Археологические источники

Так как объектом изучения истории первобытного общества являются доклассовые общества, она неизбежно имеет дело с археологией, причем в той ее части, которая занимается перво­бытным периодом, т.

Вопрос о специфике археологических источников возник срав­нительно недавно. В довоенные годы в археологических находках было принято видеть объективное «зеркальное» отражение прош­лого, и эта традиция сохранялась в нашей и зарубежной науке до самого недавнего времени. До определенной степени она ко­ренилась в особенностях развития археологии, которая на разных пройденных ею исторических этапах, естественно, не имела воз­можности в равной мере уделять внимание всем стоявшим перед нею проблемам.

Схематично работу археолога возможно свести к трем глав­ным процедурам: добыча археологических материалов, их обра­ботка и классификация, их интерпретация ⁴⁹. Каждая из этих операций требует своей специфической методики. Первой зани­мается полевая археология, в задачу которой входят разведки и раскопки археологических памятников, причем с введением в круг археологических источников все новых и новых объектов ее методика становится все более изощренной⁵⁰. Вторая долгое время осуществлялась главным образом на основе интуиции с помощью общепринятого в археологии типологического метода и сравнительно недавно, с разработкой методов формализации, начала обретать истинно научный облик⁸¹. Наконец, специфика третьей, завершающей и самой сложной процедуры обратила на себя внимание исследователей только в самые последние годы.

Таким образом, все три процедуры присутствовали в архео­логическом исследовании с самого начала, но их глубокая раз­работка велась неодновременно, причем хуже всего к настоящему времени остается понимание уровня интерпретации археологи­ческих данных, его задач и возможностей. И это не случайно. Как нетрудно заметить, две первые процедуры остаются в основ­ном в рамках чистой археологии ⁵², тогда как историческая ин­терпретация требует более широкого подхода⁵³.

Для археологов прошлого проблема интерпретации представ­лялась весьма простой. Они использовали археологические дан­ные для описания материальной культуры и хозяйства изучаемо­

го общества, устанавливали тем самым примерный уровень его развития и, уже отвлекаясь от археологических фактов, реконст­руировали все аспекты жизни этого общества с привлечением эт­нографических аналогий⁵⁴. Этот метод, получивший в науке на­звание «иллюстративного», произвел на свет «интерпретацион­ные штампы», наводнившие археологическую литературу массой формальных иллюзорных объяснений ⁵⁵. В последних проявились рецидивы эволюционистского подхода, который трактовал отстав­шие в своем развитии общества как живые осколки первобытно­сти, представлявшие собой универсальные стадии исторического процесса. С этой точки зрения для реконструкции культуры и образа жизни населения, оставившего тот или иной археологи­ческий памятник, достаточно было дать иллюстративное описа­ние стадиально близкого общества, изученного этнографами.

Позже выяснилось, что эта процедура чревата существенными недостатками и не только из-за очевидных видоизменений, кото­рым подверглись современные отсталые общества под влиянием более развитых соседей, но и в первую очередь потому, что в рамках одной и той же культурно-исторической стадии могли бок о бок существовать общества, весьма различные по отдель­ным аспектам социальной организации и культуры. Кроме того, далеко не все явления прошлого в неизменном виде сохранились в современных обществах⁵⁶.

Установление факта вариативности в этнографических мате­риалах логически привело к предположению о неменьшем разно­образии, наблюдавшемся в древности. Следовательно, ни одна древняя община, ии одно первобытное общество не могли рас­сматриваться как тождественные конкретным отставшим в своем развитии современным общностям и не могли реконструировать­ся с помощью прямых аналогий. В пауке возобладало убеждение в том, что каждая культура и каждое общество уникальны и не­повторимы. Археологов охватило разочарование, сравнимое, по­жалуй, только с состоянием умов в физике в начале XX в., выз­ванным первым знакомством с миром микрочастиц. В 40—50-е годы ведущие западные теоретики-археологи (С. Пиггот, Г. Дэ­ниел, И. Раус и др.) перешли к индетерминизму, высказав со­мнение в самой возможности археологических реконструкций.

В советской науке еще в 20—30-е годы наблюдались попытки усовершенствовать процедуру реконструкций и выводить социо­логические заключения непосредственно из наличного археоло­гического материала. Этнографическая аналогия при этом также применялась, но несколько иным, более продуманным способом, заключавшемся в нахождении соответствий между конкретными

специфическими артефактами и формами социальной организа­ции. Этим методом II. П. Ефименко, опираясь на находки жен­ских статуэток, стремился обосновать положение о становлении родовой организации в верхнем палеолите, а П. II. Третьяков, анализируя особенности орнаментов на керамике, высказал со­ображение об их косвенной связи с локальностью брачного посе­ления. Несмотря на некоторое несовершенство этих первых по­пыток улучшить процедуру реконструкции⁵⁷, само направление поиска советских археологов было плодотворным. К сожалению, возникнув в 30-е годы, оно не получило у нас впоследствии раз­вития и было «открыто» практически заново американской шко­лой «новой археологии» в 60-е годы.

Тем не менее и до сих пор этот «новый» подход к интерпре­тации археологических материалов остается малоразработанным, и археологи сплошь и рядом чаще всего неосознанно пытаются разом решить две совершенно различные задачи. Выше уже от­мечалось, что любой артефакт, любой археологический памятник, любая археологическая культура строго индивидуальны, уни­кальны и неповторимы. Но каждое индивидуальное явление мож­но рассматривать либо как именно и только таковое (историче­ский подход в узком смысле), либо как частное выражение более общего явления (исторический подход в широком смысле) ⁵⁸. К сожалению, в археологических работах различия между этими двумя подходами часто игнорируются и не только по субъектив­ным, но и по объективным причинам, связанным со спецификой археологических источников. На самом деле на практике архео­логи используют оба отмеченных подхода. Например, когда они рассматривают специфику орудийного комплекса или особенно­сти хозяйства той или иной группы древнего населения, речь идет об индивидуальном подходе. Но когда они пытаются рекон­струировать социальные или духовные явления, методы, приме­няемые ими, таковы, что речь должна идти уже о социологиче­ском подходе. В последнем случае в их выводах, в немалой степени построенных с учетом широкого круга аналогий и срав­нительных материалов, отражается вероятностное решение, ина­че говоря, статистическая тенденция, независимо от того, на­сколько она проявила себя в каждом конкретном изучаемом при­мере. Собственно целью «новой археологии», провозглашенной Л. Бинфордом, и стало повышение степени этой вероятности.

Сложность работы с археологическими источниками происте­кает, в частности, из их собственной специфической сущности. В последние годы это было признано многими археологами, и на повестку дня встала проблема археологического источниковеде­ния⁵⁹. Необходимость последнего настоятельно диктуется тем, что от момента возникновения артефакта до того, как он попа­дает в руки интерпретатора и становится археологическим ис­точником, проходит значительный период, в течепие которого он

много раз модифицируется в связи с самыми разнообразными факторами.

Рассмотрим важнейшие из этих факторов. Важным достоин­ством археологического источника принято считать его пребыва­ние в закрытом комплексе. Предполагается, что после выхода из культурного обращепия он уже больше не «загрязняется» позд­нейшей информацией, и всегда можно установить верхнюю вре­менную границу для тех явлений, которые отражаются в архео­логическом источнике. Но это не должно создавать иллюзию, что археологический источник несет в себе информацию какого-то одного горизонтального временного среза. И он не свободен от разновременных наслоений! Ведь каждая находка свидетельству­ет не только о той деятельности, в связи с которой она попала в культурный слой, но и о всех предшествовавших видах деятель­ности⁶⁰. Каждый предмет создается, передается из рук в руки от изготовителя к потребителю, используется (и не всегда в ка­кой-либо только одной функции!), портится и чинится, гибнет при особых обстоятельствах. Археологам известны многочислен­ные факты переиспользования орудий труда. Как показали тра­сологические исследования, «человек в процессе труда превращал топор в тесло, нож — в пилу, молоток — в пест или пест — в мо­лоток, резец —в шило, кинжал — в наконечник копья и т. д.» ⁶¹.

Невозможность использовать вещь в ее первоначальном ка­честве далеко не всегда вела к ее полному изъятию из сферы культуры. Например, сломанные каменные ступы служили нату- фийцам Палестины в качестве намогильных памятников или же могли идти на постройку домов. Такому вторичному использова­нию подвергались не только произведения своей культуры, но и найденные орудия более ранних обитателей данной местности. Кстати, это явление довольно часто фиксируется этноархеолога­ми (применение черепков древней глиняной посуды индейцами- пуэбло, древних каменных орудий — австралийцами и т.

Другая существенная особенность археологических данных проистекает из специфики процесса превращения живой культу­ры в мертвую ⁶². Процент детей в обществе был во многих слу­чаях несомненно ниже, чем процент детских погребений в иных могильниках, что объяснялось высокой рождаемостью и высокой детской смертностью. Аналогичным образом преобладание костей молодняка в некоторых остеологических коллекциях периодов неолита и бронзы свидетельствует не о высоком содержании мо­лодых домашних животных в стаде, а об их предпочтительном убое в условиях мясного скотоводства. Напротив, редко встреча­ющиеся металлические изделия в культурах энеолита и раннего

бронзового века свидетельствуют не об их малом использовании, а о том, что их высоко ценили и берегли и в случае порчи от­правляли в переплавку. В принципе сходное явление отмечено у бушменов и эскимосов, которые постоянно носили с собой ножи, луки со стрелами и топоры, однако эти вещи лишь крайне редко встречались на их заброшенных стоянках ⁶³. Очевидно, ценные орудия многократного использования в целом гораздо реже по­падали в землю, чем вспомогательные, менее ценные. Следова­тельно, процентное соотношение тех и других в археологиче­ских материалах ни в коей мере не является «зеркальным отра­жением» реального их места в живой культуре.

Как свидетельствуют многочисленные этнографические мате риалы, люди тщательно сделили _zβa чистотой в поселках и в осо­бенности в домах, периодически^ подметая полы жилищ и риту­альные площадки. Поэтому скопления вещей, обнаруживаемые археологами, очень часто пространственно удалены от места не­посредственного использования этих вещей.

Наконец, еще одним фактором, влияющим на соотношение живой и мертвой культуры, является намеренное изъятие пред­метов из живой культуры, итогом чего служит особая группа археологических памятников (захоронения, клады и пр.). В фор­мировании таких памятников заметную роль играл субъективный фактор, связанный с системой ценностных ориентаций, которая отражала облик конкретной культуры весьма своеобразно. Эти памятники в отличие от всех других археологических остатков имели определенную культурную функцию, и уже одно это про­тивопоставляло их остальной культуре, ставило их в особое по­ложение. Вот почему они неадекватно отражали ряд культурных явлений, с которыми, казалось бы, были прямо связаны. Част­ным примером могут служить особенности погребальной керами­ки, по которым, как показывают исследования, было бы неверно судить обо всем керамическом комплексе данной культуры⁶⁴.

Учет характера ценностных ориентаций в неменьшей степени требуется и при анализе сюжетов первобытного искусства. Так, для многих скотоводов Северной и Восточной Африки крупный рогатый скот представлял большое престижное и ритуальное значение. Поэтому его изображения занимали центральное место в их наскальных рисунках, хотя на самом деле мелкий рогатый скот нередко играл в их хозяйственной жизни ничуть не мень­шую, а порой даже более значительную роль ⁶⁵.

При оценке археологических источников следует четко созна­вать, что они составляют лишь малую часть живой функциони­ровавшей когда-то культуры, причем в трансформированном, преобраясенном виде. По расчетам Д. Кларка, материальная культура, способная служить потенциальным археологическим источником, составляет не более 15% живой культуры⁶⁶. Одна­ко и эта цифра представляется идеальной. Обычно ппедполага-

ется, что после изъятия материальных ценностей из сферы жи­вой культуры они более не изменяются деятельностью людей. На самом деле действительность то и дело опровергает этот вы­вод: древние погребения подвергаются ограблению, курганы и насыпи распахиваются, городища используются под ремонтные мастерские и т. д. Но даже в том случае, если археологические памятники счастливо избегают этой участи, опасность их разру­шения уменьшается не намного, ибо в действие вступают раз­нообразные природные факторы — нагревание и охлаждение, раз­мывание, выветривание, коррозия и пр.⁶⁷

Нетрудно догадаться, что в зависимости о г внутренних свойств самих предметов, от их местонахождения и интенсивно­сти действия природных факторов сохранность разнообразных археологических материалов будет не идентичной. Взять хотя бы остеологические остатки: судя по современным исследованиям, при равных внешних условиях одинаковые кости крупных живот­ных сохраняются хуже, чем мелких, по-разному сохраняются и кости животных разного возраста и различные кости скелета од­ного и того же животного. Экспериментальные и этноархеологи- ческие данные показывают, что палеозоолог способен определить лишь 30—60% фауны, встречавшейся в реальной действительно­сти. Иначе говоря, ошибка в современных количественных фау­нистических подсчетах достигает 70—65% ⁶⁸.

Конечно, описанное явление не ограничивается фауной, а за­трагивает самые разные археологические источники. Недавние исследования в Кении показали, насколько быстро разрушаются покинутые стоянки, причем в зависимости от их местоположе­ния этот процесс протекал по-разному. Кратковременные стоян­ки охотников и рыболовов в условиях Кении сохранились значи­тельно лучше, чем базовые поселки скотоводов, и картина, представшая перед глазами исследователя, воспроизводила ре­альное соотношение между соседними обществами в сильно де­формированном виде. Более богатая в действительности культу­ра скотоводов, составлявших 85% всего населения, выглядела по археологическим источникам значительно беднее, чем культура охотников и рыболовов ⁶⁹.

Следовательно, то, что доходит до археологов, представляєі собой нечто иное, чем просто мертвую культуру, чем те 15%, о которых писал Д. Кларк. По справедливому замечанию Ю. Н. Захарука, следы и остатки результатов деятельности прошлых, уже не существующих обществ имеют специфическую природу и принципиально отличаются от результатов деятельно­сти реально функционирующих обществ в их органической связи с живой динамической культурой ⁷⁰.

Злоключения археологических источников не оканчиваются с прекращением действия выявленных выше факторов. Они с фа­тальной неизбежностью продолжаются на последующих этапах

добычи, обработки и интерпретации археологических данных. Не все материалы поступают к специалистам в ходе научных целе­направленных работ. Бывают случайные находки или находки, обнаруженные людьми, далекими от археологии. В этом случае не только теряется контекст находки, но нередко вещи из одно­го комплекса достаются разным лицам, что значительно их обес­ценивает и ведет к утрате большей части информации. Приме­ром служит хотя бы знаменитый «сырдарьинский клад», интер­претация которого до сих пор вызывает споры.

Единственным способом сохранить максимум информации в процессе обнаружения археологических данных являются плано­мерные археологические раскопки. Но и здесь многое зависит от уровня развития пауки и применяемой методики, от квалифика­ции и эрудиции раскопщика. Теперь уже всем ясно, что с совер­шенствованием технических средств и методов работы, углубле­нием научных концепций сфера археологических источников неудержимо расширяется. Если первоначально к ним относили только материальные объекты, искусственно преобразованные человеком, то теперь археологов интересует все, что так или иначе отражает человеческую деятельность или влияет на нее: от простейшего орудия до древней географической среды⁷¹. Так возникновение новых научных интересов вводит в научный оби­ход новые категории археологических источников, а они в свою очередь требуют новых методов исследования. Еще недавно, когда метод споропыльцевого анализа применялся весьма ограниченно, а метод флотации вовсе не был известен, терялась многочисленная информация о древней природной среде, характере ее использова­ния человеком и облике древнего земледелия.

К сожалению, археологи, до сих пор еще испытывая нехватку в материальных средствах, вынуждены порой заниматься частич­ными раскопками древних памятников. Между тем при оценке результатов таких работ всегда безответным остается вопрос о том, насколько адекватно полученные материалы отражают осо­бенности всего комплекса. Иногда для повышения степени этого соответствия археологи стараются получить, казалось бы, бес­страстную объективную выборку, раскапывая, например, курган­ный могильник или поселение (как это сделал Р. Брейдвуд в Джармо) в шахматном порядке. Такая методика действительно позволяла бы судить о всей генеральной совокупности по выборке, если бы археологический материал располагался по всей площа­ди равномерно. На самом деле особенности пространственного распространения археологических материалов часто бывают непредсказуемы. Даже раскопав 90% площади древнего поселе­ния, археолог рискует составить неверное представление о нем, если на остальных 10% располагался дом вождя или, скажем, ремесленный комплекс. Раскапывая курганы, археологи крайне редко пытаются изучать примыкающую к ним площадь. Л между

тем, когда впервые в истории раскопок скифских царских курга­нов специалисты занялись расчисткой рва, окружавшего курган Толстая Могила, им удалось выявить существенные черты погре­бального ритуала ⁷². Можно привести и другой пример. Встречая остатки зерен на первобытных памятниках, археологи часто по соотношению разных растений в образце делают вывод об их различной роли в питании человека и об особенностях земледель­ческих систем. Однако, как продемонстрировал английский палео­ботаник Р. Депнел, состав растительных остатков на одном и том же поселении может быть весьма различным в зависимости от места находки⁷³.

Таким образом, на стадии отбора материала также проявляет­ся привнесенный субъективный фактор, в немалой степени влия­ющий на то, как будет выглядеть «археологический факт» ⁷⁴. Конечно, сам по себе археологический объект представляет объек­тивную реальность. Но для задачи познания истории превобытно- го общества важен не столько он сам, сколько та информация о древнем обществе, которой он способен снабдить исследовате­ля⁷⁵. Археологи признают два важнейших источника такой информации: сама археологическая находка со всеми ее свой­ствами и тот контекст, в котором она обнаружена. Однако любая вещь обладает бесчисленным множеством разнообразных свойств, и было бы наивным ожидать, что археолог сможет зафиксиро­вать их все в полном объеме. Да это и не нужно. Ведь для нас важны лишь те свойства вещи, которые сообщают нечто важное о людях, об обществе. Следовательно, имеется возможность резко сузить рамки поиска информации.

Однако специфика археологической науки такова, что, как уже указывалось, круг археологических источников и методов их ана­лиза постоянно расширяется. Когда-то в археологии безраздель­но господствовал типологический метод и специалиста интересо­вали прежде всего форма и размеры предметов. С разработкой методов металлографии и петрографии стало ясно, что не мень­ший интерес для специалистов представляет состав предметов, проливающий свет на проблему их происхождения и технологию производства. Но ведь археолог оперирует только теми свойствами вещей, которые что-то говорят ему, исходя из уровня развития науки в настоящем. Это, конечно, не означает полной субъектив­ности археологической информации, однако ясно, что она содер­жит в себе лишь часть истины.

Многозначность и в широком смысле полифункциональность археологических источников делает весьма сложной проблему их классификации. Так, в целом их можно грубо делить на простей­шие, или движимые (орудия труда, украшения и т. д.), и слож­ные, или недвижимые (постройки, поселения, клады, могильники и остатки производства: поля, ирригационные сооружения, гончар­ные печи и т. д.) ⁷⁶. В основу классификации артефактов можно

положить их морфологические или технологические особенности. Подобного рода классификации имеют формальный характер, так как содержательное начало отступает в них на второй план. Наряду с ними с развитием трасологических исследований появи­лась возможность создания, казалось бы, более логичной смысло­вой, функциональной классификации. Однако, во-первых, устано­вить функцию артефакта иногда бывает очень не просто, а во- вторых, функциональная классификация, делая акцент на одни процессы производства и сферы жизни (в особенности на утили­тарно-хозяйственную функцию предмета), упускает из вида дру­гие (технологию изготовления, а также такие функции материаль­ной культуры, как информационную, символическую, этнодиф- ферепцирующую и т. д.). Кстати, именно формальная, а не функ­циональная классификация способна отразить специфический культурный облик данного комплекса и отчленить его от других. Впрочем, термины «формальная» и «функциональная» в отноше­нии классификации всегда условны. Они восходят к распростра­ненному среди археологов узкому пониманию функции в утили­тарно-хозяйственном смысле. На самом деле отдельные артефакты обладают не только множеством свойств, но и имеют множество функций. Среди последних, кроме утилитарно-хозяйственной, мож­но отметить социальную, коммуникативную, эстетическую и др. Поэтому, как уже давно подчеркивают археологи-теоретики, в зависимости от поставленных целей исследователи могут и обязаны пользоваться самыми разными классификациями”.

То же самое относится и к решению вопроса о том, что брать за единицу археологического анализа: тип (А. В. Арциховский), поселение (Чжан Гуанчжи) или археологическую культуру — культурный комплекс (В. И. Равдоникас). По-видимому, или то, или другое, или третье в зависимости от поставленных задач.

Требование поставить на службу науке различные классифи­кационные приемы, ведущее, на первый взгляд, к анархии и как будто бы дезориентирующее исследователя, на самом деле в прин­ципе выполнимо. Это диктуется возможностью выявить суще­ственные связи между разными системами классификации, кото­рые позволяют строить их в едином иерархическом порядке, что отражает объективный порядок, царящий в природе и обществе. Но такая процедура не проста и требует обращения к системному анализу, о котором речь пойдет ниже.

На этапе сугубо археологической обработки полученных ма­териалов, как следует из вышеизложенного, снова большую роль играет субъективный фактор. Он действует в полной мере при вы­боре признаков для первичного описания, выборе классификаци­онных моделей и отборе признаков для классификации⁷⁸. Как отмечает целая группа советских исследователей, «в каждом кон­кретном случае исследователь сам определяет задачи, нужный объем археологического материала, методы его анализа, по-своему

использует имеющийся в наличии или собственноручно формиру­ет нужный ему понятийный аппарат, определяет и соответственно реализует свои принципы и методы теоретического исследования. Вследствие этого предлагаемые решения различных вопросов и проблем, как правило, трудно согласуются между собой» ⁷⁹.

Субъективизм проявляется не только в подходе к описанию и анализу отдельных вещей, отдельных артефактов, но и в пони­мании второго важного компонента археологических исследова­ний — контекста. То, в каком виде контекст обретет силу архео­логического источника, в высокой степени зависит от исследова­теля. Ограничимся одним примером: археология знает немало случаев, когда развеянные стоянки первобытного человека прини­мались одними исследователями за однородные комплексы, тогда как другие видели в них несколько смешанных разновременных комплексов⁸⁹.

Таким образом, полнота и точность информации, полученной от археологического источника, всегда связана с осведомленно­стью и подготовленностью специалиста и применяемой им методи­кой. В этом смысле любая такая информация имеет налет субъективизма. Поэтому в археологии, как и в любой другой нау­ке, никогда нельзя достичь абсолютной истины, а можно лишь бесконечно к ней приближаться. Помимо указанной причины, по­следнее коренится и в некоторых объективных свойствах археоло­гических источников, часть из которых была рассмотрена выше, другая же часть требует дополнительного анализа.

Как уже отмечалось, археологический источник имеет прин­ципиальный недостаток — он утерял связь с живой культурой. Сам по себе он безмолвен, если только речь не идет о находках памятников древней письменности. Да и последние сообщают не о самом источнике, а о совершенно иных аспектах жизни обще­ства. Возможно ли в таком случае реконструировать древнюю культуру во всем ее многообразии? Вот принципиальный вопрос археологии, на который, по-видимому, нельзя, не кривя душой, ответить полностью утвердительно⁸¹. Особенно большие сложно­сти вызывает реконструкция тех аспектов жизнедеятельности, в функционировании которых немалую роль играет фактор созна­ния. А ведь именно такой является издавна дискутирующаяся проблема соотношения археологической культуры и этноса. Как теперь установлено, непременным признаком последнего служит этническое самосознание. Это, конечно, не означает, что этнос представляет собой субъективную категорию. Он всегда связан с реально существующей социальной единицей, носителем культу­ры. Казалось бы, это предоставляет возможность судить об этносе по его культуре, в частности по материальной. Между тем при углубленном анализе эту возможность остается признать до опре­деленной степени иллюзорной. В современной пауке принято различать культуру этноса, включающую, в частности, интерна­

циональные компоненты культуры, и этническую культуру, содер­жащую лишь национально-специфические моменты⁸². Только выявление элементов последней, следовательно, дает право иссле­дователю видеть за завесой мертвых археологических остатков живые этнические образования.

Но можем ли мы с полной уверенностью утверждать, что шумя­щие подвески всегда отличали именно финно-угорские группы населения (пример, приведенный В. И. Равдоникасом)? Как свидетельствуют этнографические данные, различные элементы культуры никогда не бывают привязаны к какому-либо одному строго ограниченному этническому образованию. Например, изучавшаяся 3. Наделем культурная общность нуле не отличалась большой четкостью: по одним показателям нупе входили в более широкие культурные блоки, по другим — делились па несколько культурных провинций. Ученому не удалось обнаружить никаких внешних символов этнического единства пупе, которые теоретиче­ски могли бы проявляться в одежде, в прическах, украшениях и разнообразных предметах материальной культуры⁸³. Если же этнос связывает себя с какими-либо особыми культурными ком­понентами, то это происходит часто настолько своеобразно, что иногда не представляется возможным выявить их без знания специфики его этнического самосознания. Так, луа Юго-Восточной Азии отличали себя от соседних юан по 30 различным особен­ностям культуры. Между тем 16 из последних уже давно ушли в прошлое, а 8 имелись и у соседних юан ⁸ⁱ.

Следовательно, не так уж и неправ был В. И. Равдоникас, когда на заре советской археологии предупреждал против безого­ворочного отождествления археологических культур с конкретны­ми этническими единицами, хотя он при этом и впадал в противо­положную крайность, призывая полностью отказаться от поисков в этом направлении⁸⁵. Широкие исследования, проведенные у североамериканских индейпев, показывают, что с определенной долей вероятности археологи могут вычленять отдельные группы родственных племен. Конечно, индекс, введенный для этого Д. Кларком (65% сходств в материальной культуре), допускает известные отклонения, так как в одном случае даже у нерод­ственных племен оказалось 87% сходств. Вместе с тем он более всего приближает нас к действительности, потому что при его понижении до 60% в группу приходится включать до 20% не­родственных комплексов, а при повышении до 70% из нее может выпасть более 50% родственных⁸⁸.

Пониманию пространственной специфики археологических ис­точников в течение долгого времени мешал так называемый нор­мативный подход, который некогда господствовал и в этнографии. Считалось, что норма полностью реализуется па практике, т. е., например, в условиях матрилокальности все члены общины живут матрилокально, а археологический тип и археологическая культу-

ра состоят соответственно из тождественных однопорядковых ком­понентов. На основании этой концепции возникла, в частности, такая система доказательств, согласно которой при матрилокаль- ности все женщины жили исключительно в своих общинах, навы­ки гончарства передавались только от матери к дочери и, следо­вательно, сосуды, произведенные в каждом из родовых подразде­лений, отличались друг от друга. Между тем, как показало специальное обследование индейцев-пуэбло, несмотря на их прямо противоположные утверждения, обучение на самом деле велось не только матерями и не только в своих общинах, в результа­те чего сходство керамических стилей отражало иногда межоб­щинные связи, а иногда — даже и межэтнические ⁸⁷.

Выступивших против нормативного подхода Д. Аберля и Л. Бинфорда⁸⁸в последние годы поддержали многие другие архео­логи. На гребне этой волны возникло новое понимание археоло­гических типов и комплексов как политических единств (Д. Кларк). Иначе говоря, теперь признается, что каждое из таких единств включает сумму вариативных признаков и свойств и, следовательно, входящие в него однопорядковые компоненты не тождественны друг другу⁸⁹. Археологический факт приобрел статистический характер.

Таковы особенности археологических источников в их прост­ранственном измерении, затрудняющие историческую трактовку региональных археологических общностей. Еще большим своеоб­разием они отличаются, если подойти к ним с точки зрения вре­менной перспективы. Археологическое время — время особое. Археолог очень часто не имеет возможности фиксировать опре­деленное время, а вынужден оперировать временными периодами неопределенной длительности. Он способен восстановить последо­вательность отдельных явлений, но не способен точно установить, как долго длилось то или иное явление. Встречая объекты инди­видуального пользования, археолог часто не может сказать, свидетельствуют ли они о деятельности одного человека, двух разных, но живших одновременно людей или же людей, принадле­жащих к различным разорванным во времени поколениям. В этом случае ему вполне хватает знаний для реконструкции эволюции технологии или материальной культуры, однако их совершенно недостаточно для суждения о демографической картине, о харак­тере социальных отношений и социальных общностей, о некото­рых особенностях хозяйства и т. д. Например, найдя груду ко­стей, оставшихся от праздничного пиршества папуасов, археолог скорее всего сделает вывод о регулярном питании их мясом и реконструирует соответствующую социохозяйственную систему. И ошибется, так как праздник с массовым поеданием свинины совершался у папуасов раз в несколько (от 4—5 до 15) лет, а в остальное время они ели мясо крайне редко и у них отме­чалось белковое голодание ⁹⁰. Другой пример связан с демографи-

ческими реконструкциями. Те же папуасы часто переходили с места на место, из общины в общину п не жили всю жизнь в одном доме. Более того, некоторые дома временами вообще стояли пустыми. Поэтому в каждый данный момент при постоянном количестве домов в поселке размеры общинной группы были раз­личными. Иногда археологи склонны связывать дома с отдельны­ми семьями. Но у папуасов мужчины жили в особых мужских домах, а женщины с детьми — в отдельных хижинах, и не всегда эти типы строений внешне отличались друг от друга. Какими критериями будет руководствоваться археолог, вычисляя размеры такой общины и реконструируя ее социальный облик? ⁹¹

А ведь здесь речь идет о минимальных временных промежут­ках. Те периоды, с которыми обычно имеет дело археолог, зна­чительно длиннее. Они охватывают целые поколения, на протя­жении которых культурный слой накапливался регулярно, а материальная культура по своему качеству и стилистическим особенностям не претерпевала существенных изменений. За это время могли произойти важные модификации в социальной и духовной жизни общества, которые останутся незафиксирован­ными археологом. Отсутствие жестких связей между изменения­ми в материальной культуре, с одной стороны, и другими сфера­ми жизнедеятельности, с другой, ставит перед археологом суще­ственную проблему⁹².

Обработка археологического материала — не самоцель для археолога, а лишь необходимый подготовительный этап для вы­полнения главной задачи — археологической реконструкции. Меж­ду тем мы еще очень плохо представляем особенности этой за­ключительной процедуры археологического исследования. Об этом красноречиво свидетельствует тот факт, что, глубоко рассмотрев принципы анализа археологических источников, группа советских авторов так и остановилась перед этапом исторической рекон­струкции, отметив безраздельное господство здесь интуиции⁹³.

Конечно, процедуру иптерпертации нельзя понимать как неч­то единое. В той или иной степени интерпретация происходит уже на стадии первичной обработки материала ⁹⁴. Идентифика­ция каменного орудия в качестве топора тоже относится к интер­претациям. Такого рода идентификации в последнее время на­дежно устанавливаются с помощью трасологического метода (С. А. Семенов). Однако в данном случае нас интересуют интер­претации высшего уровня, т. е. реконструкция различных аспектов культуры и общества. Нам представляется, что един­ственно верным путем к выполнению этой задачи является обра­щение к теории систем. Такой поворот уже наметился в работах некоторых археологов ⁹⁵, но многое еще остается неясным, начи­ная с критериев выделения субсистем и кончая местом, отводи­мым в них материальной культуре.

Очевидно, решение различных исследовательских задач до­

пускает построения систем разного ранга. Ограничимся рассмот­рением системы высшего уровня иерархии, которую предлагает разработанная некоторыми советскими специалистами теория культуры. В широком смысле культура понимается как «специ­фически характерный для людей способ деятельности и объекти­вированный в различных продуктах результат этой дея­тельности» ^9e. Отсюда вытекают два важных вывода, имеющих непосредственное отношение к решению задач археологической реконструкции. Во-первых, главным структурообразующим фак­тором в системе культуры следует признать саму человеческую деятельность, характер которой и определяет наличие внутри культуры разнообразных подсистем. Во-вторых, будучи результа­том различных видов деятельности, материальные объекты входят соответственно и в различные подсистемы. Следовательно, в куль­туре как системе надо строго различать два прорезающих друг друга структурных разграничения: по видам деятельности опа членится на множество подсистем, но каждая из последних включает как определенные формы деятельности и социальные отношения в процессе этой деятельности, так и материальное их воплощение, их продукты ⁹⁷.

Последнее разграничение с неизбежностью присутствует в каждой подсистеме. Что же касается самих подсистем, то они столь же многообразны, как и виды самой деятельности. К ним относятся культура производства, культура потребления, социо- нормативная культура, физическая культура, религиозная куль­тура, художественная культура и пр. Названные подсистемы са­ми по себе тоже иерархичны и включают более дробные подраз­деления. Например, культура производства распадается на культуру производства материальных и духовных ценностей, с од­ной стороны, и культуру воспроизводства самого человека, с другой. Но так как человек воспроизводится как существо со­циальное, то последняя включает не только физическое воспро­изводство и сопутствующие ему культурные атрибуты, но и со­циальное воспроизводство, т. е. социализацию личности, системы воспитания.

Иногда в конкретных исследованиях возможно применение упрощенных схем членения культуры, акцентирующих внимание на те или иные ее существенные аспекты. Одна из них была не­давно предложена К). И. Мкртумяном⁹⁸. Вместе с тем слишком общий подход к выделению культурных подсистем, который встречается у некоторых археологов ⁹⁹, не удовлетворяет целей и задач археологии и ведет к дополнительной потере многочис­ленной информации. Практика археологических интерпретаций настоятельно требует создания более дробных систем классифи­кации культурных явлений.

Вскрывая объективный порядок, господствующий в социо­культурных организмах, системный подход позволяет видеть в

материальных объектах не бессвязное скопление случайных ве­щей, а существенное выражение определенных культурных про­цессов и явлений. Это-то и позволяет археологическим остаткам служить важными источниками исторической реконструкции.. Однако применение системного подхода на практике встречает определенные трудности. Не говоря уже о том, что сам он еще находится в стадии разработки, его использование возможно лишь при наличии крупных полноценных хорошо обработанных комплексов археологических материалов, а это бывает далеко не всегда. Кроме того, определенная сложность связана с много­значностью вещественных памятников, которые могут одновремен­но выполнять несколько функций и входить в несколько подсис­тем. Впрочем, это создает не только дополнительные трудности, но и открывает широкие возможности для взаимопроверки выво­дов, полученных по различным материалам.

Иногда в археологической литературе встречается убеждение, что археологи способны восстановить культуру прошлых веков «во всем ее многообразии». Это мнение представляется чересчур оптимистичным, так как деятельность иногда материализуется в таких видах поведения и его результатах, которые не дают ма­териальных остатков. Судя по современным данным, даже хорошо известные мифологические сюжеты бывает далеко не просто отождествлять с синхронными им изобразительными мотивами, а порой эта задача остается вообще невыполнимой ¹⁰⁰. Что же говорить о детальной реконструкции духовной жизни древних людей по оставленным ими памятникам изобразительного искус­ства? По-видимому, реконструктивные возможности археологии ограничены вполне определенными рамками. Даже там, где реконструкции в принципе возможны, они по большей части имеют вероятностный характер.

И, наконец, последнее, что необходимо учитывать при исполь­зовании системного подхода. На определенном этапе исследова­тельской процедуры культура неизбежно выглядит статичной, а ее подсистемы равноправными. Но если мы хотим реконструи­ровать живую культуру — а она является таковой лишь в дина­мике — нам следует рассматривать ее подсистемы во взаимосвязи друг с другом, в порядке их соподчиненности, непременно разли­чая базисные и надстроечные явления ^l0l.

Обладая уникальными возможностями оперировать материала­ми, которые когда-то составляли живой фонд древних культур, археология остается одним из наиболее действенных способов проникновения в глубины истории. Вышеупомянутые недостатки и сложности, вытекающие из ее современного состояния, следует относить к «болезням роста». С разработкой археологического источниковедения и совершенствованием методов исследования археология способна значительно прояснить картину прошлых эпох и существенно раздвинуть рамки исторической науки.

4.