия конкретных знаний о первобытных веррвани- ях, обрядах, обычаях, иногда жестоких и отпугивающих европей­ских наблюдателей своей дикостью, часто совсем непонятных и не находящих никаких аналогий в общественных институтах циви­лизованных народов.

¹См.: Токарев С. А. Истоки этнографической науки (До середины XIX в.). М., 1978; Он же. История зарубежной этнографии. М., 1978.

Они последовательно отливались затем в форму эволюционистских, диффузионистских, фрейдистских идей, в форму функционального и этнопсихологического подходов в истории этнологической мысли, но в интересующем нас аспекте их, за немногими исключениями, объединяло представление о первобытном мышлении как о какой- то психологической структуре, мало или совсем не отличающейся от аналогичной структуры современного человека — представи­теля развитой цивилизации, но представляющей собой эволюци­онный этап в развитии человеческого мышления в целом. Иными словами, общая концепция сводилась к тому, что первобытный человек (имелся в виду в первую очередь любой современный носитель первобытной культуры, но взгляд этот мог быть экстра­полирован и на ископаемого человека) мыслит по тем же законам, что и человек цивилизованный, но мыслит хуже; и концепция эта оставалась неизменной по существу на протяжении многих десятилетий.

Чтобы не быть голословным, приведу два примера, относящихся к самому началу научного подхода к изучению первобытности, то есть к середине прошлого века и первым десятилетиям нашего столетия, когда уже оформился иной, не эволюционистский взгляд на ментальные, или психические, структуры первобытного чело­вечества. Первый из этих примеров — отрывки из знаменитого описания кругосветного путешествия Ч. Дарвина, совершенного в 1832—1836 гг. Ч. Дарвин на основании собственных наблюдений, довольно подробно характеризуя материальную и духовную куль­туру огнеземельцев, везде подчеркивал ее исключительно низкий уровень.

челнок, при всей своей недостаточности, остался в продолжение последних двухсот пятидесяти лет таким же, каким впервые описал его Дрэк» (с. 186). И, наконец, итоговая формулировка, в которой огнеземельцы и представители некоторых других первобытных народов выстраиваются в подобие некоего эволюционного ряда: «Я думаю, в этой крайней части Южной Америки человек находит­ся на более низкой ступени развития, чем в какой-либо другой части земного шара. Островитяне двух рас, обитающих в южной части Тихого океана, сравнительно цивилизованы. Эскимосы в своих подземных лачугах пользуются некоторыми удобствами жизни и в искусстве своих искусно снаряженных челноков обна­руживают довольно высокое мастерство. Некоторые племена Юж­ной Африки, бродящие в поисках за кореньями и кое-как укры­вающиеся на своих диких и безводных равнинах, в достаточной степени жалки.

Проходит почти 90 лет, факты из жизни первобытных народов, добытые уже профессионалами, и разнообразные результаты их интерпретации образуют гору статей, отчетов и монографий, и один из крупнейших этнологов XX в.— Ф. Боас выступает с програм­мной книгой «Ум первобытного человека». Программной, потому что в ней обсуждаются самые актуальные проблемы антрополо­гической и этнологической наук, в том числе и расовые предрас­судки. Позади десятилетия работы не только по исследованию культуры отдельных народов, но и по выявлению культурных типов и культурных динамических моделей, ожесточенные уже

к тому времени дискуссии о едином пути развития человечества или о множестве этих путей. Основной пафос книги Ф. Боаса, написанной и изданной в США, лежит в плоскости публицисти­чески страстного, хотя по форме и вполне научного утверждения идеи равенства умственных способностей представителей разных рас, в первую очередь негров и белых.

А в это время уже готовилась измена ему, созревшая в недрах европейской мысли и связанная с исследованиями француз­ского ученого Л. Леви-Брюля. Не полевой работник, как Ф. Боас, кабинетный исследователь-социолог, религиовед и психолог, Л. Ле­ви-Брюль имел редкую книжную эрудицию и привлек в своих работах о первобытном мышлении практически всю совокупность фактических данных, доступных в его время. Он не ограничился официальной этнологической литературой. Географы, путешест­венники, авторы путевых заметок, сталкивавшиеся в той или иной степеци с отсталыми в культурном отношении народами,— все были его информаторами, из всех их описаний он сумел извлечь нечто ценное, почему и фактическая база его трудов охватывала не народы той или иной окраины ойкумены, а все примитивные общества Старого и Нового Света.

и философов до сих пор. В двух русских изданиях, носящих назва­ние «Первобытное мышление» (1930) и «Сверхъестественное в первобытном мышлении» (1937), сосредоточены переводы несколь­ких книг Л. Леви-Брюля, охватывающих все им созданное в учении о первобытном мышлении.

Сказав только что о продолжающихся дискуссиях вокруг твор­чества Л. Леви-Брюля, нужно упомянуть и о том, что ему и не повезло и повезло с оценками в нашей советской научной лите­ратуре. Безоговорочно и некритически поднятый на щит в трудах Н. Я. Марра и части его последователей, он затем был подвергнут резкой критике в связи с широким и также некритическим исполь­зованием его идей в первом советском учебнике по истории перво­бытного общества, принадлежавшем перу В. И. Равдоникаса. Критика этого учебника касалась не только фактической стороны, но захватила и теоретические установки, что в конечном итоге вылилось в малооправданное отрицание наблюдений Л. Леви-Брю­ля над ментальными структурами первобытных обществ. И чрез­мерное восхваление на первом этапе, и полное отрицание на вто­ром — все это, с «моей точки зрения, «невезение», и только теперь ему повезло, когда его концепция нашла объективную оценку в общей панораме этнологической и философской западноевро­пейской мысли в первой половине нашего столетия ^[88]. Столь проти­воречивые оценки, в какой-то мере отражающие очень сложное и неоднозначное отношение к творческому наследию Л. Леви-Брюля, во многом объясняются парадоксальностью его взглядов на фоне традиционного эволюционизма. Академическая манера Л. Леви- Брюля, бесстрастно излагавшего факты и свои выводы из них, кажется очень спокойной и даже намеренно никого не задевающей, на самом же деле она острополемична — автор не излагает пред­шествующих концепций, его книги не содержат историографи­ческих введений, все строится как бы на пустом месте. И по-своему он прав — его оригинальная концепция первобытного мышления действительно не имела исторических аналогий, была полностью самобытна и оригинальна. Первобытное и цивилизованное мышле­ние рассматриваются синхронно, в одной хронологической пло­скости, чтобы выявить и как можно более полно охарактеризовать все аспекты различий между ними. Поэтому Л. Леви-Брюль сов­сем не касается ископаемого человека, хотя к 30-м годам были накоплены уже достаточно полноценные знания и в археологии палеолита, и в палеоантропологии,— ему нужны точные факты и наблюдения из жизни современных примитивных обществ, что­бы воссоздать всю полноту жизненных ситуаций, в которых функ­ционирует первобытное мышление.

Если обобщить содержательные и богатые частными наблюде­

ниями за развитием отдельных сторон первобытной культуры труды Л. Леви-Брюля и попытаться выявить в них наиболее фундаментальные идеи, составляющие арматуру всей постройки, то нужно назвать два момента, каждый из которых, строго говоря, составляет самостоятельную концепцию, не связанную с другой. Одна из этих концепций имеет (что очень важно) общепсихологи­ческое значение и применима к трактовке динамики социально­психологических механизмов и в современном обществе, вторая ограничена, как строго постулировал и сам Л. Леви-Брюль, рамками первобытного мышления. Первая концепция — гипотеза коллектив^/ ных представлений, вторая концепция — гипотеза так называемого^ сопричастия. Что такое коллективные представления? В любом обществе не только язык встречает индивидуума с самой ранней поры его развития после рождения, но и вся сумма традиций в материальной и духовной культуре, цпсихологических стерео­типов, господствующих в данном обществе. Вся эта сумма традиций обязательна для индивидуума в процессе его развития, она довольно строго программирует это развитие, и отклонений от нее в перво­бытных коллективах практически нет или они встречаются чрезвы­чайно редко. Любой индивидуум формируется коллективом, суммой представленных в нем традиций, знаний, представлений, которые Л. Леви-Брюль и назвал коллективными представлениями. В какой- то мере идея коллективных представлений перекликается с идеей информационного поля, о которой бегло говорилось на предыду­щих страницах, но отличие, видимо, в упомянутой обязательности коллективных представлений для развития личности, необходи­мости их усвоения, чтобы стать полноценным членом коллекти­ва, тогда как информация, образующая информационное поле того или иного коллектива, может усваиваться любым индиви­дуумом с известной избирательностью, тем большей, чем больше объем информационного поля.

Затронутая выше проблема коллективных представлений в жиз­ни цивилизованных обществ — государственных образований с го­родской культурой,— строго говоря, лежит за пределами нашей темы, но она важна в том отношении, что как-то более наглядно и выпукло рисует нам, что же такое есть эти коллективные представ­ления. Господствующая в обществе религия, определенная систе­ма политических взглядов, господствующая идеология — вот то, что формировало социальный климат внутри любого государ­ственного образования на протяжении истории человечества, что так или иначе навязывалось индивидууму и сознательно или. бессознательно им усваивалось. Навязывание коллективных пред/ ставлений осуществляется всем обществом, но от этого оно становит­ся только более непреодолимым и строгим, индивидуум безоговороч­но подчиняется коллективу, меньшинство — большинству. Любо­пытно, что бунт, индивидуальный или коллективный, против общепринятых норм поведения, морали, родительских уз, классово­

го угнетения начинается с классового общества, в истории которого подобные бунты начали играть значительную роль с самых первых этапов становления государства, а в дальнейшем составляют в тех или иных формах мощнейший стимул исторического прогресса.

Что такое сопричастие? Задавая этот вопрос, мы касаемся самой интимной и узловой мысли в концепции Л. Леви-Брюля, которая предопределяет общую оценку, данную им первобытному мышлению и его фундаментальным отличиям от мышления совре­менного цивилизованного человека. Сопричастие — категория логи­ческая, под ней подразумевается ассоциативная связь, которая возникает между представлениями о явлениях внешнего мира при их осознании. У современного человека в рамках развитой цивили­зации сопричастие между вещами, явлениями, процессами уста­навливается строго по законам логической связи между ними, выверенным практической жизнью, длительным развитием, в ряде случаев предшествующим научным анализом. Цивилизация и отно­шения между людьми внутри нее, как, впрочем, и устанавливаемые людьми отношения между вещами,— это царство разума, логики. И чем дальше и больше развивается цивилизация, тем шире царство логики и опирающейся на нее науки. В современном мире научное обоснование признается не только желательным, но и необходимым по отношению к действиям и решениям любого рода. Не так уста­навливается сопричастие у первобытного человека. Связь между вещами, явлениями и процессами устанавливается на основании случайных совпадений и поверхностных аналогий. Эти совпадения и аналогии, отражающие подлинную структуру отношений вещей и процессов, фиксируются сознанием, логика рациональная при этом не достигается, заменяясь иррациональной. Любой предста­витель отстающего общества не то что пронизан предрассудками, и суевериями, проистекающими от незнания объективных законо­мерностей мироздания, он и мыслит не как представитель цивили­зованного общества, а по законам своей иррациональной логи­ки. Мышление первобытного человека и мышление цивилизован­ного человека соотносятся не как две последовательные стадии в развитии единого потока сознания, а как принципиально ^разли­чающиеся ментальные категории. Поэтому логическому мышлению современного представителя развитого общества Л. Леви-Брюль противопоставляет алогическое или дологическое мышление пер­вобытного человека. В опубликованных посмертно дневниковых за­писях, относящихся к последним годам жизни, он отказался, правда, от столь резкого противопоставления, но это мало меняет суть дела — концепция его все равно запечатлелась в умах читателей преимущественно в том виде, в каком она изложена и аргументирована в прижизненных публикациях.

Постулирование алогического характера первобытного мышле­ния — наиболее уязвимая сторона концепции Л. Леви-Брюля, то, за что он больше всего подвергался критике и что волей-неволей

создает по крайней мере снисходительный взгляд на первобытные общества. Л. Леви-Брюля не обвиняли в расизме — слишком он гуманистичен, страницы его книг пронизаны подлинным уваже­нием к первобытным народам, нравы и психологию которых он описывает, но возможность для одностороннего подхода его данные все же дают. Поэтому помимо их объективной оценки, согласия или несогласия с основными положениями концепции Л. Леви- Брюля остается у части исследователей субъективно-насторожен­ное к ним отношение, спровоцированное именно этими возможны­ми выводами из его учения, за которые он сам не несет никакой ответственности, но на которые он наводит своей интерпретацией собранных им многочисленных и красноречивых фактов. Как интерпретировать эти факты, избежав крайностей самого фран­цузского исследователя, и не дать даже малейшего повода к вне­сению в их интерпретацию субъективных цивилизаторских оценок? Подобная интерпретация представляется возможной лишь на пути синтеза их с традиционным эволюционным подходом, но, разумеется, при полном учете опыта современной антрополо­гической и психологической науки, показывающего все трудности ретроспективной экстраполяции данных о мышлении современ­ных первобытных народов на ископаемых людей и высокую специ­фику мыслительной деятельности современного человека по срав­нению с его животнообразными предками.

Направляющим принципом, который помогает нам это сделать, является представление о сферах сознания, которые не существуют как полностью самостоятельные, замкнутые в себе самих менталь­ные структуры, которые проникают одна в другую, особенно в пограничных соприкасающихся областях, но которые тем не менее разбивают весь поток сознания на какие-то блоки, внутри которых циркулирует и перерабатывается информация именно данного определенного характера. Сферы сознания — это как бы отдельные районы в огромном постоянно растущем городе, границы между которыми изменчивы, размеры которых также меняются, но внутри которых все же проявляется какая-то автономия. Они не структурные компоненты сознания, хотя, пожалуй, на каких-то этапах его эволюции и могут выступать в качестве таковых, они скорее области накопления и преобразования разной информации, которая после уже проделанного с ней преобразования включается в мыслительный процесс. Исходя из этого, можно выделить три сферы сознания, достаточно четко по своему содержанию отграни­чивающиеся одна от другой: сферу эмпирического опыта, сферу обобщения результатов эмпирического опыта и сферу абстрактного сознания. Гипотетически довольно трудно восстанавливать эти сфе­ры сознания у ископаемого человека, пользуясь только наблю­дениями над содержанием психики людей в современных отстаю­щих обществах; подобная реконструкция крайне неопределенна во многих важных деталях, но только благодаря ей и можно объек­

тивно выяснить функциональные границы действия закона соприча­стия.

Сфера эмпирического опыта есть сфера самого элементарного непосредственного знания, скорее даже не знания, а знакомства с простейшими свойствами предметов, повторяемостью природных процессов и ходом человеческой жизни. Связь между явлениями в этой сфере чрезвычайно проста и практически одноступенчата: неосторожно протянул руку к огню — получил ожог, вывод — огонь причиняет боль. Такой эмпирически приобретенный опыт есть даже у животных, но в связи с разнообразием подлинно человеческой деятельности даже на первом этапе ее развития у лю­дей этот опыт много богаче, чем у животных, охватывает несопо­ставимо более широкий круг природных процессов, а главное, фиксирует их последовательность во времени. Можно ли предста­вить себе не то что существование коллектива, существование отдельного индивидуума, поведение которого в сфере эмпириче­ского опыта предопределялось бы законами сопричастия, а не рациональной логики? Сопричастие в том широком толковании, которое дал ему Л. Леви-Брюль, охватывает любые мыслимые связи между явлениями и процессами в реальном мире, лишь бы человеку, в данном случае первобытному человеку, по той или иной причине эта связь показалась существующей. Подлинные связи, отражаемые рациональной логикой, входят при такой расшири­тельной трактовке в логику сопричастия в качестве частного случая. Так вот, отвечая на поставленный вопрос, совершенно не­возможно допустить, чтобы логика сопричастия, логика иррацио­нальная господствовала хотя бы даже частично в сфере эмпири­ческого опыта. Даже самые простые формы существования и трудовой деятельности требуют неукоснительного соблюдения ра­ционально-логических правил, без такого соблюдения неотврати­мое действие законов природы сметает все, им противостоящее. Первобытное общество чрезвычайно медленно, но все же прогрес­сивно развивалось, и первым условием такого прогрессивного развития могло быть только рационально-логическое осознание важнейших природных отношений первобытной психикой, ^али- зующей на более высоком, качественно другом уровне те целесообразные проявления, которые характерны еще для рефлекторного поведения животных.

Итак, в сфере эмпирического опыта изначально должна была господствовать рациональная логика, рационально должны были истолковываться природные явления и процессы, рациональны должны были быть реакции первобытного человека на окружаю­щие его явления природы и их сезонный ритм, рационален, наконец, должен был быть первобытный человек в своем повсед­невном быту. Только такое в высшей степени рациональное поведение, осторожное, осмысленное и предусмотрительное, могло способствовать преодолению трудностей борьбы с природным

окружением и соседними коллективами, создать предпосылки для успеха на охоте и, следовательно, для получения и создания достаточных запасов пищи, помочь сделать первые шаги в органи­зации простейшего быта. Но дело не только в этом, остаются еще две исключительно важные области первобытной культуры, формирование и даже дальнейшее развитие которых невозможно на базе иррационального поведения,— речь идет о трудовой дея­тельности и общественных отношениях. Поиск по методу проб и ошибок, несомненно, играл большую роль в первых опытах изго­товления простейших орудий, как он играет еще значительную, большую роль в решении разных задач обезьянами; эксперимен­тальная работа Η. Н. Ладыгиной-Котс с макакой-резусом показала, что для обезьяны этот поиск является основным, только после многократного повторения проб она переходит к более или менее осмысленным действиям. Как ни была примитивна первоначаль­ная орудийная деятельность, но в ней наверняка было больше осмысленности, она должна была, не могла не подчиняться логи­ческому осмыслению, а наблюдаемые в ходе орудийной деятель­ности связи между человеческими действиями и предметами (удар­ные или подправочные действия — изменение формы предметов — пригодность к использованию их в качестве орудий) не могли не фиксироваться логикой сознания, чтобы затем определенные действия могли быть повторены без лишней затраты сил и с боль­шим эффектом. Иррациональная логика в данном случае, фик­сация сознанием мнимых, а не действительных отношений между человеческими действиями и внешними предметами завели бы любые формы Орудийной деятельности в самом начале ее в тупик.

То же справедливо и по отношению ко всем формам склады­вающихся в первобытных коллективах ископаемого человека со­циальных связей и отношений. В первую очередь эти связи и от­ношения обеспечиваются адекватным друг другу и любой ситуации / поведением каждого индивидуума, что выражается не только в/ психологической уравновешенности, препятствующей обострении! личных конфликтов, но и в рациональной, логически оправдан­ной реакции на существующие в коллективе систему иерархии, ценностные ориентации, наконец, сложившиеся традиции. Неа­декватная реакция индивидуума на одну из этих категорий по­стоянно будет вызывать недоумение, неудовольствие и даже остракизм' окружающих и в конечном итоге приведет все к тем же конфликтным ситуациям. Представим себе теперь, что в коллекти­ве много личностей, руководствующихся в своем повседневном общественном поведении не рациональной, а иррациональной логикой. При этом условии никакие коллективные общественные действия не могут быть реализованы, коллектив, вместо того чтобы выступать в виде монолитной силы, превращается в неустой­чивую сумму противоборствующих друг другу или плохо понимающих друг друга индивидуумов. Таким образом, самый

элементарный анализ той сферы сознания, которая охватывает эмпирический опыт, показывает, что эта сфера у первобытного человека, как и у человека развитого современного общества, есть сфера чистой логики, никакой иррационализм, никакое соприча- стие не по действительным, а по кажущимся связям в ней невоз­можны, эмпирический опыт сразу же перестает быть тем, что он есть, а именно могучим стимулом прогресса. Эмпирические наблюдения, иррационально истолкованные, сразу ввергают любой первобытный коллектив в пучину бедствий и автоматиче­ски исключают возможность его дальнейшего развития.

Сфера обобщения результатов эмпирического опыта не может быть очень четко отграничена от рассмотренной сферы эмпири­ческого опыта, как вообще (об этом уже говорилось) разные сферы достаточно глубоко проникают друг в друга, границы между ними более или менее аморфны. Совершенно очевидно, что эта сфера представляет собою следующий этап обобщения эмпири­ческих наблюдений над миром, людьми, отношениями людей, природными явлениями и т. д. Каковы границы этой сферы и ха­рактер осуществляющихся в ее пределах мыслительных операций, что здесь, как и в сфере эмпирического опыта, подчиняется законам логики, а что отражает закон иррационального сопричастия, нет ли и здесь каких-то факторов, которые препятствуют проявле­нию иррационального и способствуют господству логических зако­нов или, наоборот, поддерживают проявление мистики соприча­стия, подавляя действие законов логики? Первое и самое важное, как мне кажется, установление объема сферы обобщения резуль­татов эмпирического опыта. В самом зачаточном первобытном мышлении, еще на заре орудийной деятельности, любой вид животного, на которого осуществлялась охота, не воспринимался только как сам по себе, а воспринимался во всей совокупности своих привычек, образа жизни, своих взаимоотношений с другими представителями фауны соответствующего района. В эмпири­ческом опыте возникало понятие зверя, та неповторимая сово­купность его характерных особенностей, которая способствовала его узнаванию в любой ситуации. Но это понятие,, строго говоря, не работает само по себе в сознании любого охотника. Оно перестает быть статичным и начинает жить полнокровной жизнью только тогда, когда обрастает связанными с ним понятиями, отражающими сведения о его привычках, сезонной ритмике жизни и т. д. Возможность реконструировать на основании известного о животном как объекте охоты неизвестное — скажем, предсказать его поведение в ближайшее время после того, как оно выслежено, чта только и делает возможными загонные формы охоты,— вероятно, и представляет собою часть сферы обобщения результа­тов эмпирического опыта, относящуюся к охотничьей форме жизнедеятельности первобытного человека.

Конкретизируя границы этой сферы дальше, нельзя не сказать

и о собирательстве. Целенаправленное специализированное собирательство зафиксировано и описано у многих современных народов, находящихся на низких ступенях общественного разви­тия. Справедливо писалось неоднократно о том, что оно одно не может обеспечить существования коллектива и представляет собой вспомогательную форму хозяйства, возникшую сравнительно поздно. Но собирательство не как специализированная форма хо­зяйства, а как спонтанное и прекращающееся только во сне освоение подходящей пищи есть неотъемлемый компонент жизни любых растительноядных организмов, в том числе и приматов. Подобное собирательство в высшей степени было характерно и для ископаемых гоминид, начиная с самых ранних этапов их развития; об этом говорилось в 4-й главе. То же, что и в охот­ничьем цикле, должно было проявиться в собирательской деятель­ности — отход от принципа проб и ошибок в поиске съедобных растений и большая или меньшая вероятность предсказывающего момента на основе каких-то еще очень несовершенных предше­ствующих наблюдений за их распространением и растительными ассоциациями, в которых они встречаются. Путь мысли практиче­ски тождественный — от понятия определенного съедобного растения и каких-то полуинтуитивных представлений о тех ситуациях, в которых его находили раньше, к попыткам искать его целенаправленно.

Все сказанное касается зачаточных форм хозяйственного цикла, как они зафиксированы археологическими исследованиями памят­ников начала палеолита. Но остается еще огромная область вне- хозяйственных явлений, с которой жизнь сталкивала первобыт­ного человека и от которой он зависел не меньше, чем от состояния пищевых ресурсов,— это сезонные ритмы и климатические явле­ния. Нельзя предвидеть стихийные бедствия — такая задача не полностью по силам и современной науке, но можно четко осозна­вать ритмику сезонных процессов и применяться к ней. За засушливым сезоном следует сезон дождей, день сменяется ночью — это эмпирическое наблюдение, но осознание неотвра­тимости этой последовательности, ее неукоснительной повторяе­мости есть, очевидно, уже обобщение эмпирического опыта, само наблюдение и его обобщение относятся к разным установленным выше сферам сознания. В случаях охоты и собирательства обобще­ние эмпирического опыта способствовало более регулярному снаб­жению пищей, в случае наблюдения и учета ритмики и характера природных процессов оно позволяло заранее выбирать и готовить убежища от непогоды, выбирать наиболее удобные места стоянок и ночных привалов.

Теперь, когда границы сферы обобщения эмпирического опыта более или менее ясны, время взвесить роль логики и иррациональ­ного сопричастия в пределах этой сферы. Предшествующее изложение достаточно последовательно подводит к мысли о том,

что сфера обобщения эмпирического опыта, подобно сфере самого эмпирического опыта, управляется в основном законами подлин­ной рациональной логики. Представляется весьма оправданным констатировать, что если иррациональная логика, логика сопри- частия по случайным поверхностным аналогиям и могла проявлять себя в какой-то части сферы обобщения эмпирического опыта, то проявления ее были весьма и весьма ограниченны. Более того, сейчас трудно конкретно назвать, в чем проявлялось ее действие, если оно и имело место; напротив, рациональная логика, похоже, охватывает всю сферу обобщения результатов эмпирического опыта, как и ранее рассмотренную сферу эмпирического опыта.

Сфера абстрактного сознания — наиболее интимная и сложная сфера человеческого сознания. В высшей степени трудно сколько-нибудь убедительно, не умозрительно, а опираясь на какие-то объективные археологические и палеоантропологические наблюдения, датировать возникновение первых абстракций. Похоже, что возникновение в полном смысле слова абстрактного мышления падает на поздние стадии антропогенеза и связано с формированием неандертальца и затем современных людей, для которых есть, как уже говорилось в главах, посвященных возник­новению трудовой деятельности и происхождению языка, данные о формировании в недрах их коллективов символического мыш­ления, начала искусства и т. д. Говоря грубо, сфера абстрактного . сознания — это сфера теоретического объяснения явлений и про­цессов в природе и человеческом обществе, на уровне первобыт­ного мышления она охватывает все то, что в произведениях Л. Леви-Брюля приводится как пример действия закона сопри- частия и противопоставляется рациональной логике цивилизо­ванного человека. Все формы первобытных верований действи­тельно алогичны, как, впрочем, и суеверия более поздних эпох, рациональный момент в них состоит больше в стремлении к объяс­нению тех или иных явлений и процессов, чем в самих формах этих объяснений. Если бы Л. Леви-Брюль ограничил действие постулируемой им закономерности рамками магических и рели­гиозно-психологических представлений первобытных людей, а не распространял его на всю сферу их жизни, то его концепция наверняка не вызвала бы такой резкой и в какой-то своей части справедливой критики. Более того, исключительная заслуга Л. Ле­ви-Брюля как раз и состояла в том, что он, как никто другой, полно, выпукло и убедительно продемонстрировал роль ирра­ционального, переросшего затем в мистику, в начальных религиоз­ных представлениях. Собственно говоря, они и возникают как отрицание рационального, так как его при малом запасе эмпири­ческого опыта не хватает для объяснения окружавшей первобыт­ного человека природы и феноменов■ . его собственной психики.

Любопытно и небезынтересно для реконструкций хронологи­ческой ретроспективы возникновения сфер сознания и формирова­

ния логических и иррациональных аспектов первобытного мыш­ления экстраполировать все сказанное на хронологическую шкалу. Уже сказано было, что сфера абстрактного мышления, как ни труд­но датировать ее возникновение, начала формироваться, вероятно, в среднем палеолите; сферы эмпирического опыта и обобщения его результатов, надо думать, хронологически неразделимы, они возникли вместе с возникновением самого первобытного мышле­ния, а оно, можно предположить, неразрывно связано с ранними этапами эволюции гоминид. Мы помним из предыдущей главы, что представители первой стадии этой эволюции — австрало­питеки — не владели подлинно человеческой речью, владели лишь животнообразной коммуникацией. Там же было высказано и сомнение в существовании довербальных понятий, то есть поня­тийного мышления без языка. Если все это действительно справед­ливо, то сферы сознания, которые мы назвали сферами эмпири­ческого опыта, и обобщения его результатов сформировались на следующем этапе эволюции гоминид — на стадии питекантропов вместе с речью и языком. Таким образом, мышление формируется не в иррациональной, как полагал Л. Леви-Брюль, а в сугубо рациональной форме. Алогическое возникает уже на более высокой стадии его эволюции и дальше развивается параллельно логическому, может быть даже усиливаясь в монотеистических религиозных системах уже классового общества. Возможно, сви­детельством живучести этого не изначального, а исторически возникшего первобытно-иррационального мышления, выросшего из действия закона алогического сопричастия, является интерес к мифу и мифологизация действительности в некоторых современ­ных идеалистических концепциях западноевропейской и амери­канской философской мысли.

Выделенные выше три сферы сознания не исчерпывают полно­стью всего многообразия психических функций человека. Остает­ся еще обширная самостоятельная сфера, противопоставленная сферам сознания,— сфера бессознательного. Работы 3. Фрейда и его последователей, приобретшие такую огромную популярность, и были посвящены вскрытию глубин этой сферы и ее влиянию на самые разнообразные проявления человеческой психики. В ра­ботах этих, как убедительно показала последующая критика, было много преувеличений, но в целом они имели большой положи­тельный эффект, продемонстрировав значительную роль неосознан­ных глубинных безусловных и условных рефлексов на работу высших этажей психических функций. 3. Фрейд в своем неумерен­ном увлечении бессознательным пытался сквозь его призму рас­смотреть все основные явления первобытной культуры, что в целом оказалось малоудачным, так как все культурные достижения вырастают, очевидно, больше на основе сознательных сфер психики, чем на основе бессознательной ее сферы, но эта неудачная попытка не снимает сама по себе проблемы бессозна­

тельного и ее места в психике первобытного человека. Здесь нет никакой возможности излагать и критически рассматривать даже основные исследования по этой теме, их число слишком велико. Получила разработку эта тематика и в советской истори­ко-психологической литературе; Б. Ф. Поршнев ^[89]уделил большое внимание категориям суггестии (лат.) — внушения — и контр­суггестии и даже пытался аргументировать их основополагаю­щую роль как психологических механизмов в культурно-истори­ческих процессах. Возможно, это тоже одно из проявлений преувеличения роли бессознательного, но, безусловно, категория суггестии, как продемонстрировал ее роль Б. Ф. Поршнев, зани­мала какое-то место в формировании социально-психологических особенностей отдельных первобытных коллективов, начиная с са­мых ранних этапов их истории. Б. Ф. Поршнев справедливо связывает действие механизма внушения с речью. Оправданно думать, что они связаны вместе и в процессе генезиса, сле­довательно, психологический механизм суггестии можно считать действующим с эцохи формирования подсемейства гоминин — настоящих людей, тогда как у австралопитеков он еще не дейст­вовал. Контрсуггестию Б. Ф. Поршнев также справедливо ставит в связь с более высоким культурно-историческим развитием, более высоким уровнем самосознания, и действительно можно предполагать ее чрезвычайно ограниченную роль в психических функциях первобытного мышления.

Заканчивая, следует подчеркнуть, что сфера бессознатель­ного еще подлежит дальнейшему углубленному изучению, но роль ее в первобытной психике ограниченна по сравнению с та­кими сферами сознания, как сфера эмпирического опыта, сфера обобщения результатов эмпирического опыта и сфера абстракт­ного сознания.