Этнографические источники

Среди основных источников первобытной истории одно из пер­вых, а по мнению части исследователей, даже первое место при­надлежит этнографическим данным. Это и попятно. Этнография изучает традицйонно-бытовую культуру пародов; значит, все социокультурное развитие тех народов, которые до начала клас- сообразования не имели другой культуры, кроме традиционно­бытовой, является доменом именно этнографии¹⁰.

перекликаются с методами первобытпоисторпческих реконструк­ций, а в попытках усовершенствовать эти последние не было недостатка пи у пас, ни за рубежом ¹¹. Перекликаются, однако не совпадают. И поэтому здесь, прежде чем обратиться к мето­дам реконструкции, мы постараемся охарактеризовать сами этнографические источники первобытной истории.

Впервые на источниковедение этнографии (но пе на этногра­фическое источниковедение первобытной истории!) обратил внимание Ф. Гребнер. Он предложил различать два типа этно­графических источников: прямые свидетельства (I) и сообще­ния (II). В типе I он в свою очередь выделил два подтипа: не­посредственно наблюдаемую культуру (1) и музейные собра­ния (2). К типу II он отнес значительно более длинный ряд специфических подтипов: (1) профессиональные исследования; (2) отчеты и документы европейских наблюдателей; (3) изве­стия древних и средневековых, в особенности китайских и араб­ских авторов; (4) биографии и автобиографии информаторов; (5) устные традиции, позднее частично записанные; (6) полевые записи речи информаторов с подстрочным и литературным пере­водом ¹². Эта систематика, в которой основное внимание уделено не собственно этнографическим (вещественным, поведенческим и пр.), а письменным источникам, впоследствии уточнялась и раз­вивалась рядом других исследователей¹³, но в целом считается сохраняющей свое значение и продолжает воспроизводиться ¹⁴.

Автор одного из последних исследований на эту тему Й. Гекель прямо пишет, что этнографическое источниковедение должно ориентироваться на собственно историческое, независимо от того, признается ли этнография частью истории или нет ¹⁵. И вследствие этого специфика этнографических источников по существу осталась невыявленной. В частности, в систематике Гребнера применительно к типу I выработано только несколько продуктивных приемов уточнения подлинности и пространствен­но-временной атрибуции предметов музейных собраний, а в типе II неправомерно смешаны между собой сообщения письмен­ные (письменные источники) и устные (этнографические источ­ники) . В этой же систематике очень спорно отнесение к катего­рии этнографических источников записей речи информаторов (здесь мы скорее имеем дело с письменными лингвистическими источниками) и к самой категории источников — профессиональ­ных исследований.

На наш взгляд, этнографические источники вообще, этногра­фические источники реконструкции первобытной истории в част-

пости, по способу получения информации распадаются на две основные группы: объекты непосредственного наблюдения (1) и сообщения информаторов (2). В первой группе в свою очередь выделяются: (а) явления современной (в широком смысле этого слова) жизни, т. е. живые социальные организмы, и (б) пере­житки, а во второй группе: (а) сообщения о современной жизни и (б) сообщения о прошлом, т. е. устные традиции

Непосредственно наблюдаемые социальные организмы как первобытноисторическии источник обладают двумя очень важны­ми достоинствами. Первое — разносторонний, даже всеобъемлю­щий характер получаемой из них информации. Изучая отставший в своем развитии, но современный ему народ, этнограф имеет возможность познакомиться со всеми сторонами культуры и быта: хозяйством и материальной культурой, общественными и семей­ными отношениями, духовной жизнью и психическим складом.

Второе достоинство — органичная системность такого рода этнографической информации или, точнее говоря, потенциальная возможность ее получения как органично системной. По сути дела только такой этнографический источник позволяет судить не просто о различных сторонах социокультурной жизни, но и об их взаимосвязи, взаимозависимости, взаимодействии. С этой точки зрения непосредственно наблюдаемые племена и другие группы бесспорно наиболее полноценный этнографический источник реконструкции первобытной истории.

Однако по тем же причинам, в силу своего происхождения из живой действительности, этнографически изучаемые общества и культуры как первобытноисторический источник обладают и су­щественными недостатками.

Во-первых, пи один даже самый отсталый народ, наблюдае­мый или наблюдавшийся этнографами, не может быть сопостав­лен с человеческими обществами, еще не миновавшими рубежа верхнего палеолита. Этнография не знает и никогда не знала живых аналогов досапиентным человеческим группам. Конечно, в океане этнографических фактов можно найти какие-то парал­лели, например, искусственным и пещерным жилищам ашело- мустьерского времени. Более того, подобные параллели не раз приводились в литературе, в том числе и очень авторитетными исследователями¹⁶. Но это не помешало таким параллелям остаться грубо формальными, не учитывающими одного из важ­нейших требований продуктивного сопоставления — синстадиаль- ности сравниваемых явлений.

Известное использование этнографических данных для доса- пиентной эпохи возможно только на основе исследования пере­житков, которое, однако, допускает не системные, а лишь выбо­рочные сопоставления. К этому все еще не достаточно исследо­ванному вопросу мы вернемся позднее.

Во-вторых, сопоставление изучающихся этнографией отстав­

ших в своем развитии народов с верхнепалеолитическими или более поздними обществами также представляет определенные трудности. Здесь параллели синстадиальны, а стало быть, прин­ципиально допустимы. Но насколько они точны? В этом вопросе заключена едва ли не главная проблема этнографического источ­никоведения первобытной истории, остро дискутируемая как у нас, так и за рубежом.

При всей однопорядковости этих двух типов обществ, обозна­ченных нами раньше как АПО и СПО, они по большей части развивались существенно различными путями. Хотя история пер­вых не намного короче истории вторых, именно на эту, казалось бы, незначительную разницу во времени приходится прямое или опосредованное воздействие на СПО со стороны классовых об­ществ. Последствия его были различны, однако, как правило, значительны. В одних случаях это были более высокие темпы культурного развития, в других — миграции, изоляция, застой и даже регресс.

Все это часто влекло за собой не просто перестройку соци­альной и культурной системы, а определенные изменения в ее составляющих относительно друг друга. Отдельные элементы ба­зиса могли обогнать технологический уровень, отдельные элемен­ты надстройки — потерять соответствие с базисом. Примером мо­жет служить неожиданно развитой обмен или элементы классо­вых религий у племен первобытной периферии. Иными словами, в живой культуре по крайней мере подавляющего большинства СПО отразилась не только культура классически первобытных АПО, но и в той или другой степени сторонние культурные влия­ния. Конечно, такие влияния сказывались и в классической первобытности, но воздействие цивилизаций, по-видимому, почти всегда было более ощутимым, чем воздействие других первобыт­ных обществ ¹⁷.

Исходя из этого, часть зарубежных специалистов вообще от­рицает достоверность этнографических источников первобытной истории, а некоторые советские исследователи относятся к ним с особой осторожностью. Так, существует взгляд, что подлинно надежные сведения о первобытности можно черпать только в от­носительно изолированных обществах, скажем, у аборигенов Австралии. Однако он не бесспорен: длительная изоляция могла повести к такому застою, который вряд ли был характерен для всех АПО. Согласно другому взгляду, для первобытноисториче­ских реконструкций представительны только те племена, в разви­тии которых не было регресса ¹⁸.

Вообще, гиперкритический взгляд на этнографически изучае­мые общества как первобытноисторический источник в своем ло­гическом развитии ведет к необычайному сужению, если не под­рыву, источниковедческой базы первобытной истории. Вот почему подавляющее большинство исследователей придерживаются той точки зрения, что поскольку воздействия цивилизаций не изме­нили качественно природу СПО, все же оставшихся первобытны­ми, доклассовыми обществами, их можно рассматривать как ана­логи АПО и этнографические данные о них имеют значение пер­востепенного первобытноисторического источника. Другое дело, что всякий раз необходима тщательная критика адекватности и достоверности полученной информации, по такой анализ являет­ся обязательной составной частью и других исторических иссле­дований.

При работе с этнографическими аналогами это (помимо эли­минации исторических наслоений, о чем будет сказано даль­ше) — предупреждение тех искажений в образах социокультур­ной реальности, которые могут быть внесены самими полевыми этнографами.

Так, при непосредственном наблюдении в последнее время все большее внимание уделяется «отключению» от этноцентристско­го восприятия компонентов аборигенной культуры и выявлению их функциональных связей. Значительные возможности откры­вает также различение так называемых «этного» (т. е. общего, независимого от функционирования данпой системы) и «эмного» (т. е. взятого в связи с таким функционированием) подходов к изучаемой культуре, предложенное К. Л. Пайком ¹⁹.

От живой, поддающейся всестороннему исследованию социо­культурной системы существенно отличаются остаточные черты в культуре народов, как доклассовых, так и переступивших порог классообразования. Здесь отражение культуры прошлого (точ­нее — одного из ее компонентов или даже фрагментов) в живой культуре имеет несравненно более сложный и опосредованный характер, и поэтому о самом понятии остатка, или пережитка, продолжают спорить.

С последним нельзя не согласиться. Попытки такого уточне­ния предпринимались уже Ф. Гребнером, а позднее В. Шмид­том, предложившими понимание пережитка как остатка прошлого, который сохранил старую форму, наполненную новым содержа­нием²³. Но в этом есть только доля истины, так как многие

остаточные явления наряду с содержанием хотя бы частично ме­няют форму. Таковы, например, лацканы пиджака, которые, утра­тив практическую и сохранив эстетическую функцию, в соответ­ствии с этим видоизменились и продолжают периодически видо­изменяться в соответствии с модой. Значит, сущность пережитков не столько в разрыве между формой и содержанием, сколько в самом факте такой остаточности, которая позволяет опознать в явлении его связь с прошлым. В то же время пе всякое остаточ­ное, уходящее в прошлое явление — пережиток: здесь не следует забывать, что мы часто вкладываем в это слово оценочное значе­ние, рассматривая пережиток как явление, которое себя изжило. Видимо, вообще правильнее говорить не о пережитках, а об оста­точных явлениях и именно с этой точки зрения уточнить данное понятие и его различные разновидности.

Остаточные явления первого типа — это простые, самоочевид­ные как по форме, так и по содержанию культурные реликты, сходные с консервативными реликтами в биологии. Таковы, на­пример, энеолитические медные топоры, которые какое-то время воспроизводили форму полированных каменных топоров: их ти­пичное уплощение, расширение книзу и даже отсутствие сверлип. Таковы же галыптатские или олимпинские железные мечи, рас­ширяющиеся в средней части лезвия, что в железе сделать труднее, чем в бронзе. За пределами археологии подобные же примеры дают три короны в шведском государственном гербе — воспоминание о тройственной унии Швеции, Норвегии и Дании; мешок с шерстью, па котором сидит спикер английского парла­мента,— воспоминание о шерсти как источнике богатства и мо­гущества страны; ручки на автоматически открывавшихся и за­крывавшихся дверях первых поездов московского метро и т. д. Те из подобных реликтов, которые вступают в противоречие с новы­ми реальностями, живут совсем недолго; те, что нейтральны, жи­вут, покуда не вступят в такое противоречие. И все же даже нейтральные простые реликты относительно недолговечны: ведь культурная жизнь не застывает на тысячелетия и что-нибудь да меняется.

Не так обстоит дело с остаточными явлениями второго типа. Они намного сложнее и менее самоочевидны в качестве реликтов, так как в той или иной степени приспособлены к новым реаль­ностям и напоминают адаптивные реликты в биологии. Из множе­ства возможных примеров приведем только два. У большинства отставших или недавно отстававших в своем развитии народов действуют нормы экзогамии, т. е. запрещения вступать в брак в пределах той или другой, но обычно очень широкой родственной группы. Экзогамия, по преобладающему мнению, восходит к позд­нему палеолиту, когда она возникла как один из механизмов внутриродовой консолидации и межродовой интеграции. Как же она удержалась много времени спустя после разложения родово-

го строя? Объяснение видится в одном: древний обычай был приспособлен как один из рычагов укрепления внутригрупповой солидарности — теперь уже не родовой, а родственной. Другой пример. В традиционном русском свадебном обряде положено, чтобы жених перенес невесту на руках через порог своего дома. Как давно установлено, это, так же как обрядовая враждеб­ность свиты невесты и свиты жениха, свадебные плачи невесты и т. и.,-- полустертые черты так называемых свадебных антаго­низмов, восходящих к древним половым табу на общение между мужчинами и женщинами ²⁴. Как дошли отголоски подобных табу до нашего времени? Только приняв па себя новые функции — отчасти ритуальные (тот, кто вносит,·— хозяин), отчасти игро­вые (занимательный элемент обряда). В таком виде остаточные явления второго типа, т. е. видоизмененные, обретшие новые функции, могут существовать тысячелетия.

Сложнее всего природа остаточных явлений третьего типа — исчезающих и вновь оживающих, которые были подмечены уже Тайлором и названы им «рецидивирующими пережитками», или просто «рецидивами». Что вообще кроется за подобными рециди­вами: преемственность в чередовании явных и скрытых форм или же свободная от всякой преемственности, обусловленная сходными историческими причинами повторяемость во времени? Скорее все­го на этот вопрос нельзя ответить однозначно, так как этногра­фия знает примеры и того и другого. Скажем, такой остаток пер­вобытной нейтрализации враждебных сил, исходящих от чужерод- ки, как предписанное шариатом женское покрывало, временами получало широкое, а временами — ограниченное распространение, но в определенных слоях общества сохранялось всегда. В то же время такой институт, как неразделенная семья, у многих наро­дов полностью прекращал свое существование с развитием то­варного хозяйства и установлением прочной государственности и вновь возникал в условиях хозяйственного упадка, политическо­го хаоса или при колонизации необжитых дальних областей. В первом случае перед нами преемственное, во втором же — ли­шенное преемственности явление. Ясно, что только первое из ПИХ может рассматриваться как остаточное. Одна из ошибок, сделан­ных в свое время Тайлором, состояла в том, что он, исследуя эво­люцию пережитков в отрыве от развития социальной среды и культурной системы, не различил два только по видимости сход­ных вида рецидивов. Исторический подход позволяет провести та­кую дифференциацию.

Таким образом, можно выделить три категории остаточных явлений. Первая — это простые остатки, которые можно обозна­чить как реликты. Вторая — остатки видоизмененные и приспо­собленные. Обозначим их как дериваты. Наконец, третья — это остатки, преемственно рецидивирующие. Поскольку слово «реци­див» вызывает уголовно-правовые ассоциации, обозначим их как

реституты (от лат. restitutio — восстановление, возобновление). Источниковедческое значение этих трех категорий остаточных явлений как этнографического источника первобытной истории неодинаково. Как правило, реликт — более информативный ис­точник, чем дериват и реститут. Что касается значения всей груп­пы остаточных явлений, то оно неоднозначно. С одной стороны, их привлечение, требующее особенно тщательного анализа источ­ников, почти всегда более спорно, чем использование синстадиаль- ных явлений. Но с другой стороны, там, где дорога каждая кру­пица информации, расточительно отбрасывать широкую группу фактов и не пытаться объединить их с другими известными фак­тами, разумеется, опять-таки делая все возможное для упорядо­чения источниковедческой процедуры.

Сообщения информаторов, как правило, менее ценный источ­ник, чем непосредственное наблюдение. Они всегда сопряжены с двумя ступенями отражения объективной реальности: сперва в голове информатора, а затем и в голове этнографа. Кроме того, у каждого информатора свои пределы компетентности и свои устремления в подаче материала. Коррегированию этих изъянов служит разработанная и продолжающая разрабатываться мето­дика полевых этнографических исследований.

Скажем, при опросе информаторов рекомендуется учитывать не только сферу и степень их осведомленности (что в значитель­ной степени связано с полом и возрастом), но и возможную тен­денциозность сообщений (в чем, в частности, могут играть свою роль социальный статус, духовная среда, инверсия понятий суще­го и должного и т. п.). Но при всем том даже уточненные и вос­полняющие друг друга сообщения об этнографических аналогах не равноценны непосредственному наблюдению этих аналогов.

Степень достоверности сообщений о современной жизни и со­общений о прошлом также неодинакова. Едва ли нужно говорить о том, что сообщения о текущей жизни, как правило, надежнее сообщений о прошлом, дошедших в устной традиции. Все же, учи­тывая общую недостаточность источниковедческой базы первобыт­ной истории, даже и сообщения о прошлом занимают заметное место среди других этнографических источников.

Как известно, Л. Г. Морган на основе преданий ирокезов исто­рически реконструировал их былую социальную организацию. Многие современные исследователи также считают, что устная традиция как бы заменяет бесписьменным народам писаную историю²⁵.

В этом отношении наиболее ценны выделенные Я. Вансиной в противоположность свободным, т. е. подверженным изменениям, застывшие устные традиции. По-видимому, часть их сродни пере­житкам, так как их смысл не всегда понятен носителю традиции, и они при сохранении одной и той же вербальной формы могут по-разному восприниматься на разных этапах истории.

Различая применительно к социальным организмам объекты непосредственного наблюдения и сообщения информаторов, мы, однако, не склонны переоценивать это различие. Наблюдая или опрашивая, опрашивая о настоящем или о прошлом, исследова­тель имеет дело с принципиально одним и тем же родом источ­ников — этнографическими аналогами.

С другим родом источников он имеет дело только в специфи­ческом отражении культуры прошлого в живой культуре, т. е. в пережитках. Поэтому, если исходить не из способов извлечения информации, а из особенности бытования самих этнографических источников первобытной истории, то можно выделить среди ПИХ два основных рода: (1) этнографические аналоги первобытным обществам и (2) остаточные явления. В этом случае основными видами этнографических аналогов будут аналоги, построенные по данным обществ, получивших название стагнатов, лентатов и регрессатов²⁶, т. е. аналоги стагнатные, дентатные и регрессат- ные. В качестве основных видов остаточных явлений могут быть выделены реликты, дериваты и преемственные реституты. Эта, насколько нам известно, первая попытка систематизации этногра­фических источников первобытной истории имеет предваритель­ный характер и, вероятно, потребует уточнений.

Из рассмотренных особенностей этнографических источников вытекает различие задач как при восстановлении самих источни­ков, так и при систематизации извлекаемой из них информации о первобытном обществе, т. е. при внутридисциплинарном этно­графическом синтезе.

1. В синтезе самих источников сравнительно просто обстоит дело с этнографическими аналогами при их непосредственном, особенно стационарном, а тем более включенном изучении. Теоре­тически рассуждая, они в этом случае даже не требуют внутри- дисциплинарного синтеза, так как наблюдаются в живой, цель­ной картине, являющейся органичной системой. Даже регрессат- ные аналоги — функционирующие системы, отдельные части ко­торых не разобщены и не нуждаются в восстановлении. Полевые данные об этнографических аналогах могут быть (и, как правило, бывают) раздробленными лишь при опросе информаторов, и здесь приходится восполнять лакуны в одних сообщениях за счет дру­гих сообщений. То же — при обобщении литературных источни­ков сведений об этнографических аналогах, но это особая тема.

С синтезом источников сведений об остаточных явлениях всег­да сложнее. Они или по крайней мере многие из них представ­ляют собой фрагменты предметов, норм или представлений, и их осмысление предполагает предварительное восстановление недо­стающего. Скажем, этнограф сталкивается с традиционным обык­новением кубанских ногайцев, по которому первый раз покормить новорожденного грудью должна не мать, а какая-либо другая женщина. Если не попытаться объединить этот источник инфор­

мации с другими, то впоследствии легко шагнуть к сомнительно­му выводу, что данное обыкновение является непосредственным реликтом зафиксированных в некоторых наименее развитых об­ществах (например, у бушменов) подобных же норм, регулирую­щих известную первобытную общность детей.

Но если объединить источники, то этнограф обнаружит в вер­хушечных слоях тех же ногайцев слабовыраженный обычай ата- лычества, т. е. обычай, относящийся к совсем другой историче­ской эпохе, но включающий в себя как один из элементов первое кормление ребенка не матерью, а другой женщиной

Таким образом, обобщение источников информации об оста­точных явлениях обеспечивает несравненно более высокий уро­вень подготовки к синтезу этнографической информации.

Та же реконструктивная процедура была бы правомерна и необходима, если бы у самих ногайцев аталычество не было об­наружено, но зато существовало у других тюркских народов, у соседей ногайцев — адыгов или вообще у других народов, стоя­щих на одной ступени развития. Однако в этом случае восстанов­ление источников уже основано на сравнительно-историческом методе, являющемся главным методом синтеза этнографической информации.

2. Сравнительно-исторический метод не специфичен для этно­графии, но применяется в ней так широко, что этнографы неред­ко называют его «сравнительно-этнографическим». С помощью этого метода здесь устанавливаются сходства и различия социаль­ных общностей или (при учете места в системе и в цепи разви­тия) отдельных компонентов и явлений культуры. Дело, однако, не столько в установлении, сколько в истолковании, причем в истолковании причин преимущественно не различий, а сходств.

Что ответственно за такие сходства? Решая этот вопрос, этно­графия прошла путь проб и ошибок. Уже в XVIII в. Ж.-Ф. Ла- фито пытался объяснить сходство нравов американских индейцев и различных древних народов Старого света главным образом тем, что они происходят от одного корня. В XIX в. классики эволю­ционистской этнографии широко и, как правило, бессистемно обращаясь к компаративистике, видели причины обнаруживае­мых совпадений в конвергептпости развития, причем эту послед­нюю объясняли единством человеческой психики. В XX в. диф- фузионисты стали объяснять все общее в сравниваемых культу­рах одними лишь взаимовлияниями. А между тем во всех этих односторонних идеях было свое рациональное зерно, и уже отдель­ные ученые начала нашего века указали на возможность трех па­раллельных решений ²⁷.

В настоящее время в марксистской, а также в так называемой неоэволюционистской науке запада чаще всего различают три вида исторического сравнения и одновременно три объяснения причин сходства сравниваемых явлений. Наиболее четко опреде­

лили их В. М. Жирмунский и Э. Сэрвис. Первый из них выделил (1) историко-типологическое сравнение, устанавливающее сход­ство из-за одинаковых условий общественного развития, (2) исто- рико-геиетическое сравнение, устанавливающее сходство из-за об­щего происхождения, и (3) сравнение, устанавливающее сходство из-за культурного взаимодействия в результате исторической бли­зости подготовленных к этому народов²⁸.

Сэрвис также различает сходства вследствие генетического родства культур, культурной диффузии и аналогичных условий развития ²⁹. Жирмунский, однако, идет еще дальше, генерали­зуя свою классификацию. Сравнения и истолкования второго и третьего вида имеют дело с одними п теми же связями генети­ческого характера, различающимися лишь временем своего воз­никновения - более ранним в первом случае, более поздним во втором. И с этим, видимо, можно согласиться, так как перед нами две разновидности зависимого развития, связанного с род­ством, или с так называемым сродством, в корне отличные от развития независимого, связанного с изоморфизмом. Остаются, следовательно, два основных вида сравнения и истолкования: историко-генетическое и историко-типологическое. У каждого из них своя область применения и свои задачи, решаемые собствен­ными средствами синтеза информапии.

3. Область применения историко-генетического сравнения — конкретное культурно-историческое развитие на всем протяжении истории, включая и первобытность. Его задача — установление этнокультурного родства или культурных взаимодействий в рам­ках как историко-культурных ареалов (так называемые ареаль­ные исследования), их степени и конкретных проявлений. Его методика - в принципе та же, что и в языкознании, где она впервые возникла и откуда распространилась на другие общест­венные науки. Близость во многих компонентах культуры в ши­роком смысле этого понятия (включая язык) свидетельствует о родстве, объем и степень близости — о давности дивергенции и тесноте родства. Сходство лишь в отдельных компонентах культу­ры, особенно при тесном соседстве в рамках одной историко-эт­нографической области, говорит В пользу культурных воздействий (сродства). При этом, разумеется, учитывается пространственно- временная сторона проблемы.

Например, обширный ряд общих культурных черт у австра­лийцев и тасманийцев делает оправданным вывод об их родстве, а отдельные культурные сходства у аборигенов Северной Австра­лии и индонезийцев (лодки-долбленки, курительные трубки, не­которые особенности символики) приводят к заключению о заим­ствовании. В обоих случаях здесь, как и в языкознании, уста­навливается источник сходства и прослеживается его течение, хотя обычно этнографические данные менее однозначны, чем линг­вистические, и оставляют более широкое поле для возможных

толкований. Начало теоретическим спорам в этой области было положено вопросом Ф. Гэлтона: можно ли с уверенностью дифе- ренцировать различные источники сходства культурных явлений (так называемая проблема Гэлтона).

Обобщение информации при историко-генетических сравнени­ях и интерпретациях основано на этнографических источниках обоих родов — как живых аналогах, так и остаточных явлениях. Однако не все факты культуры имеют здесь одинаковое значение Наиболее убедительный материал в этом случае поставляют те черты культуры, которые принадлежат, по классификации Дж. Стюарда, не к ядерным, или первичным, т. е. служащим ос­новным потребностям общества, а ко вторичным или своеобраз­ным³⁰. Можно согласиться с Э. Сервисом, что такое же значение имеют и специфические комбинации относительно простых черт, которые он называет особенностями культурного стиля³¹.

Одним из технических приемов, используемых преимуществен­но при историко-генетическом синтезе информации, является кар­тографирование. Уже одно только картографирование синхрон­ных культурных явлений с последующим сопоставлением их ареалов между собой (ареальные исследования) способствует вы­яснению исторических связей. Еще важнее для историко-реконст­руктивных целей картографирование диахронпое. при котором сопоставляются ареалы изучаемых объектов в их различных исто­рических срезах.

Сочетание обеих этих процедур раскрывает общую картину развития культурных явлений и комплексов в пространстве и во времени. Поэтому картографирование как научный прием, а не иллюстративное средство начинается там, где единичные карты сводятся в серии сопоставимых и сопоставляемых графических характеристик и в конечном итоге — в тематические атласы. В современной этнографии картографирование нередко применя­ется при разработке проблем этногенеза и истории материальной и духовной культуры. Несравненно более скромным остается его применение к изучению собственно социальных явлений³².

Как уже было сказано, историко-генетическое сравнение и ос­нованный на нем синтез этнографической информации имеет не­малое значение для воссоздания конкретного культурно-истори­ческого процесса первобытности. Но главная и наиболее реальная цель первобытноисторической реконструкции по данным этногра­фии состоит в восстановлении не конкретной истории отдельных обществ, а их наиболее существенных общих характеристик. По­этому в этнографическом источниковедении первобытной истории историко-генетическая сторона дела играет все же второстепен­ную роль. Первое место принадлежит историко-типологическому аспекту проблемы. Недаром в применении к этнографической ре­конструкции первобытной истории понятия сравнительно-истори­ческого и историко-типологического методов в специальной лите­

ратуре нередко сближаются и даже отождествляются, причем историко-генетический метод как бы вообще остается в стороне.

4. Область применения историко-типологического сравне­ния — типические черты социального и культурного развития на всем протяжении истории, начиная с первобытной эпохи. Но по­скольку в распоряжении классовой, а следовательно, как правило, и письменной истории больше эффективных средств проникнове­ния в прошлое, чем в распоряжении бесписьменной доклассовой истории, для последней историко-типологическое сравнение при­обретает особое значение.

Его применение в этнографическом источниковедении перво­бытной истории — то же, что и вообще в источниковедении исто­рии, и основано на понимании социокультурного развития как закономерного естественноисторического процесса. «Способ про­изводства материальной жизни обусловливает социальный, поли­тический и духовный процессы жизни вообще» ³³. Значит, сход­ные способы производства определяют в принципе сходные про­цессы, в общих чертах повторяющиеся у всего человечества. Это позволяет не только сопоставлять между собой однотипные, изо­морфные социально-исторические системы и компоненты этих си­стем независимо от их пространственно-временного соотношения, но и объяснить повторяемость единством законов развития. И вот здесь-то, с выделением таких систем или их компонентов откры­вается возможность использования историко-типологического сравнения для синтеза этнографической информации о древней­шем прошлом человечества.

Какова же непосредственная методика такого использования? Несмотря на то, что ей посвящено немало работ, в числе кото­рых имеются и специальные монографии³⁴, можно сказать, что ее общие принципы все еще несравненно яснее, чем конкретная процедура. Мост между тем и другим по существу пока только проектируется, причем вокруг имеющихся проектов ведутся споры.

Можно считать общепризнанным, что ни одно отдельно взя­тое изучаемое этнографами общество не представительно для вос­создания какой-либо определенной стадии развития. Многие его особенности обусловлены не только стадиальной принадлеж­ностью, но и своеобразием природной среды, условиями изоляции или, напротив, последствиями исторических контактов.

Иными словами, в нем соединены как общие, типические чер­ты переживаемой им исторической стадии, так и его особенные и даже единичные конкретно-исторические черты. Необходимо сопоставить между собой ряд обществ и, отделив таким образом типическое от конкретно-исторического, опрокинуть это типиче­ское в первобытную историю. При этом преобладает взгляд, что сравниваться должны не общества в целом, а их наиболее значи­мые комплексы взаимосвязанных признаков.

Следовательно, необходимую предпосылку такой методики со­ставляет расчленение анализируемых социальных систем на от­дельные признаки с последующим объединением наиболее суще­ственных из пих в комплексы — блоки, или компоненты. Ключевой вопрос этой типологизации — определение набора или иерархиче­ски построенных наборов призпаков. На высоких уровнях иерар­хии историческая реконструкция приобретает слишком частный и проблематичный характер, на низких — может оказаться слиш­ком общей и обедненной. Поэтому выбор признаков, а тем самым и уровня типологизации каждый раз оказывается дискуссионным. Специальная теория взаимозависимости социокультурных явле­ний не разработана, установленными можно считать лишь немно­гие из ее общих принципов.

Так, явления социально-экономического порядка детермини­рованы жестче, чем явления социально-идеологические, которые обладают относительной автономией и вариабельностью ³⁵. Вот почему отдельные попытки построить сколько-нибудь надежные типологические блоки для реконструкции по этнографическим данным глобальных стадий первобытной истории пока не идут далеко. Характерным примером может служить увязка между со­бой таких признаков, как тип хозяйства, форма общины и семьи и вид родства (но без указания на характер филиации!) ³⁶.

Однако главные разногласия по поводу методики этнографи­ческой реконструкции первобытной истории лежат значительно глубже. Одна часть специалистов исходит из того, что общее мо­жет быть отделено от особенного, во-первых, самой широтой ти­пологического ряда и, во-вторых, функциональной взаимозависи­мостью сопоставляемых признаков. Отсюда берет начало такой технический прием синтеза этнографической информации, как статистические, или кросскультурные, исследования. Он предпола­гает получение обширной сводки этнографических данных о наро­дах мира (для наших целей — прежде всего о народах, не пере­шагнувших рубежа классового общества) и изучение вариабель­ности и корреляции свойственных этим народам культурных черт методами математической статистики. Большая частота повторяе­мости и высокий процент корреляции позволяют выявить конвер­гентные признаки и дают право проецировать их в прошлое. К сожалению, статистические исследования в первобытноистори­ческих реконструкциях пока получили распространение только на западе (главным образом в США) и по большей части служат задачам выявления не прогресса, а лишь изменений в социальном развитии.

Другая часть специалистов продолжает считать, что проблема Гэлтона остается открытой и собственно стадиальные, конвергент­но повторяющиеся явления не могут быть с уверенностью отде­лены от явлений заимствованных ³⁷. Отсюда приверженность мно­гих западных исследователей к предложенному Ф. Эгганом прие­

му так называемого контролируемого сравнения, т. е. сравнения живых и реконструируемых черт культуры только в пределах тех областей, где может быть прослежена непрерывность развития³³.

Такая методика синтеза информации исключает соотнесение общего и особенного. Между тем гипертрофированная осторож­ность всей этой позиции лишена серьезных оснований. Посколь­ку культурные заимствования, особенно в области экономической и социальной, происходят тогда, когда общество-реципиент под­готовлено к их восприятию, с историко-типологической точки зрения проблема Гэлтона вообще не имеет решающего значе­ния.

Таким образом, историко-типологическое сравнение и истол­кование имеют дело с общими, типическими явлениями. Матери­ал для этих операций поставляют преимущественно не вторичные (своеобразные), а первичные (ядерные) черты культуры. Понят­но, что синтез информации такого рода ведется главным образом на основе этнографических аналогов. Лишь отдельные широко распространенные, повторяющиеся остаточные явления (напри­мер, дериваты дуальной организации, группового брака, культа предков и т. п.) могут поставлять информацию, участвующую в гаком синтезе.

5. Сравнительно-исторический подход к синтезу этнографи­ческой информации о первобытном обществе позволяет не толь­ко выделить общие черты реконструируемой стадии развития, но и расширить объем знаний об этих чертах. Для этого исполь­зуется умозаключение по аналогии. Аналогия не тождественна сравнению, так как устанавливает не все, а лишь сходные при­знаки сопоставляемых объектов. Но зато она располагает мето­дикой, позволяющей с определенной долей вероятности перено­сить признаки с одного из изучаемых объектов на другой.

Понятие этнографической аналогии, введенное в начале на­шего века Ф. Эренрейхом, требует уточнения. В литературе под ним разумеют установление сходства между фактами этнографии и синстадиальными им фактами археологии, т. е. этнографо-ар­хеологическую аналогию; об этом важнейшем приеме междис­циплинарного синтеза информации будет сказано в своем месте.

Но, во-первых, при построении этнографо-археологической аналогии нужен предварительный синтез этнографической инфор­мации, а во-вторых, пока еще многие первобытноисторические реконструкции ведутся путем сопоставления одних только этно­графических данных. Поэтому необходимо отличать от этногра­фо-археологической этнографо-этнографическую аналогию. Она позволяет пополнить представления о признаках этнографически изучаемых обществ и тем самым закрыть некоторые проблемы в этнографической информации. Такая аналогия используется при изучении как генетически родственных, так и типологически сходных объектов. По этноархеологической терминологии, кото­

рая может быть принята и в области этнографии, в первом слу­чае это прямая, во втором — непрямая аналогия.

Хотя умозаключения по аналогии всегда вероятностны, их до­стоверность при определенных условиях может быть очень вы­сокой. Главные из этих условий — установление сходства как можно большего количества как можно более существенных при­знаков и наличие причинно-следственной связи между этими признаками и признаком, переносимым с одного аналога (моде­ли) на другой (прототип) ³⁹. Наибольшие, хотя и мало реализо­ванные, возможности для этого открывает та же статистическая техника ⁴⁰.

Будучи одной из категорий традиционной логики, умозаклю­чения по аналогии в то же время рассматриваются сейчас как составная часть метода моделирования. В последнее время моде­лирование проникает в источниковедение вообще ⁴¹, в этнографи­ческое источниковедение первобытной истории в частности⁴². Однако существующие наметки относятся преимущественно к эт­нографо-археологическому моделированию. В этом случае этногра­фия всегда поставляет материал для модели, археология же дает скелет прототипа оживляемого первобытного общества. Источни­коведческий характер модели и прототипа жестко фиксированы. Не то при этнографо-этнографическом моделировании. Здесь и мо­дель, и прототип построены на базе этнографической информации, и реконструируемые признаки могут быть перенесены с каждого из аналогов на другой. Модель и прототип фиксированы только на отдельных отрезках процедуры, но в принципе взаимозаме- нпмы.

Важно отметить, что не всякая этнографическая информация одинаково ценна для построения этнографо-этнографических ана­логий. Хапактеристики обществ-регрессатов (регрессатные этно­графические аналоги), очевидно, относительно мало пригодны для этих целей, так как регресс всегда в той или иной мере сопровождался деструктурацией, а следовательно, и каким-то нарушением причинно-следственных связей в социокультурной системе⁴³. Дентатные аналоги, возможно, предпочтительнее стагнатных, потому что изоляция и застой также могли повлечь за собой аномалии в развитии. Этот вопрос еще требует даль­нейшего исследования. Но при всех обстоятельствах исключить стагнатные аналоги из источниковедческого обращения нельзя хотя бы уже потому, что только они одни отражают начальные стадии существования людей современного вида.

6. Особо надо сказать о приложении сравнительно-историчес­кого метода к обобщению информации, поставляемой остаточными явлениями. Выше уже отмечалась спорность понятия пережит­ков, остатков, однако сама техника их изучения остается еще более неразработанной и дискуссионной. Больше того, кампания против понятия пережитка, открытая в свое время Малиновским,

была направлена, может быть, пе столько против этого понятия, сколько против связанного с ним так называемого метода пере­житков, т. е. восстановления картины прошлого по его остаткам в современной жизни. Основания для этого были. Этнографы и историки культуры эволюционистского толка пользовались этим методом бессистемно, руководствуясь главным образом интуици­ей. А интуиция, как это бывает почти всегда, в одних случаях выручала, в других же подводила. Поэтому выдвигаемое вот уже несколько десятилетий требование упорядочить данный метод, выработав более точные приемы исследовательской процедуры,— правильное требование. Беда только, что позиция тех, кто его выдвигал и выдвигает, ослаблена недифференцированным подхо­дом к самим остаточным явлениям. Под последними они, как правило, имеют в виду одни дериваты, под соответствующим ме­тодом — восстановление картины прошлого по дериватам. Меж­ду тем различение реликтов, дериватов и реститутов позволяет отчасти упростить проблему, сузив и осветив поле поиска.

Историческая реконструкция по остаточным явлениям пред­полагает две операции: истолкование этих явлений и установле­ние их стадиальной глубины. При обращении к реликтам первая из операций, естественно, отпадает: реликт не видоизменен и не требует специального истолкования. Вторая операция в этом случае была правильно намечена уже В. Шмидтом. Определить стадиальный возраст реликта — это значит обнаружить аналогич­ные культурные явления в гех обществах, где они живут не остаточной, а полнокровной жизнью. Понятно, что это достигает­ся с помощью сравнительно-исторического метода, чаще всего в его историко-типологической разновидности.

Намного сложнее обращение к реститутам. Операция истолко­вания в этом случае также отпадает, зато установление стади­альной глубины требует еще одной предварительной операции — обнаружения преемственности в цепи затухания и возрождения. Возможно ли это вообще? К. В. Чистовым высказана мысль, чю для многих явлений, появившихся в быту сравнительно давно, как принадлежность к архаической традиции, так и «вторичное» (т. е. самостоятельное и позднее) возникновение оказываются в равной степени недоказуемыми. Исключением он считает только те случаи, когда можно исторически документировать или непо­средственно наблюдать возникновение «вторичных» явлений ⁴⁴. Представляется все же, что преемственные реституты могут быть нередко отличены от лишенных преемственности с помощью не­которых специальных приемов. Это получение указаний па осо­бую архаичность выраженной в данном реституте культурной традиции и тем самым на большую вероятность ее преемствен­ности. Такими указаниями могут служить мифологизованность, сакрализовапность или ритуализоваппость реститута, в частности ритуализованпый конфликт, ритуализовапное избегание и т. и.⁴⁵

Если не получить, то осмыслить подобные указания можно толь­ко с помощью сравнительно-исторического метода.

И все-таки самый трудный материал для исторических рекон­струкций по остаточным явлениям представляют дериваты. В са­мом деле, дериваты изменены ие только по содержанию, но и не­редко в той или иной степени по форме. Они переосмыслены, и чтобы восстановить их прежнее значение, нужна операция «об­ратного переосмысления». В этой операции, по-видимому, не мо­жет быть стандартных приемов, так как у каждого деривата свое индивидуальное лицо, на котором запечатлелись черты разных пропорций в модификации формы и содержания, в зависимости данной модификации от внутренних и внешних стимулов и мно­гого другого. Скажем, установлено, что у мевехавен Новой Бри­тании празднование совершеннолетия подростков из высшего слоя общества недавно стало сопровождаться инициациями, заимство­ванными из престижных соображений на соседней Новой Гвинее. Однако при этом весь инициационный комплекс, характеризую­щийся на Новой Гвинее выраженными чертами половозрастного обряда с «антиженской» направленностью, на Новой Британии механически превратился в исключительно социомаркирующий обряд — мальчики и девочки стали инициироваться совместно⁴⁶. Ясно, что если бы Меланезия не была хорошо исследована этно­графами в сравнительном отношении, то обнаруженный у меве­хавен видоизмененный и переосмысленный обряд был бы принят за дериват их собственного спонтанного развития и на его осно­ве был бы ошибочно восстановлен нормальный инициционный комплекс самих мевехавен. Поэтому, хотя использование дерива­тов как источника исторических реконструкций в принципе не исключено, такое использование не допустимо без, с одной сто­роны, тщательного исследования целостной культурной системы исследуемого народа, а с другой — сравнительно-исторического изучения всего данного региона ^46a.

Даже с привлечением сравнительно-исторического метода ре­конструкция картины прошлого по остаточным явлениям в боль­шинстве случаев — трудная задача. Но вправе ли мы требовать от приемов изучения остаточных явлений большего, чем от других источниковедческих приемов"' Как верно отмечалось в совет­ской источниковедческой литературе, Э1И явления — историче­ский источник, который обладает всеми достоинствами и недос­татками этого понятия и которым нельзя пользоваться как само­очевидным фактом⁴⁷.

В том то и состоит источниковедческая задача, чтобы иссле­довать и учитывать при синтезе информации остаточные явления, не произвольно взятые, а преимущественно сопоставимые в рам­ках сравнительно-исторического метода с живыми явлениями культуры.

3.