О границах сферы использования жестов

В этом разделе можно было бы перейти к такой реконструктив­ной экстраполяции, но остается проблема, занявшая большое место во всех исследованиях, посвященных начальным этапам развития речи, действительно неразрывная с проблемой проис­хождения речи и языка, только упомянутая, но не рассмотренная нами.

Прежде всего колоритен был сам автор гипотезы — знаток мно­гих экзотических языков, автор бесчисленных работ по языку, литературе, фольклору, этнологии, истории народов Южной Ев­ропы, Кавказа и Передней Азии, выдающийся специалист по эт­ногенезу Евразии, создатель ярких и красивых гипотез, не оста­навливавшийся перед увлекательными фантазиями, умевший спорить, доказывать и убеждать и очень любивший побеждать в споре.

оставлял лишь вчерне намеченным в своей работе. Он не пытался восстановить и структуру постулированной им дозвуковой кине­тической коммуникации, но к доказательству самого факта прив­лек, как он это делал всегда, самые разнообразные косвенные факты, опираясь на глобальный подход к любому языковому и культурному явлению и черпая эти факты из своей необъятной эрудиции,— здесь и тайные языки многих первобытных племен, и речь глухонемых, и жестовая сигнализация во многих искусст­венных языках, и многое другое. Нет нужды разбирать все эти аргументы — они не выдержали проверки временем, да и не могли ее выдержать, опираясь на вторичные, по существу, явления. Легко понять, что все перечисленные способы коммуникации имеют узкий функциональный диапазон, а главное, возникли вторично, как ответвления на пути развития современных языковых норм, и поэтому их неправомерно экстраполировать на исходное языко­вое состояние. Любопытно, что в большом сборнике научных работ «Академия наук СССР академику Н. Я. Марру», приуроченном к 45-летию научной деятельности Н. Я. Марра и содержащем статьи, развивающие самые разнообразные стороны его научного наследства, нет ни одной работы, предметом которой было бы конкретное исследование кинетической речи. Да и среди много­численных сочинений его учеников — а их было очень много — есть лишь несколько работ о кинетической речи самого общего и неконкретного содержания. Дозвуковая стадия в развитии речи с жестовой коммуникацией была на протяжении двух десятков лет чем-то вроде иконы, которой поклонялись, не вдумываясь особенно в то, что на ней изображено.

Повторяю, выступление И. В. Сталина заставило трезво взгля­нуть на многие идеи Н. Я. Марра и отказаться от них.

достаточно глубоко и дают представление как о характере ком­муникативной двигательной активности, так и о смысле передавае­мых с ее помощью сообщений.

Особое место занимают блестящие широко известные наблюде­ния и опыты К. Фриша над поведением пчел при передаче ими информативных сообщений. Первая из книг К. Фриша — «Из жизни пчел» вышла в 1927 г., выдержала с тех пор девять изданий и переведена почти на все европейские языки, вторая его книга «Пчелы, их зрение, обоняние, вкус и язык», вышедшая в 1950 г., более специальна, но тоже переведена на многие языки, обе давно стали классическими. Не столько экспериментатор, сколько исклю­чительно тонкий и внимательный наблюдатель, К. Фриш вскрыл целый мир, неизвестный до этого исследователям насекомых и отражающий коммуникативную сферу жизни пчел. Подробно и тщательно были описаны танцы пчел после возвращения их в улей, сигнализирующие товаркам о расстоянии до взятки и направлении на нее.

В каком отношении находится двигательная коммуникация к коммуникативной вокализации, к человеческой речи и челове­ческому языку? Образует она, скажем, какую-то систему, подобную вокально-информативной? Для окончательного ответа на подобные вопросы требуется такое же полное знание двигательных средств коммуникации, как и для пчел, на всех уровнях развития животно­го мира, знание, которым мы сейчас не располагаем. Но с теорети­ческой точки зрения отрицательный ответ на последний вопрос кажется весьма вероятным. В самом деле, какую систему может образовать двигательная коммуникация, если она аморфна и неот­четлива, сигнализирует обо всем лишь в очень общей форме, не до­пускает никаких вариаций, так как в этом случае нарушается адек­ватное двигательному сигналу восприятие, то есть понимание? Для

обсуждения этой темы важное значение, с моей точки зрения, имеет тот анализ наблюдений К. Фриша, который произвел известный итальянский лингвист Э.

В естественных условиях наблюдение над обезьянами», в том числе и высшими, не выявило у них сколько-нибудь активной и имеющей самостоятельное значение двигательной коммуникации или даже сигнализации, за исключением обычных жестов угрозы, позы подчинения и т. д. Старые попытки научить макаку-резуса и шимпанзе использовать разные положения ладоней и пальцев в качестве знаков, выражающих требование определенного вида пищи ^[65], нашли продолжение в ряде современных и гораздо более широко известных опытов американских исследователей А.

довольно длительное время. Но все эти опыты, интересные и важ­ные сами по себе для оценки уровня развития потенциальных способностей низших и высших обезьян, строго говоря, далеки от нашей темы, так как они демонстрируют нам эти способности в условиях очень далекого от природы искусственного экспери­мента. Кинетическая сигнализация у обезьян в естественных усло­виях, как уже говорилось, выражена слабо и представляет собой, подобно аналогичной сигнализации у многих других видов, явле­ние, лишь сопутствующее вокально-информативной системе.

Еще Ч. Дарвин в упоминавшейся выше книге 1872 г. «Выра­жение эмоций у человека и животных» привел убедительную ар­гументацию в пользу сходства, иногда разительного, в кинетиче­ском выражении эмоциональных состояний у многих животных, включая и человека. Особенно разительно это сходство между че­ловеком и шимпанзе, что было продемонстрировано Η. Н. Лады- гиной-Котс в специальном альбоме, содержащем большую серию фотопортретов ребенка и детеныша шимпанзе в одинаковых и сходных состояниях · радости, плача, задумчивости и т. д. Но, сверх того, любая жестовая и мимическая коммуникация в чело­веческих коллективах, в том числе и стоящих на низших ступенях общественного развития, коммуникация иногда очень детальная и тонко разработанная, имеет резко выраженный индивидуаль­но-групповой характер, обязанный своим проявлением сущест­вующим в данном общественном коллективе традициям и, очевид­но, многим другим неясным в настоящее время факторам. Мно­гочисленные примеры такой резкой в различных обществах жесто­вой и позовой коммуникации приведены в книге Ю. С. Степанова «Семиотика» (1971), там же указана и основная библиография литературы по сравнительной этнологии, содержащая соответст­вующую информацию. Любая попытка свести все многообразие форм такой коммуникации к каким-то прототипам, которые были характерны для древнейших и древних гоминид на каких-то эта­пах их истории, не выглядит перспективной — слишком уж они различны, иногда, прямо противоположны по вкладываемому в них смыслу. Эти формы имеют узкое функциональное назначение, в каждом обществе специфичное. Трудно представить себе их про­исхождение и развитие из одного корня, легко, наоборот, рассмат­ривать их как специальные системы коммуникации, возникшие в особых обстоятельствах и создававшиеся обществом для особых случаев, системы коммуникации, вторичные по отношению к основной коммуникативной системе — языку. Таким образом, происхождение разных форм двигательной — жестовой, позовой и мимической — коммуникации в обществах современного чело­века, надо полагать, не единая проблема, она распадается на отдельные проблемы генезиса тех или иных форм такой коммуни­кации, и все эти проблемы тесно связаны с конкретной историей соответствующих обществ. Что касается двигательных сигналов в

жизни предков человека, то они могли иметь место, как и у живот­ных, возможно, даже в связи с освобождением руки получили ка­кое-то дополнительное развитие в особых ситуациях. Скажем, лег­ко представить себе, что в процессе охоты выслеживание и скрады- вание зверя требовали общепонятного набора двигательных сигна­лов, позволявших соблюдать должную осторожность и полнейшую тишину; не следует забывать, что, подобно человекообразным обезьянам, австралопитеки могли быть только дневными живот­ными и охотились поэтому в дневное время, благоприятное для двигательной сигнализации. Ситуация в целом напоминала то, о чем писал И. И. Ревзин в 1972 г. в журнале «Вопросы филосо­фии», как о первоначальных коммуникативных противопоставле­ниях по принципу здесь — там, хорошо выражавшихся по его, с моей точки зрения, справедливому предположению с помощью жестов. Когда же охота, особенно загонная, начиналась, звуковая сигнализация становилась не только средством осуществления слаженного поведения всего охотничьего коллектива, но и спосо­бом устрашения зверя. Однако подобные особые ситуации не меняли дела по существу — как и у животных, двигательные сигналы занимали место сопутствующего явления по отношению к нарождающейся звуковой речи и складывавшемуся языку.