Основные этапы развития речи и языка

Все сказанное до сих пор по необходимости бегло очерчивает огромный круг и многообразие проблем, встающих при анализе возникновения речевой функции. Мы убедились, что есть возмож­ность выделить в коммуникации животных вокально-информатив­ную систему, представляющую собой отдаленную и примитивную аналогию языку и в то же время с семиотической точки зрения составляющую прототип той мощно развитой знаковой системы, какой является язык.

уловимые для самого себя изменения, которые, суммируясь, вы­ражаются в эволюционной динамике языковых явлений, в том, что многие лингвисты не без оснований называют внутренними языковыми изменениями в отличие от внешних, обусловленных влиянием других языков.

Проблем, как видим, много, проблем сложных и разных, рас­сматриваемых и решаемых не только с разных точек зрения, но и на материале различных научных дисциплин. Как откликается на эти проблемы сам лингвистический анализ и какие он может предложить общие принципы, с помощью которых современная речь и современный язык подвели бы нас к своему исходному со­стоянию? Упоминавшаяся выше гипотеза кинетической речи, как первого этапа развития речи, постулированная Н. Я. Марром, не исчерпывает его исследований, относящихся к генезису языка. Именно работы последних лет, выполненные, когда он сам был в преклонном возрасте, заваленный грузом административных дел, торопился, не подвергаясь критике, давал волю своей фантазии, испортили его славу в глазах последующих поколений лингвистов и канонизировали его научный портрет фантазера в теоретических вопросах лингвистики. Концепция Н. Я. Марра сейчас, когда до­вольно тонко разработана система звуковых переходов в языках разного типа и ясны возможности и границы основанных на них ретроспективных реконструкций (возможности эти хронологиче­ски не выходят в лучшем случае за рамки существования человека современного вида), конечно, выглядит очень схематичной. Он пытался свести все звуковое разнообразие существующих языков к четырем исходным элементам — четырем закрытым слогам, ко­торые составляли первые значимые слова и в качестве составных элементов вошли сначала якобы во все языки, на которых говорило первобытное человечество, а затем через них представлены и в современных языках. Н. Я. Марр выискивал эти исходные эле­менты в разных сочетаниях в шумерском и чувашском языках, языках народов Кавказа и американских индейцев, опирался иног­да на малоправдоподобные сопоставления и этимологии, но широ­той своей обобщающей мысли создал популярность своим взгля­дам в глазах современников, и только исследователи более поздних поколений, как уже говорилось, справедливо отказались от них.

Как обстоит дело в более близкое к нам время и сейчас, стали ли более конкретными лингвистические разработки, касающиеся самых глубоких истоков звуковой речи и первых этапов ее разви­тия? Параллельно с лингвистической реконструкцией можно упо­мянуть и работу физиологов, также разрабатывавших эту темати­ку, в первую очередь учеников и продолжателей дела И. П. Павло­ва. Л. А. Орбели, в ряде работ последовательно развивая концепцию учителя о второй сигнальной системе — рефлексах на, употребляя

терминологию И. П. Павлова, «сигнал сигналов» — слово, предложил различать помимо двух этапов — первой сигнальной системы, свойственной животным, и второй сигнальной системы, характерной для человека, — еще третий промежуточный этап, подразумевая под ним складывание структурных компонентов физиологических реакций, входящих во вторую сигнальную систе­му, и соотнося ее в широком смысле слова с периодом антропоге­неза. Л. А. Фирсов с сотрудниками ^[71], выдвинув гипотезу первич­ного и вторичного языков, которая выше была подвергнута крити­ческому разбору, предложил соответствующую этим двум языко­вым этапам схему развития понятийного аппарата: первичный язык соотносится с допонятийной высшей нервной деятельностью, развитие вторичного языка представлено двумя стадиями — стади­ей А, или стадией довербальных понятий, и стадией Б, или стадией вербальных понятий.

Если предложение Л. А. Орбели по своей простоте логически самоочевидно, то более детальная классификация Л. А. Фирсова и его коллег представляет собой итог высокого уровня обобщения разнообразных экспериментальных данных, обобщения такого уровня, когда оно уже отрывается от положенных в его основу фактов и становится самостоятельной теоретической конструк­цией, которую и обсуждать следует с теоретической точки зрения. Допонятийная стадия, очевидно, не имеет отношения к происхож­дению речи и, следовательно, неинтересна для нашей темы. Что касается понятийного уровня со стадиями довербальных понятий и вербальных понятий, то по отношению к ним сразу же встает вопрос — есть ли довербальные понятия и если есть, то в какой форме можно их себе представить? Ведь понятие — это не только образ внешнего мира, но и такой образ, который может быть адекватно воспринят другим индивидуумом, без этого о понятии вообще невозможно судить, оно представляет собой «вещь в себе».

Более конкретные реконструкции предложены с преимущест­венной опорой на антропологический (реконструкция В. В. Буна­

ка) и лингвистический (реконструкция А. А. Леонтьева) материал, они содержат конкретные попытки представить, хотя бы в общей форме, развитие фонетической, структурной и семантической сто­рон речи и языка, но при этом нужно отметить, что и антрополог, и лингвист не ограничиваются только своими собственными данны­ми, не исходят только из них, но широко привлекают и данные смежных наук, в том числе лингвист — антропологию, а антропо­лог — языкознание. В принципе это можно только приветствовать; следует помнить при этом, что восполнение недостаточной инфор­мативности своей области исследований за счет данных смежных дисциплин эффективно лишь при очень строгом и критическом к ним отношении. Сложность проблемы, недостаточность фактов, сохраняющаяся многозначность в трактовке уже находящихся в нашем распоряжении наблюдений привели к тому, что обе пред­лагаемые схемы существенно отличаются одна от другой в рас­пределении времени возникновения членораздельной речи и языка по хронологической шкале антропогенеза. Строго говоря, различа­ются между собой в отдельных деталях и предложенные в разные годы схемы В. В. Бунака. Он выделил сначала шесть стадий — доречевую, предречевую, стадию выкриков-призывов, стадию от­дельных многозначных слов-предложений, стадию более много­численных и дифференцированных слов-предложений, стадию свя­занных речений.

В сопровождающем тексте даны достаточно подробные разъ­яснения принятого порядка распределения усложняющихся элементов речи по хронологическим этапам антропогенеза, но разъяснения эти ни в коей мере нельзя считать исчерпывающими. Предлагаемая классификация очень детальна, и, как это ни пара­доксально на первый взгляд, именно в этом состоит ее основной недостаток: ни в сравнительно-морфологических данных, которыми пользовался исследователь, ни в археологических материалах па­леолитического времени, ни, наконец, в других особенностях куль­туры палеолитических людей не заложены основания для столь детальной реконструкции хронологической последовательности этапов артикуляции и грамматической структуры языка — явле­ний сугубо лингвистических, которые, очевидно, если и могут быть реконструированы в последовательности их возникновения, то только на базе углубленного ретроспективного лингвистического анализа.

Изначальными в периодизации А. А. Леонтьева, как выше уже было отмечено, являются, в противовес В. В. Бунаку, не жизнен­ные, или органические, шумы, а аффектированные звуки, связан­ные у обезьян с определенными эмоциональными состояниями

и несущие определенную смысловую нагрузку для других особей. На следующем этапе, охватывающем австралопитеков и питекант­ропов, не произошло никаких особенных новообразований, не об­разовалось никаких выраженных форм членораздельной речи, речевая коммуникация осуществлялась с помощью выкриков, генетически восходящих к аффектированным звукам приматов. Членораздельная речь в зачаточных формах начинается с неандер­тальцев. Используя принцип И. А. Бодуэна де Куртенэ о передви­жении актов артикуляции из гортани в полость рта в процессе развития речи и соотнося его с наблюдением Я. Я. Рогинского о развитии у неандертальца на нижней челюсти выступов для при­крепления языковой мускулатуры, А. А. Леонтьев делает вывод о большой артикуляционной работе, совершаемой неандертальцем, и о возникновении членораздельной речи именно на этой стадии — можно сказать, третьей качественной ступени по его периодизации (сам он не выделяет специально каких-либо хронологических ступеней, но они вытекают автоматически из системы использован­ных им фактов и сделанных из них умозаключений). Из наблюде­ний над физиологическими механизмами речи (книга Н. И. Жин- кина «Механизмы речи», изданная в 1958 г.) сделаны выводы о слоговой речи неандертальца, не различавшего слогов и звуков, о преобладании носовых звуков ¹, об известной роли, которую игра­ли щелкающие звуки. Все эти конкретные выводы, принадлежащие авторитетному психолингвисту, заслуживают самого пристального внимания. Наконец, последняя, четвертая ступень в его периоди­зации — речь современного человека, возникшая в своих основных формах вместе с человеком современного вида, но продолжавшая развиваться и дальше.

Что можно сказать по поводу рассмотренной концепции? Она привлекательна своей гораздо большей обобщенностью по сравне­нию со схемой В. В. Бунака, не заполняет теоретическими посту­латами провалов в наших знаниях о конкретных формах речевой функции на разных этапах антропогенеза, гораздо более фунда­ментально обоснована в отдельных деталях. Но и она вызывает один недоуменный вопрос, и в ней нельзя найти на него ответа. Если, как утверждает А. А. Леонтьев, «существенной разницы между «речью» австралопитека или любой другой обезьяны и речью питекантропа не было» ^[72][73], то чем можно объяснить резкое увеличение объема мозга именно при переходе от австралопитеков к питекантропам? Если резко возросший объем информации и необходимой памяти имел место при переходе от олдувайской эпохи к шелльской, а в этом в свете всего вышесказанного нет ни

малейших сомнений, то такое возрастание объема информации не могло сказаться только в морфологических особенностях — уве­личении объема мозга и связанной с ним какой-то,его структуры, но должно было затронуть (не могло не затронуть) и речевую функ­цию, обслуживающую циркуляцию этой информации. В этом пункте схема А. А. Леонтьева оказывается недостаточной, чтобы удовлетворительным образом объяснить антропологические наблю­дения.

Итак, реконструкция эволюционной динамики речи и языка в связи с историей семейства гоминид не может быть сейчас осуществлена однозначным образом, требуются дальнейшие иссле­дования и дискуссии. Все же совокупность приведенных выше фактов из области вокализации животных, и среди них обезьян, сравнительной морфологии мозга и периферических органов речи, наконец, некоторые наблюдения лингвистов, которые могут быть приурочены во времени к определенным хронологическим рубе­жам, при сопоставлении с наблюдениями над морфологическим строением ископаемых предков человека позволяют высказать несколько соображений, которые выглядят более или менее объ­ективными и бесспорными, так как опираются на факты, получен­ные разными науками и поэтому допускающие взаимную проверку. Прежде всего, конечно, наиболее важно, хотя и наиболее трудно, восстановление того исходного состояния вокализации, которое дало начало человеческой, членораздельной речи и которое и предопределяет, строго говоря, решение проблемы происхождения речи. Австралопитеки (как мы помним, прямоходящие существа с освободившейся от опорной функции рукой, перешедшие к по­стоянному употреблению и, в каких-то ограниченных пределах, даже к изготовлению орудий, не оставляя собирательства, практи­ковавшие постоянную охоту) уже употребляли постоянно мясную пищу. Поступление белка не могло не активизировать работу нерв­ной системы; особенно, по-видимому, той функциональной систе­мы, которую известный советский нейропсихолог А. Р. Лурия в сво­ей книге 1973 г. «Основы нейропсихологии» называет функцио­нальным блоком регуляции тонуса и бодрствования. Охота на по­движных животных требовала развития взаимопонимания между особями. Изменение способа передвижения вызвало значительное изменение всей системы двигательных рефлексов. Таким образом, австралопитеки во многом принципиально отличны от человекооб­разных обезьян; они сделали значительный шаг вперед на пути приближения к человеку, но прирост объема мозга у них по срав­нению с высшими приматами очень мал.

Объяснение этому обстоятельству лежит, кажется, в харак­тере изменений, о которых только что шла речь. Возможно, они сконцентрировались в морфофизиологии и, следовательно, имели место в той сфере, которая многие сотни миллионов лет прогрес­сивно развивалась, не нуждаясь в речевой функции: это касается

и изменения локомоции, и манипуляций освободившейся руки. Что же касается перехода к охоте и необходимой при ней взаимо- слаженности коллективных действий, то примеры таких действий мы знаем и у многих других стадных хищных животных, следо­вательно, сами по себе они не вызывают перехода к более высокому уровню высшей нервной деятельности. Использование орудий при охотничьих действиях делало саму охоту гораздо более продуктив­ной и облегчало трудовой процесс — разделку туши, выкапыва­ние кореньев и добычу плодов при собирательстве, извлечение из нор мелких животных, но вряд ли оно в состоянии было карди­нально изменить характер общественных взаимоотношений при коллективных действиях. Отсюда и основной вывод, объясняющий относительную стабильность объема мозга и его морфологической структуры при переходе от обезьяньих предков гоминид к австра­лопитекам,— вряд ли у австралопитеков при этих действиях были какие-то принципиально новые стимулы к обмену сигналами по сравнению с ситуациями охоты у стадных хищников. Поэтому хотя запас информации у них и увеличился по сравнению с че­ловекообразными обезьянами, но увеличение это не выражалось в перестройке коммуникативных средств. Примитивная трудовая деятельность австралопитеков, по-видимому, не нуждалась еще в принципиально новых коммуникативных средствах, каким явля­ется членораздельная речь, а нуждалась, надо думать, лишь в сравнительно небольшом увеличении звуковых сигналов.

По характеру своему сигналы не изменились, просто, вместо 20—30 сигналов у человекообразных обезьян, у австралопитеков могло их быть несколько десятков или даже свыше сотни. Есте­ственно, они образовывали вокально-информативную систему боль­шей мощности, чем вокально-информативная система в стадах обезьян. Но и в том, и в другом случае речь не идет о качественно иной системе каммуникации — индивидуально богатая вокализа­ция австралопитеков еще не была членораздельной речью в нашем понимании этого слова.

Я не ставлю знак равенства между коммуникативной вокализа­цией австралопитеков и человекообразных обезьян. Я усматриваю в индивидуальной вокализации и вокально-информативной систе­ме австралопитеков, как уже говорилось, количественное усложне­ние, или, другими словами, речь в ее начальной нечленораздельной форме. В этом отражается сложная диалектика антропогенеза — процесса многоэтажного, охватывающего становление и морфоло­гии, и психофизиологии, и языка, и культуры человека, развива­ющихся в соответствии со своими собственными законами и с раз­ной скоростью. Австралопитек — гоминид; он издавал звуковые сигналы, но они не складывались в систему членораздельной, подлинно человеческой речи.

Итак, мы переносим возникновение подлинно человеческой, членораздельной речи в более поздние эпохи, рассматриваем эту

речь как результат определенного, уже достигнутого уровня со­циального и культурного развития, как инструмент обслуживания фундаментальных потребностей общества, возникающий на чрез­вычайно раннем этапе эволюции общества, но уже аккумулирую­щий некоторые итоги трудовой деятельности — усилившееся взаимодействие между членами первобытных коллективов в ходе трудовых операций, усложнившуюся сферу межличностных взаим’оотношений, повышающийся и требующий информационного выхода (Ф. Энгельс писал о появившейся потребности что-то ска­зать друг другу) уровень психического развития отдельных инди­видуумов. Выше уже было отмечено резкое увеличение массы мозга при переходе от австралопитеков к собственно людям, то есть к гомининам, от одного, более древнего подсемейства, к друго­му, более позднему, а также образование особой структуры — не фиксирующейся ранее выпуклости в области локализации речевых и слуховых функций, истолкованное Я. Я. Рогинским как резуль­тат каких-то процессов, связанных с формированием речи или существенными изменениями в ее характере. И изменение объема мозга, и изменение его структуры в существенных деталях по­казывают, с моей точки зрения, что формирование членораздель­ной речи происходит именно на этой стадии, что к демаркационной линии между австралопитеками и собственно людьми в узком смысле слова, образуемой вторым членом гоминидной триады — формированием подлинно человеческой кисти руки и оппозицией большого пальца, признаком сугубо морфологическим, можно до­бавить членораздельную речь и подлинно человеческий язык как средство общения. Таким образом, не семейство гоминид — чело­вечьих, а подсемейство гоминин — подлинных людей стало обла­дателем этого фундаментального приобретения в сфере комму­никации.

Каковы же изначальные формы членораздельной речи и под­линно человеческого языка? Если мы отказываемся от гипотезы аффектированных криков у питекантропов, ничем принципиаль­но не отличавшихся от коммуникативной вокализации австра­лопитеков, то мы, очевидно, должны прибегнуть к лингвисти­ческим экстраполяциям, чтобы восстановить формы речи у пите­кантропа хотя бы приблизительно. По мнению А. А. Леонтьева, возможности ретроспективной реконструкции лингвистических данных не уходят глубже неандертальской стадии. Но, в сущно­сти говоря, единственным аргументом для привязки его лингви­стических реконструкций к этой стадии является использованное им наблюдение Я. Я. Рогинского над отсутствием выраженных выступов для прикрепления мышц языка на внутренней стороне нижней челюсти одного из архантропов, тогда как они есть на нижней челюсти одного из палеоантропов. Какова ценность этой морфологической детали с точки зрения привязывания к ней факта большей подвижности языка, а значит, и возрастания его

тонкой моторики в артикуляции? Мускулатура функционально представляет собой чрезвычайно лабильную систему, физиологи­ческое состояние которой много важнее ее структурных особенно­стей. Слабо выраженные места прикрепления мышц языка образу­ются тогда, когда функциональная перестройка его в направле­нии образования большей подвижности и вообще более тонкой моторики уже осуществлялась перед этим на протяжении дли­тельного времени. В этих обстоятельствах многое из того, о чем писал А. А. Леонтьев, характеризуя речь неандертальцев, может быть перенесено на речь питекантропов в ее фонетическом выра­жении — произношение в нос, присутствие щелкающих звуков И т. д.

Прежде чем перейти к характеристике морфологического строя речи питекантропов, нужно сказать, что язык сам в себе, в своей типологии не содержит намеков на последовательность возникно­вения своих структурных элементов, он представляет собой^как ярко и убедительно показали многочисленные современные иссле­дования, иерархически организованную систему, переход от син­хронного (единовременного) рассмотрения которой к диахронному (в динамике) затруднен многими обстоятельствами. Поэтому так велики и пока неразрешимы споры между лингвистами о последо­вательности формирования языковой структуры, последователь­ности возникновения отдельных грамматических и синтаксических категорий. Известное представление об этих спорах дает класси­ческая книга И. И. Мещанинова «Члены предложения и части ре­чи», изданная в 1945 г. Но неопределенность пути реконструкции последовательности исторических форм языка может быть преодо­лена, как мне кажется, с помощью внеязыковых наблюдений, а именно с помощью исследования нарушений речи при тех или иных локальных поражениях коры головного мозга. Это показал А. Р. Лу­рия в своих обширных исследованиях «Высшие корковые функции человека» (1962) и «Основные проблемы нейролингвисти­ки» (1975). Такие поражения растормаживают какие-то древние механизмы речи, так сказать, «психические рудименты у челове­ка», о которых писал еще И. И. Мечников, не касаясь, правда, речевой функции. А. Р. Лурия называет изучение речи при разно­образных мозговых поражениях нейролингвистикой; строго говоря, его правильнее было бы называть патологией речи, но дело не в этих терминологических расхождениях: в трактовке речевых на­рушений, как реликтов прежнего состояния речевой функции, так­же много спорного; в них самих, естественно, не содержится указа­ний на время в истории гоминид, к которому они должны быть отне­сены. И все же у нас нет иного пути, как использовать характер ре­чевой функции при этих поражениях для суждения о ее древних состояниях, используя, конечно, все эти данные с большой осто­рожностью и реконструируя исходные состояния лишь в общем виде, не вдаваясь в детали.

При некоторых поражениях лобных долей мозга и особенно при поражении речевой зоны П. Брока, названной так по имени изве­стного французского анатома и антрополога прошлого века, возни­кает на фоне других поражений речи своеобразная форма сло­весного высказывания, при которой оно выражается отдельными словами, обозначающими предметы, при минимальном связочном аппарате, в том числе и при минимальном употреблении глаголь­ных форм,— возникает так называемый в патологии речи телеграф­ный стиль. Любопытно отметить, что при этом особенно глубоко нарушается не диалогическая форма речи (участие индивидуума в речевом потоке, охватывающем двух говорящих, его ответы на вопросы более или менее адекватны, хотя и близки к одно­сложным), нарушается монологическая речь, речь от лица гово­рящего. При отдельных особенно глубоких мозговых поражениях (массированные поражения лобных долей) речевая функция сво­дится к возможности произношения отдельных слов, обозначаю­щих предметы, без какого-либо связывания их с помощью глаго­лов. Иными словами, выражение мысли сводится к обозначению предметов, а не к обозначению действий, на чем настаивали мно­гие лингвисты-теоретики и историки первобытного общества, за­трагивая проблему ранних этапов формирования речи. Эти наблю­дения хорошо согласуются с результатами изучения того процес­са, который сопровождает усвоение слов ребенком и который был специально исследован Г. Л. Розенгарт-Пупко ^,. Слово восприни­мается ребенком в раннем возрасте очень аморфно, и он часто пу­тает его смысл, воспринимая слово, ассоциирует его не с тем пред­метом, к которому оно относится, а с другим, сходным с первым предметом или тождественным ему по какому-то бросающемуся в глаза признаку. Таким образом, слово на первых порах онтоге­нетического развития многозначно, многосмысленно, восприни­мается не как обозначение единичного предмета, а чаще как обо­значение группы сходных предметов.

При увеличении мозга у питекантропов и значительной пере­стройке его структуры объем и макроструктура, то есть внешняя структура лобных долей, остались на достаточно примитивном уровне, не очень отличаясь от того, что мы видим на эндокранах австралопитеков. По аналогии, хотя она и является достаточно поверхностной, между нейропатологическими наблюдениями и морфологической структурой мозга ископаемых людей, можно предположить, что речь питекантропа состояла из отдельных слов, преимущественно обозначающих предметы. Немецкий лингвист Л. Хайгер в начале прошлого века аргументировал идею о том, что орудия и утварь часто назывались по наименованию действий (русское шило — шить, рубило — рубить и т. д.). В принципе

¹См.: Розенгарт-Пупко Г. Л. Речь и развитие восприятия в раннем возрасте. М., 1948.

такой порядок словообразования, хотя А. А. Леонтьев и поддержал идею Л. Хайгера, нельзя ничем доказать — ничуть не менее вероя­тен и обратный порядок. Но в то же время, пользуясь результатами изучения языков инкорпорирующего типа ¹, которым лингвисты уделяли всегда значительное внимание в связи с реконструкцией начальных этапов речи, можно предположить и другое — самые ранние звуковые предметные обозначения после некоторого перио­да развития и трансформации по линии уточнения и сужения значения включали в себя обозначения элементов действия, свя­занного с теми или иными предметами, превращались в слова- предложения. С помощью таких слов-предложений трудно было построить сколько-нибудь длительный, значимый и выразитель­ный монолог, но они полностью обслуживали на первых порах потребности примитивного диалога. Прекрасное исследование Л. П. Якубинского «О диалогической речи» (1923) убедитель­но продемонстрировало возникновение монологической речи из диалогической. Косвенным подтверждением этому является и ши­рокое распространение диалогической речи на более поздних эта­пах исторического развития человечества в древнейших дошедших до нас текстах ^[74][75]. Таким образом, можно предполагать и третье — начальная речь у питекантропов была диалогична, а не моноло- гична, она в полном смысле слова обслуживала потребности ком­муникации отдельных членов коллектива и коллектива в целом, а не потребности самовыражения того или иного индивидуума, работала в рамках коллективной, а не индивидуальной психологии.

В силу ограниченности структурной, смысловой и выразитель­ной сторон этой примитивной диалогической речи запас кодируе­мой и передаваемой примитивным языком информации был чрез­вычайно мал и развивался он крайне медленно. Но, как и все совре­менные языки, он представлял собой, очевидно, открытую систему, подверженную любым внешним воздействиям и обогащавшуюся за счет звукового обозначения все новых и новых предметов, попа­давших в поле зрения питекантропов в ходе их хозяйственно­трудовой деятельности. По отношению к этому примитивному языку сразу же встает вопрос о том, в какой форме он возникал — в виде единого языка, характерного для всех территориальных групп питекантропов или в виде множества языков, свойственных отдельным территориальным группам и в своем географическом распространении создававших картину языкового многообразия, отдаленно напоминающего языковую ситуацию в современном мире. Против первой из этих гипотез восстает непосредственное чувство и наш повседневный опыт — слишком не похожа картина

единого языка по всей тогдашней ойкумене на современную кар­тину, слишком она, эта картина, необычна. Но она встречает возражения и в логической аргументации. Наличие отдельных ви­дов в составе рода питекантропов само по себе свидетельствует о сильном действии генетических барьеров внутри рода, а значит, и об огромной изоляции территориальных групп питекантропов друг от друга. Но и географическое расселение представителей этого рода, как мы его себе представляем, не могло не вызвать обра­зования языка во многих формах, приуроченных территориально. Малочисленность древнейших коллективов и монотонность их су­ществования на протяжении тысячелетий не могли способствовать, как уже говорилось, быстрым изменениям в сфере мышления и языка. Именно в силу малочисленности этих коллективов и их очень слабой связи друг с другом первобытные начальные языки коллективов питекантропов должны были быть очень многочис­ленны. На основании всего сказанного можно поэтому с определен­ной уверенностью утверждать, что первоначальная форма осу­ществления речевой функции отливалась в исключительное многообразие конкретных проявлений, и, возможно, законы стати­стической вероятности и тот способ мышления, при котором ре­шение задач достигается на пути проб и ошибок, могли играть не последнюю роль в этом сложном процессе. Отрицая у питекант­ропов наличие подлинно человеческого языка, А. А. Леонтьев также пришел к выводу, что звуковая коммуникация варьировала у них от коллектива к коллективу.

Вступая в сферу проблем, связанных с реконструкцией речи и языка неандертальцев, мы сталкиваемся с не очень большим приращением конкретной информации по сравнению с предше­ствующей эпохой, но зато попадаем в гораздо более разнообразное разноречие мнений и должны обсуждать результаты дискуссий, активно развивающихся до сих пор. Оставаясь на уже избранном пути — держаться ближе к фактам и не вдаваться в теоретические спекуляции, непосредственно из фактов не вытекающие,— напом­ним уже подчеркнутое выше обстоятельство, чрезвычайно важное в интересующем нас аспекте характера неандертальской речи,— исключительное увеличение массы мозга почти до современного уровня и приближение мозговой макроструктуры к современному типу, что и позволило нам выделить род Ното, объединяющий неандертальский и современный виды человека. Можно думать, что речь в своем развитии перешла на следующую стадию, суще­ственно приблизившись к современной речи. Это могло выразиться как в усложнении структурных компонентов речи, так и в расшире­нии фонологического репертуара и овладении новыми звуками. Помня о рассмотренных выше поражениях лобных долей мозга, вызывающих примитивизацию речевой структуры и так называе­мый телеграфный стиль высказываний, есть основание видеть в речи неандертальцев первое в истории речи оформление структур­

ных грамматических категорий при недостаточно разработанном еще синтаксисе, что придавало телеграфный стиль речевым вы­сказываниям. Возможно, на этой стадии имела место личностная персонификация, так сказать, осознание своего «я», что могло вызвать появление монологической речи, несомненно также сохра­нившей телеграфный стиль. Неандерталец говорил, но речь его структурно напоминала, надо думать, речь малограмотного или первые речевые опыты ребенка, употребляющего лишь очень простые грамматические конструкции.

Что касается фонетической стороны дела, то многочисленные опыты искусственного моделирования речи неандертальца с ис­пользованием морфологической структуры, гипотетически восста­навливаемой для этого вида, показали как будто, что неандерталец не мог произносить такие звуки, как «и», «у» и «а» Ч Был сделан вывод, что речь неандертальца отличалась неполной артикуляцией / по сравнению с современной. Однако новейшее сравнительно­анатомическое исследование не подтвердило этого вывода ². Таким образом, вопрос остается открытым, но его окончательное решение мало изменит принципиальный взгляд на неандертальскую речь по существу: если даже она была не полностью артикулирована, это касалось отдельных звуков, важных в общей фонологической системе звуковой речи, но им, этим звукам, нет оснований припи­сывать решающую роль в определении того, имеем ли мы дело с артикулированной речью или нет, как это делает Ф. Либерман. Подавляющее большинство звуков неандерталец, видимо, артику­лировал практически как современный человек, отличаясь только небольшими модификациями, например произношением в нос.

Переходя, к рассмотрению языков неандертальских коллективов (именно языков, а не языка, так как многообразие развития форм языковой структуры, лексики, возможно, даже фонетических вариаций весьма вероятно, как это уже аргументировалось раньше до отношение к коллективам питекантропов), можно думать, что они содержали основной запас форм, характерных и для современ­ных языков, кроме очень сложных грамматических конструкций, которых нет и в языках многих современных примитивных наро­дов. Богатство лексики, конечно, существенно возросло по сравне­нию с предшествующей стадией. Для оценки этого богатства ко­свенное, но существенное значение имеют исследования искус­ственных поделок из кости, рога и камня, происходящих из мусть- ерских памятников, заведомо оставленных неандертальским человеком, содержащих относительно правильную орнаментацию и, пожалуй, справедливо трактуемых как свидетельство сложных символов в мышлении неандертальцев^а, значит, и развитого язы- ^[76][77]

ка ¹. Подобные наблюдения закономерно укладываются в то, что в 4-й главе было сказано о сложности мустьерской культуры в целом — жилищах, отличающихся конструктивной сложностью, культе мертвых и т. д. Для оценки границ многообразия конкрет­ных языков в отдельных неандертальских коллективах суще­ственны вышеприведенные наблюдения над характером распро­странения археологических культур в хронологических рамках неандертальской стадии. В принципе трудно представить себе на­личие причинной связи между определенной языковой структурой и использованием тех или иных технологических традиций в обработке кремня — связь эта, если она и была, должна была быть очень непрямолинейной и многоступенчатой. Однако допустимо думать, что коллективы, объединенные общими технологическими традициями, могли как-то общаться между собой и, следовательно, говорили на друг другу понятных, то есть близких, языках. Воз­можно, такой подход открывает путь для исследования границ формирования групп близких языков — изначальных языковых семей на основе первоначального языкового разнообразия.

Дальнейшее развитие лобных долей при сохранении относи­тельно стабильной величины общего объема мозга у современно­го человека по сравнению с неандертальцем можно истолковать как морфологическую предпосылку полного овладения структур­ными — грамматическими и синтаксическими — возможностями языка. Параллельно с этим происходили, конечно, и дальнейшие процессы языкового развития, прежде всего перестройка терри­ториальных связей в ходе культурной истории человечества, при­водившая к образованию обширных групп родственных языков, развитию таких групп на базе более локально распространенных групп диалектов,— одним словом, перестройка языкового состава верхнепалеолитического и позднейшего человечества. Часть этих процессов будет рассмотрена в дальнейшем, здесь же важно под­черкнуть, что процесс структурной дифференциации языков не остановился при образовании человека современного вида и рас­ширение репертуара новых форм продолжалось в ходе дальнейшего развития человечества. Симптоматичными в этой связи являются опубликованные в 1939 г. наблюдения Б. Малиновского над язы­ками народов, стоящих на низких ступенях общественного разви­тия: эти языки часто просты, инкорпорируют жестикуляцию, без которой сообщение непонятно и, следовательно, не передается в темноте, речевое высказывание тесно связано с ситуацией, к кото­рой оно относится. Изощренность современных языков в передаче самых разнообразных оттенков мысли и самых тонких деталей природных явлений и процессов — плод многотысячелетнего раз­вития уже в рамках истории человека современного вида. Речевая функция в ходе этой истории также усложнилась.

Целесообразно кратко подытожить предшествующее изложе­ние. Возникновение членораздельной речи падает на эпоху форми­рования подсемейства гоминин (питекантропов, неандертальцев). Отдаленной аналогией подлинно человеческому языку, обеспечи­вавшей передачу информации в мире гоминид (в частности, австра­лопитеков), можно считать вокально-информативную систему. Индивидуальные речения и язык не даны изначально и не обуслов­лены наследственно, овладение ими возможно лишь в ходе онто­генетического развития в общественной среде. В хронологической динамике речи п языка выделяются три этапа: питекантропы — наличие щелкающих и носовых звуков, слова — обозначения пред­метов, лишь в отдельных случаях переходящие в слова-предложе­ния, диалогическая речь; неандертальцы — современная или близкая к современной артикуляция, возможные затруднения в произношении отдельных гласных, овладение простейшей грам­матикой и синтаксисом, так называемый телеграфный стиль, по­явление монологической речи; современные люди — полное овла­дение современной артикуляцией, дальнейшее развитие структур­ных категорий языка, продолжающееся посейчас расширение лексики.