Палеопсихология — что это такое?

Над проблемами, связанными с психическим миром человека, задумывались уже античные мыслители, человек всегда был инте­ресен самому себе. Разнообразные высказывания о психическом складе выдающихся людей, психологические характеристики пред­ставителей разных общественных сословий и разных народов — этим заполнена европейская историческая и философская литера­тура, мемуары, художественные произведения.

Если личностные психологические характеристики стали скла­дываться в систему еще в сочинениях писателей-гуманистов и просветителей в XVIII в. и Г. Спенсер в своих двухтомных «Осно­ваниях психологии», вышедших в свет в 1855—1872 гг., излагал психологию как науку, уделяя основное внимание психологи­ческим проявлениям личности, то научный подход к психологии коллектива, к тому, что позже стало называться коллективной, социальной и этнической психологией, оформился значительно позже: в обстоятельном очерке истории культурно-психологиче­ских исследовании, то есть исследований по сравнительной пси­

хологии разных культур и народов ¹, первые работы упоминаются начиная примерно с рубежа нашего столетия, и только книги не­мецкого этнолога и путешественника А.

Что нужно подчеркнуть в связи с разрабатываемой нами темой

становления человеческого общества и стоящей перед нами зада­чей реконструкции основных особенностей первобытного мышле­ния на ранйих этапах первобытной истории? При всем обилии накопленных материалов и разработок исторический аспект психо­логических исследований остается еще разработанным чрезвы­чайно слабо. Несмотря на то что оформилось особое направление историко-психологических исследований, которое канонизировано теперь под наименованием исторической психологии и которое уже заявило о себе рядом исследований о психологии отдельных социальных групп и даже исторических периодов, особенно психо­логии древних греков эпохи архаики ^[80]или европейцев эпохи сред­невековья ², достаточно точных фактов в этой области еще мало, а главное, не очень ясно, каким путем добывать эти факты, какова должна быть эффективная методика историко-психологической работы. Пока, в сущности говоря, успех достигается путем более или менее тонкого анализа исторической информации, в том числе исторических документов и литературы, то есть определяется уров­нем квалификации исследователя и степенью его вдумчивости при работе с историческим материалом. Кстати сказать, в связи с идей­ными истоками современной исторической психологии и при­вязкой ее только к исследовательским усилиям французских и американских ученых уместно подчеркнуть, что историко-пси­хологический подход был совершенно отчетливо выражен в теоре­тических установках и конкретной рабочей практике представи­телей разных течений русского буржуазного литературоведения — А. Н. Веселовского, А. Н.

Итак, реконструкция психологических ситуаций прошлых эпох и коллективных действий отдельных социальных и этнических групп хотя и дала интересные результаты, хотя и открыла перед совокупными усилиями психологов и историков новое поле дей­ствий, хотя и показала плодотворность их совместных усилий, но ограничена пока в своих методических возможностях, а следо­вательно, ограничена и в том, что составляет самую сердцевину

научного исследования, его наиболее яркую особенность и сильную сторону,— в получении достаточно объективных и вполне одно­значных результатов. И это, повторяю, несмотря на чрезвычайно эффектные итоги в ряде конкретных областей. Такая ограни­ченность, конечно, сказывается все сильнее по мере удаления от современной эпохи и уменьшения исторических источников, хотя частично они восполняются вещественными памятниками, особен­но памятниками искусства, столь важными и информативными в историко-психологических реконструкциях. При переходе к при­митивным обществам громадную информацию дает этнология, в которой накоплены колоссальные данные об обществах, стоящих на самых разных уровнях общественного развития. Но исключи­тельная принципиальная сложность использования всех этих об­ширнейших и интереснейших данных состоит в том, что ни в исто­рической, ни в специально этнологической периодизации не решен вопрос о возможности и правомерности экстраполяции современ­ного первобытного состояния на глубокую древность, о справед­ливости переноса наблюдений, скажем, над структурой и психо­логическим климатом обществ современных охотников на обще­ство охотников палеолита.

Если историк и этнограф в восстановлении психики древних людей должны оглядываться назад, то зоопсихолог, наоборот, должен смотреть вперед. Зоопсихология и историческая психо­логия идут в этой сфере навстречу друг другу. Но зоопсихология сталкивается на этом пути со своими трудностями, многие из которых носят принципиальный характер. Как бы ни была точна методика зоопсихологического эксперимента, а она теперь не уступает или мало уступает в смысле точности физиологической, с которой частично пересекается, как бы ни была точна методика зоопсихологического наблюдения, а она также стала очень точной, особенно после становления и развития современной этологии — науки о поведении диких животных, буквально на наших глазах сделавшей семимильные шаги, как бы ни много было собрано от­дельных конкретных фактов о реакциях животных в различных ситуациях на те или иные воздействия среды, других организмов и человека, амплитуда точек зрения, в рамках которых можно истолковать эти факты, столь велика, что однозначный выбор меж­

ду ними является больше следствием тех или иных теоретических установок, чем конкретного соответствия этих фактов одной, и толь­ко одной, теории. Речь идет, разумеется, лишь о многих деталях проявления психической жизни животных; какие-то фундамен­тальные особенности их психики, скажем генетическую обуслов­ленность инстинктов, можно считать достаточно твердо установ­ленными ¹.

Если говорить о состоянии самих зоопсихологических данных, то они собраны с большой полнотой и характеризуют поведение животных, находящихся на разных ступеньках эволюционной лестницы. Поэтому основные поведенческие реакции подробно описаны, и не менее тщательно прослежены их усложнение и эво­люционная динамика от низших форм к высшим, о чем дают пред­ставление несколько крупных сводных руководств, охватывающих проблему характеристики и эволюции поведения животных в целом (книги Р. Шовена, Р. Хайнда, Э. Уилсона, Д. Дьюсбери). Любо­пытно, что подавляющее большинство наиболее интересных по существу и серьезных в научном отношении открытий последних двух-трех десятилетий падает не на индивидуальное поведение, достаточно хорошо изученное и в предшествующий период времени (см. суммирующие основные факты сочинения такого крупного представителя сравнительной психологии в России, каким был В. А. Вагнер: «Биологические основания сравнительной психо­логии» (1910—1913) и «Этюды по сравнительной психологии» (1925—1929), а на групповое поведение и его роль в динамике популяций и микроэволюции ^[81][82]. Разительные факты открыты в этой области, особенно в том, что касается общественной взаимопо­мощи у животных и что Э. Уилсон называет социобиологией: это и разные формы «альтруистического» поведения; и, по существу, ограниченная конкуренция между самцами, у многих, даже можно сказать, у подавляющего большинства видов никогда не оканчи­вающаяся тяжелыми ранами и тем более смертью; и необычайно тонко сбалансированное и целесообразно организованное поведе­ние самок, выбирающих в случаях наличия тесно родственных групп самцов из других линий и таким образом предотвращающих близкое кровное родство; и огромное разнообразие поведенческих

реакций, в которых проявляется забота родителей о потомстве,— одним словом, громадная амплитуда поведенческих актов, многие из которых выглядят настолько сложными и целесообразными, что им трудно отказать в какой-то, пусть и ограниченной, разум­ной основе. И действительно, сейчас все большее число сторон­ников завоевывает аргументированная многими эксперименталь­ными данными точка зрения о наличии элементарной рассудочной деятельности у животных, точка зрения, обоснованию которой была посвящена книга Л. В. Крушинского «Биологические основы рассудочной деятельности», вышедшая в 1977 г. Но ни собранные к настоящему времени зоопсихологические факты, ни фактический материал, предоставляемый в наше распоряжение исторической психологией, не дают прямого ответа на главный интересующий нас вопрос: попадает ли мышление древних гоминид в русло рассудочной деятельности животных или несет в себе подлинно человеческое начало? Априорное решение этой альтернативы в пользу второго варианта вряд ли правильно, но и первый вариант ответа, скорее всего, не соответствует действительности, ведь без каких-то кардинальных сдвигов в мышлении невозможно объяс­нить переход к трудовой деятельности и изготовление орудий.

Третий источник реконструкции мыслительного процесса у ископаемых гоминид — это исследование хронологической динамики морфологических структур мозга в свете их функцио­нального истолкования. Путь этот также крайне спорный из-за очень усложненного и опосредованного многими факторами пере­хода от морфологии мозга к психологии, но в то же время уже оказавшийся довольно эффективным при анализе проблемы проис­хождения речи. Используя эндокраны — естественные или чаще искусственные отливки внутренней полости черепной коробки, антропологи давно, начиная с первого десятилетия нашего века, пытались восстановить уровень психического развития древних гоминид, хотя это и делалось весьма механистически, в соответст­вии с господствовавшими в то время еще очень несовершенными представлениями о работе мозга. После антропологов палеонтологи обратились к изучению и функциональному истолкованию макро­структуры мозга, и именно им принадлежит термин «палеоневроло­гия», ставший общеупотребительным. Выступившая пионером в этой области и являющаяся автором первой классической книги о мозге ископаемых животных Т. Эдингер ¹опубликовала затем серию исследований о мозге зубастых птиц, стоящих у начала птичьей родословной, предков лошади и т. д. В советской палеонто­логической литературе страстным пропагандистом подобных ис­следований был Ю. А. Орлов^[83][84], много сделавший для изучения

мозга предков современных куньих. Палеонтологи имеют дело с организмами, стоящими на очень разных ступенях филогенети­ческой лестницы, отсюда резкие морфологические различия между сравниваемыми эндокранами. Но и эти существенные различия не очень способствуют получению определенных выводов отно­сительно уровня развития высшей нервной деятельности вымер­ших животных. Т. Эдингер показала, что мозг вымерших зубастых птиц не несет в своем макростроении каких-либо особенностей, близких к структуре мозга рептилий, — этот вывод был использо­ван в филогенетических целях для демонстрации близости зуба­стых птиц к настоящим птицам, а не к рептилиям. Но он мало дает в понимании их поведения, специфики локомоции, особен­ностей полета. Ю. А. Орлов сумел показать при функциональном истолковании строения мозга у предков куньих, что они были очень подвижными и ловкими животными; это, строго говоря, более или менее очевидно и по аналогии с поведением современ­ных куньих. Антропологи при разборе вопроса о характере мыш­ления ископаемого человека заинтересованы в гораздо более де­тальных реконструкциях, но такие реконструкции, как правило, порождают спорность предлагаемых решений.

Наконец, четвертый, и по-видимому последний в настоящее время, источник сведений о психическом мире ископаемых гоми­нид — все, что рассмотрено было в 4-й главе и что осталось от них в виде материальных остатков их деятельности. 150 лет существо­вания археологии палеолита дали нам много остроумных интер­претаций этих материальных остатков с целью реконструировать духовный мир древних людей. К сожалению, подавляющее число таких реконструкций было предпринято в связи с определением времени возникновения и ранних этапов развития религии и ис­кусства или в связи с формированием и эволюцией ранних форм социальной организации. Психологи почти не прикасались к ма­териальным остаткам деятельности древних гоминид — этому исключительно обильному, критически проверенному и достовер­ному материалу в своих попытках реконструкции основных стадий человеческого мышления. Здесь практически нужно пахать целину, поэтому и результаты на первых порах не могут быть особенно эффективными. Но сама многочисленность археологического мате­риала, уникального в этом отношении, позволяет видеть в нем отражение процессов, происходивших по всей ойкумене. Тесней­шая связь мышления с человеческой деятельностью, которая есть в соответствии с небесспорной, но вызвавшей много положитель­ных откликов гипотезой А. Н. Леонтьева ¹как бы предметное

воплощение психических явлений (тогда как последние представ­ляют собой деятельность, перенесенную в сферу сознания), делает реконструктивно-психологический подход к археологическим данным чрезвычайно перспективным и настоятельно необходи­мым.

Итак, четыре источника восстановления законов мышления ископаемых гоминид — историко-психологический, зоопсихологи- ческий, палеоневрологический и археологический. Каждый из них имеет свою специфику и каждый предлагает какие-то резуль­таты, неповторимые в рамках исследований другого профиля, но в то же время все они в совокупности могут быть проконтро­лированы друг другом. Такова сложная диалектика восстановления психических функций человека на ранних этапах его развития. Сравнение зоопсихологических и историко-психологических мате­риалов очерчивает границы восстановления, палеоневрология и археология палеолита помогают восстановить последователь­ность переходных явлений на хронологическом рубеже от высшей нервной деятельности высших животных до психики современного человека. Само восстановление и составляет содержание той науки, которую можно назвать палеопсихологией человека и которая по специфике предмета исследования заслуживает быть выделенной в специальную дисциплину, так как хотя в ней частично и пере­секаются интересы других наук, но она в то же время приносит информацию, несводимую ни к одной из них и чрезвычайно важную для смежных областей знания в целом. В качестве основного ме­тода этой науки выступает метод сравнения разнородных данных, почерпнутых из перечисленных научных дисциплин.

При выделении любой самостоятельной науки чрезвычайно важно четкое определение ее рамок. В этой связи вопрос перво­степенной важности — отношение друг к другу палеопсихологии человека и той главы эволюционной физиологии, которая посвя­щается изучению динамики специфически человеческих функций. Эволюционная физиология, как особое направление физиологи­ческих исследований, предугаданная в трудах К. Льюкаса, Л. А. Ухтомского, И. П. Павлова и выделенная Л. А. Орбели, нако­пила огромное число фактов о функциях различных анализаторов у животных, о характере переходов от одного уровня функцио­нальной активности к другому, о путях достижения более совер­шенной работы того или иного анализатора в ходе эволюции. Пожа­луй, эволюционная психология, охватывающая зоопсихологию и психологию человека в целом, не достигла такого уровня разра­ботки, как эволюционная физиология, по сравнению с последней в ней не столь длительно применялся эксперимент и существуют свои специфические и чрезвычайно существенные трудности в интерпретации данных опыта и наблюдений. Однако эволюцион­ная психология может выступать сейчас с определенной и доста­точно разработанной концепцией поведения от низших форм

к высшим ^,. Она представляет собой как бы более высокий над­строечный этаж по отношению к физиологическому знанию, пос­леднее есть знание о материальном субстрате психики, представ­ляющей собой в конечном счете сумму знаний об идеальном ². В развитом виде категория идеального присуща лишь человеку, но истоки идеального, истоки сознательной психической деятель­ности лежат в антропогенезе, в своих простейших формах восхо­дят, надо думать, к животным. Таким образом, палеопсихология — в конечном счете наука об истоках идеального у человека, она использует эволюционно-физиологический материал, но сама да­лека по своему предмету от эволюционной физиологии.

Каковы наиболее фундаментальные структурные компоненты психики ископаемых гоминид, подлежащие исследованию в рам­ках палеопсихологии человека? Естественно, они могут быть опре­делены только через структурную организацию психики совре­менного человека. Это означает, что если в психике ископаемого человека и существовали какие-то своеобразные явления, свой­ственные только ей, то мы не можем их обнаружить, не имея им аналогий в психике современного человека. Психический субстрат, структура психической деятельности является основным в пред­мете палеопсихологии, а субстрат этот дан только в психических явлениях, свойственных современному человеку. Что-то, разуме­ется, вскрывается и при исследовании материальных остатков деятельности ископаемых гоминид, являющихся предметными слепками их психических функций, но это «что-то» может быть разумным образом интерпретировано лишь по аналогии с психи­ческой деятельностью современного человека. Развертывая эту аналогию, можно думать, что характер логического, элементарные противопоставления, свойства памяти, образы, символы и вообра­жение, если последнее имело место, уровень развития ассоциаций, социальное поведение — вот те структурные компоненты психики ископаемого человека, которые следует реконструировать в рамках палеопсихологии. Что из этого перечня удастся восстановить сей­час, что не восстанавливается удовлетворительным образом — нам предстоит решить в ходе дальнейшего изложения. Но уже сейчас ясно одно, и это одно составляет самый важный итог предшествую­щего изложения,— палеопсихология человека представляет собой исключительно существенную область знания, без известных до­стижений в которой трудно представить себе прогресс в удов­летворительном истолковании многих особенностей ранних этапов развития общественного сознания и общественной жизни древних гоминид. Таким образом, разработка связанной с палеопсихологией человека проблематики — это одновременно разработка важней­ших тем истории первобытного общества на раннем этапе его развития.

¹См.: Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. 4-е изд. М., 1959.

См.: Дубровский Д. И. О природе идеального.— Вопросы философии,