Эволюционные тенденции, которые привели к формированию Homo sapiens

Проблема происхождения человека современного вида не могла не привлечь исключительного внимания со стороны самых разнооб­разных представителей человеческого знания; так, ей уделили зна­чительные исследования философы²⁰ и даже богословы²¹.

Каковы возможности функционального истолкования специфиче­ских костных структур, которые были характерны для неандерталь­ского вида и которые перечислены частично в предыдущем разделе? Хотя функциональная морфология к настоящему времени достигла довольно значительных успехов в объяснении тех или иных морфо­логических образований, чему очень способствовали внедрение фи­зиологических понятий и методов в морфологию и развитие био­механики, но все эти успехи концентрируются в основном в границах изучения конкретных морфологических форм и редко захватывают проблему видовой дифференциации. Иными словами, мы в состоянии функционально истолковать в рамках гипотезы приспособительной изменчивости, скажем, особенности морфологии птиц по сравнению с морфологией наземных форм, но окажемся в затруднении подоб­ным же образом объяснить специфику двух близких видов. Именно

поэтому в биологии сейчас столь стремительно развиваются разнооб­разные генетические и экологические подходы, изучение условий среды под углом зрения их влияния на организм и т. д.

Какое значение имеет все сказанное для понимания морфологи­ческой специфики неандертальского и современного видов при их обоюдном сравнении? Сомнений нет, что экология неандертальского человека отличалась от экологии современного человека, его эколо­гическая ниша была более сжатой: он не был панойкуменно рассе­лен по земной поверхности, жил малочисленными коллективами, его хозяйственные занятия ограничивались только охотой и соби­рательством, условия охоты при обилии добычи отличались, очевид­но, даже от верхнепалеолитических, он сам мог стать и, надо думать, становился довольно часто добычей крупных хищников, иными сло­вами, он был гораздо более органичной частью естественных био­геоценозов, чем человек современный даже на ранних стадиях своего развития.

Каковы, повторяем, чисто функциональные возможности истолко­вания и причинного объяснения морфологических особенностей не­андертальского вида? Сразу же подчеркнем, что, поскольку разли­чия между ним и современным человеком комплексны и охватывают многие структурные компоненты черепа и скелета, охватывали, воз­можно, и другие системы органов, постольку малоперспективными кажутся все попытки связать их в результат единого морфогенети­ческого процесса и объяснить под единым углом зрения. Выдвига­лись идеи о ведущем значении формирования подлинно человечес­кой кисти, способной к тонкому манипулированию с предметами и имеющей четко выраженную оппозицию большого пальца, об обра­зовании подлинно сбалансированной походки, о перестройке мозго­вой структуры и т. д. Но ни одна из этих идей, многие из которых были правильными сами по себе, не выдержала проверки временем или же фактическим материалом: комплекс морфологических отли­чий современного человека от неандертальца не объясняется в рам­ках единой морфологической закономерности, в рамках представле­ний о ведущей эволюционной роли .того или иного органа, вслед за которым изменились бы автоматически другие органы и признаки. Здесь следует упомянуть еще, что подавляющее большинство этих признаков не связано тесными морфологическими корреляциями, и, скажем, развитие надпереносья не коррелирует с формой сустава первой пястной кости или даже с размерами лица, а последние не коррелируют со строением горизонтального профиля лица и т. д.

В советской антропологической литературе наибольшее распро­странение получила гипотеза, развивавшаяся на протяжении многих лет Я, Я.

Эволюционные изменения других морфологических признаков, пе­речисленных выше, должны были происходить независимо, так как они не охватываются этой гипотезой и относительно независимы от изменений в структуре лобных отделов мозга и черепа. Таким обра­зом, поведенческая гипотеза при всей своей привлекательности и бес­спорной познавательной ценности также не объясняет образования всего комплекса признаков современного человека, как и предло­женные до нее другие гипотезы, и, следовательно, проблема факто­ров формирования человека современного вида требует дальнейшей разработки.

Разработка эта кажется необходимой еще и потому, что пове­денческая гипотеза не является, в сущности говоря, строго специ­фичной по отношению к различиям в поведении людей неандерталь­ского и современного видов. Все, что знаем мы сейчас о развитии орудийной деятельности и социальной организации древнейших го­минид (см. т. 1), свидетельствует согласованно о постепенно повы­шающемся уровне социального поведения. Более того — даже в со­обществах современных приматов резко конфликтные ситуации и агрессия крайне редки, конфликты разрешаются, как правило, мир­

ным путем, и обезьяньему стаду нельзя отказать в организованности и сплоченности, особенно во внешнем проявлении, например при встрече с хищниками ²⁴. Нет у нас никаких оснований предполагать, что в сообществах ископаемых приматов, давших начало гоминидам, ситуация была иной. Таким образом, все более и более мощное раз­витие социальных аспектов усложняющегося индивидуального и кол­лективного поведения составляет содержание процесса антропогене­за вообще, а не только того его этапа, который падает на переход от неандертальского к современному виду.

Как ведут себя морфологические структуры, ответственные за это усложняющееся социальное поведение? Если следовать логике гипотезы Я. Я. Рогинского и предполагать, что мозговые структуры, управляющие социальностью, сосредоточены в лобных долях, то можно увидеть, что разрастание лобных долей и перестройка перед­них отделов мозга и черепа также сопровождают эволюцию всех гоминид, а не только современного человека по сравнению с неан­дертальцем. Добавим к этому, что экстраполяция клинических дан­ных о современном человеке на морфологическую организацию не­андертальца не вполне правомерна, сам Я. Я. Рогинский показал устойчивость морфологических корреляций в пределах вида²⁵, но при переходе от одного вида к другому они могут нарушаться, меняя интенсивность и даже направление. Интенсивная перестройка моз­говой структуры тем более должна была делать подобные связи до­статочно неустойчивыми, что и лишает экстраполяцию нейрофизио­логической и поведенческой информации о больных современного вида на неандертальцев достаточной эвристической силы.

Именно здесь уместно сказать несколько слов о динамике струк­туры мозга, как она находит отражение в эндокранах. Разумеется, можно говорить лишь о макроструктуре, т. е. о соотношении основ­ных отделов, следах крупных борозд и извилин, да и то многие де­тали макроструктуры восстанавливаются лишь предположительно. В крупных работах Ф. Тобайаса и В. И. Кочетковой суммированы все данные, доступные в настоящее время, и предложена их обстоя­тельная сравнительная интерпретация²⁶. Исследования В. И. Кочет­ковой особенно важны для разбираемой нами темы, так как в них содержится описание и интерпретация практически всех известных нам эндокранов неандертальского вида и эндокранов верхнепалеоли­тических гоминид современного вида ²⁷.

Опираясь на эти работы и сопоставляя их с результатами нейро­физиологического изменения мозга²⁸, можно отметить два обстоя­тельства. Лобные доли и сопутствующие им структуры — не только средоточие механизмов, управляющих социальным поведением, но и центры ассоциативного мышления, развитие их свидетельствует об общем подъеме интеллектуального развития соответствующих гоминид. Этот общий подъем — такая же фундаментальная тенден­ция эволюции гоминид, как и увеличение объема мозга, и она опять неспецифична только для этапа перехода от неандертальца к со­

временному человеку. Далее важны открытые В. И. Кочетковой сле­ды продолжающихся эволюционных преобразований в мозгу верхне­палеолитических гоминид из Павлова и Кро-Маньона (череп Кро- Маньон III) ²⁹, что говорит об отсутствии резко выраженной грани между характером эволюционного процесса на предсапиентной ста­дии и на стадии верхнепалеолитического человечества.

Таким образом, информация об изменениях эндокранов в эво­люции гоминид и в период перехода от неандертальского человека к современному — это одновременно информация о постепенности этого перехода и продолжении в нем тенденций предшествующего эволюционного развития всего семейства гоминидных предков со­временного человека.

В этой связи особый интерес приобретает проблема так называ­емого второго скачка в процессе антропогенеза. В советской антропо­логической и философской литературе наибольшей популярностью пользуется гипотеза двух скачков, двух переходов количественных изменений в качественные: одного — при образовании самого семей­ства гоминид и второго — при переходе от неандертальца к челове­ку современного вида ³⁰. Аргументировалась и другая точка зрения — о наличии трех скачков (промежуточный скачок между питекан­тропами и неандертальцами), но она стоит особняком³¹. Строго го­воря, образование любого таксона представляет собою переход коли­чества в качество в ходе эволюционного процесса и, следовательно, возникновение любого вида — эволюционный скачок. Скачок этот тем значительнее, чем более крупный таксон образуется.

Выше мы имели возможность убедиться в том, что переход от че­ловека неандертальского вида к современному человеку носил по­степенный характер с морфологической точки зрения и с точки зре­ния тех эволюционных закономерностей, которые управляли этим переходом. Поэтому, никак не отрицая исключительного масштаба культурных преобразований, связанных с возникновением верхнепа­леолитического человечества (впрочем, как мы теперь хорошо зна­ем, истоки многих из них прослеживаются в зачаточных формах в мустьерской культуре), не следует, оставаясь в рамках только ан­тропологической классификации, переоценивать масштабов скачка, падающего на переход от неандертальского к современному виду. Он никак не больше, в свете всего сказанного, а значительно мень­ше, чем скачок при переходе от питекантропов к неандертальцам. Поэтому же, если говорить о втором скачке в процессе антропогене­за, о втором перерыве постепенности и переходе количественных из­менений в качественные, вполне можно помещать его не на заклю­чительном этапе эволюции гоминид, при переходе от Homo neander- thalensis к Homo sapiens, а при образовании рода Ното, при пере­ходе от рода Pithecanthropus к роду Homo ³². При этом будут соблю­дены все морфологические критерии и последовательность масштаба переходов от одного таксона к другому в рамках антропологической классификации.

Возвращаясь к факторам формирования человека современного вида, можно считать очевидным в связи со всем сказанным, что про­цесс появления Homo sapiens, как и вся предшествующая эволю­ция гоминид,— процесс полифакторный, и поэтому перечисленные и частично рассмотренные выше гипотезы монофакторной эволю­ции оставляют необъясненными многие аспекты этого процесса. На протяжении его действовали как общие тенденции эволюции го­минид, которым не вполне правомерно приписывалось ограниченное действие только в пределах этапа перехода от неандертальца к со­временному человеку, так и специфические тенденции, характерные только для этого этапа. Общие тенденции, как мы помним,— интен­сификация социальных аспектов коллективного поведения и общий дальнейший подъем ассоциативного мышления. Высказывалось мне­ние, что особи с развитыми социальными инстинктами должны были ^подвергаться преследованиям в обезьяньем стаде и, не. выдержав ‘конкуренции с более физически сильными и агрессивными особями, >даже погибать³³. Вытеснялись они будто бы и из процесса размно­жения, хотя подобное представление является рецидивом теперь ос­тавленных под давлением фактйческих данных взглядов о безудерж­ном разгуле «зоологического индивидуализма» в сообществах обезьян ⅛ древнейших предков человека. Но основное возражение против по­добного представления состоит даже не в этом, было справедливо от­мечено, что проблема должна быть перенесена с внутригруппового на межгрупповой уровень: если даже над более альтруистично на­строенными индивидумами доминировали агрессивные особи внутри группы (хотя положительная связь между агрессивным поведением и физической силой, жизненной активностью и трудовой ловкостью никогда не была доказана, а лишь постулировалась часто без всяких строгих доказательств), то группы со случайной концентрацией особей повышенной социальности приобретали огромное преимущест­во над первобытными стадами с наличием внутристадных конф­ликтов ³⁴.

Специфичные для рассматриваемого этапа частные тенденции эволюции должны объяснить изменение некоторых структурных элементов черепа современного человека по сравнению с неандер­тальским видом и аналогичное уменьшение массивности скелета. Развитие мозга легко объясняет перестройку лобного отдела черепа, но более прямое положение лобной кости у современного человека не приводит автоматически к уменьшению надорбитного рельефа, примером чему являются черепа неандертальцев группы Схул, осо­бенно череп Схул V: при практически современном наклоне лба этот череп имеет вполне четко выраженный надглазничный валик. Не объясняет прогрессивная перестройка мозга и редукции затылоч­ного рельефа черепа. По-видимому, мы сталкиваемся в данном слу­чае с остаточной, затухающей эволюционной тенденцией, которая погасла после формирования человека современного вида, но начало которой уходит еще в эволюцию приматов.

При огромном разнообразии в строении черепа обезьян все же можно отметить, что относительно крупные формы (в том числе все человекообразные обезьяны, кроме резко специализированного гиб­бона) имеют значительный рельеф черепа — разнообразные гребни, служащие контрфорсами для прикрепления мышц, поддерживающих массивную нижнюю челюсть и способствующих поддержанию голо­вы в определенном положении ³⁵. Аналогичные костные образования на черепах ископаемых гоминид, начиная с древнейших, носят ата­вистический характер и редуцировались в ходе эволюции гоминид по мере редукции нижней челюсти и приобретения полностью вы­прямленного положения тела. Разумеется, их постепенное исчезно­вение, замена гребней валиками, а затем исчезновение валиков — саггитального и надглазничного — не есть следствие «неупражне- ния» соответствующих образований, а результат, нужно полагать, отрицательной селекции, при которой обладание ней^ными мор­фологическими структурами на черепе было обременительно в локо­моторных актах, могло нарушать биомеханическую координацию движений и отсеивалось селекцией. Налицо, следовательно, тоже общий процесс, характерный для эволюции всех гоминид, но именно на стадии перехода от неандертальского человека к современному достигший апогея и приведший к исчезновению всех следов морфоло­гических образований типа контрфорсов на покровных костях черепа современного человека.

Массивность скелета у подавляющего большинства неандерталь­ских форм сама по себе заслуживает внимания как морфологическое свойство, до какой-то степени выделяющее неандертальский вид сре­ди других видов ископаемых гоминид. Представляется весьма вероят­ным, что такое общее свойство, охватывающее многие структурные особенности скелета и имеющее большое жизненное значение, могло образоваться в результате специфических условий жизни коллективов неандертальских людей. Была сделана попытка увидеть эту специфи­ку в известном противоречии между расширяющимися возможностя­ми и усовершенствовавшимися способами охоты, с одной стороны, и четко выраженной оседлостью поселений, с другой³⁶. Расширение и дифференциация охотничьих навыков не могли не иметь своим ре­зультатом расширение охотничьих территорий и увеличившуюся эф­фективность охотничьей добычи. Это в свою очередь вело к необходи­мости перетаскивать добычу на далекие расстояния. Физически силь­ные невысокие индивидуумы плотного телосложения, с массивным костяком и мощной мускулатурой, безусловно подвергались в этих условиях положительной селекции, что привело в конце концов к на­следственному закреплению подобного соматотипа.

Учитывая выявленную обширными физиологическими исследова­ниями значительную роль костного мозга в кроветворении при боль­ших физических нагрузках³⁷и продемонстрированную у современно­го человека отрицательную корреляцию между поперечными разме­рами и толщиной стенок диафизов длинных костей конечностей, мож­

но предполагать, что массивный костяк у неандертальского человека был еще дополнительно необходим для обеспечения функции гемо­поэза — процесса обновления красных элементов крови. Естественно, и роль отбора на массивность скелета, и его кроветворная функция должны были в связи с изменением условий жизни постепенно падать при переходе к верхнепалеолитическому человеку и далее на протя­жении ранних этапов эволюции современного человека.

Краткий итог всего изложенного в этом разделе сводится к тому, что, вопреки монофакторным гипотезам происхождения человека со­временного вида, процесс становления Homo sapiens — процесс поли- факторный, в котором слились различные тенденции эволюции, имев­шие самостоятельное значение. Эти тенденции, повторяем,— дальней­шая эволюция тех структур мозга и связанных с ними структур чере­па, которые обеспечивают повышение уровня ассоциативного мышле­ния и развитие социального поведения, редукция морфологических образований на черепе, потерявших функциональное значение в свя­зи с грацилизацией нижней челюсти и четкой фиксацией выпрямлен­ного положения головы, грацилизация скелета в связи с постепенной потерей им опорных функций при переноске больших тяжестей и ак­тивной функции гемопоэза. Только такой подход, учитывающий мно­гие формообразующие факторы, дает возможность сколько-нибудь полно охватить весь процесс становления Homo sapiens в целом и разумным образом объяснить происхождение всей суммы перечислен­ных в предыдущем разделе морфологических отличий его от человека неандертальского вида.

3.