«Мы и они» — этнический фактор

Когда говорят «народы древности», как правило, подразумева­ют довольно поздние этнические формации, этнические категории классового общества: египтян, шумеров, хеттов и т. д. Эти народы имели письменность, оставили разнообразные документы поли­тического содержания, хозяйственной отчетности и искусства,, оставили, наконец, и описания своих соседей.

Однако так ли уж обязательно связывать возникновение та­кой исторической категории, как народ, с существованием пись­менности? Ведь многие народы Древнего Востока и античности известны нам только по сообщениям, содержащимся в письмен­ных памятниках соседних народов. В эпоху первобытности до появления первых государственных образований также могли су­ществовать народы, которые канули в Лету, не оставив по себе никаких письменных свидетельств. В ряде этнографических иссле­дований, посвященных народам, стоящим на очень низкой ступени общественного развития, содержится анализ взаимоотношений между племенами под углом зрения этнического момента; хорошим примером подобного анализа является глава в монографии Н. А. Бутинова «Папуасы Новой Гвинеи» (1968). Отдельные племена объединяются в группы родственных племен, как будто наблюдаются явления этнической консолидации, одним словом, происходят микропроцессы, аналогичные тем масштабным явле­

ниям, которые характерны для высокоразвитых народов и циви­лизаций.

Различные этнологические школы и направления предлагают разные способы восстановления последовательности событий в истории первобытного общества на основе использования этногра­фических данных о современных обществах ¹, но все эти способы в той или иной степени ограничены и не дают полных результатов. Наиболее распространенная в настоящее время среди советских специалистов книга по теории этноса, как теперь часто называют народ, принадлежит перу Ю. В. Бромлея и носит название «Этнос и этнография» (1972).

Никаких прямых данных для реконструкции этничности в коллективах ископаемых гоминид, конечно, нет. При естествен­ной неотчетливости процесса этнической дифференциации на ранних этапах косвенных данных еще меньше, чем при восста­новлении всех других психологических особенностей. Я подчерки­ваю специально эту принадлежность этничности к психологи­ческой сфере в первобытном обществе, а именно этническое само­сознание как исходный толчок к формированию народов. В то же время в их дальнейшем развитии и на высших ступенях консо­лидации (приходится употреблять это понятие при всей неопреде­ленности его содержания, так как оно обозначает очень важные стороны этнических процессов), бесспорно, огромную, может быть, даже решающую роль приобретают материальные характеристики этноса — общая территория, язык, экономические и культурные связи и т. д. Очень правдоподобно, что противопоставление своих чужим и осознание этого противопоставления было основой, на которой формировалась групповая психология. Альтернатива

'^Смм^{: Э}™°^{графия κaκ}источник реконструкции истории первобытного об- ЩвСТВЯ.

«мы — они», на которую специально указал Б. Ф. Поршнев ^,, вы­ходила за пределы отдельных групп и выражала осознание каких- то отличий одной группы первобытных людей от всех других групп, в первую очередь соседних.

Первый аргумент в пользу такой точки зрения лежит, как кажется, в том очевидном обстоятельстве, что в составе любой группы древнейших гоминид отсутствовала социальная страти­фикация, следовательно, кровное родство и осознание этого родства ставили всех членов коллектива в этом отношении в равное поло­жение. Второй аргумент состоит в том, что общие навыки и приемы охоты и собирательства, закрепленные именно в данном коллекти­ве, психологическая притирка всех членов коллектива в процессе хозяйственной жизни, практика обработки камня и изготовления орудий с помощью установившихся традиционных способов, общий язык и полное языковое взаимопонимание, тождественное внея- зыковое поведение в тех сферах, в которых оно сохранилось, нако­нец, какая-то общая сумма начатков знаний — все это и составляло психологическую основу того чувства, которое было, очевидно, доминирующим в первобытных коллективах древнейших гоминид и которое позволяло каждому воспринимать остальных как таких же точно людей, как он сам.

Можно предполагать, что в этом процессе велика была роль языковой дифференциации. Как только оформилась речевая функция, а выше были приведены аргументы, что это произошло на стадии питекантропов, в условиях относительной, а может быть, даже и значительной изоляции творящих языки кол­лективов, стали формироваться различия в фонетической ок­раске речевого потока и словотворчестве, затруднявшие взаимное общение (охватывали ли эти различия на первых порах отдельные коллективы, несколько коллективов или очень большое их число, трудно сказать, хотя средний вариант кажется на основании совре­менной географии языков и диалектов наиболее вероятным) и прев­ратившиеся в мощный барьер на пути проникновения в отдель­ные группы или в их совокупности носителей других языков и даже диалектов.

Другой вытекающий из этого важный вывод — языковые раз­личия не могли не играть существенной, а может быть, и опреде­ляющей роли в интеграции тех коллективов, которые были охва­чены единой системой языковой коммуникации. Оправданным

¹См.: Поршнев Б. Ф. «Мы и они» как коститутивный принцип психической общности.— Материалы III Всесоюзного съезда Общества психологов. М., 1968, т. 3, вып. 1.

выглядит предположение, согласно которому внутри таких неболь­ших совокупностей первобытных коллективов в силу языкового барьера и его усиления в процессе внутреннего развития языка впервые проявились факторы не дифференциации, а интег­рации на раннем этапе первобытного общества. Эта интеграция выражалась в первую очередь в том, что культурное общение меж­ду группами, охваченными общим языком или диалектом, оказа­лось не только менее затрудненным, но и провоцированным об­щей языковой принадлежностью. В процесс общения вовлекалось гораздо большее число людей, чем внутри одной малочисленной популяции, это ускоряло культурное и хозяйственное развитие в определенном, может быть, до какой-то степени случайно прису­щем именно данной совокупности первобытных коллективов на­правлении. Поэтому каждый язык с самого начала своего образо­вания может рассматриваться как этнообразующий фактор. К этому следует добавить, что после образования разных языков, охватывавших несколько групп, психологическое чувство общности сохранялось в модифицированном виде и по отношению к предста­вителям соседних групп. Но как только пролегала граница рас­пространения языка, это чувство, естественно, пропадало, так как при всем внешнем сходстве языковое недопонимание, не говоря уже о полном непонимании, ставило непреодолимый барьер, ощущение общения с соплеменником пропадало. Его место занимало другое чувство — чувство общения с чужаком, с представителем какой-то иной группы непохожих людей. Таким образом, осознание сходства в пределах языковой общности — мы, с одной стороны, и осозна­ние отличий — они (и то и другое осознавалось, очевидно, по-раз­ному: сходство — как полное сходство во всем, различие — как раз­личие в первую очередь в языке), с другой, одновременно цементи­ровало коллектив или группу коллективов изнутри и усиливало их противопоставление другим извне. Психологический фактор, то есть психика группы, психология группового поведения с самых ранних этапов своего формирования выступали в этнической форме и, подобно языку, были и стимулами, и сопровождающими явлени­ями этнообразования. Хронологически это можно датировать в со­ответствии со всем вышесказанным стадией питекантропов.