Демографические характеристики

Восстановление демографической ситуации для любой древ­ней эпохи есть операция, при отсутствии письменных источников целиком опирающаяся на палеоантропологические данные. Дан­ные эти имеют свою специфику и определенные ограничения по сравнению с обычно используемыми источниками демографиче­ской информации.

Детская смертность. Представление о высокой детской смерт­ности в первобытном обществе и в ранних цивилизациях под­тверждается многократными наблюдениями и не вызывает сомне­ний. Ее причины понятны: биологическая ранимость и малая им­мунологическая защищенность детского организма, особо опасные при отсутствии гигиены и по большей части слабых средствах народной медицины. В условиях первобытного общества такая высокая смертность служила естественным механизмом регули­рования численности первобытных коллективов, может быть, даже более мощным, чем распространенные способы ограничения рож­даемости ⁵³. Но представление о высокой детской смертности Можно детализировать, воспользовавшись для этого палеоантро­пологическими материалами из могильников, как уже говорилось^ которые были полностью раскопаны и при раскопках которых костные остатки людей были внимательно собраны и затем тща­тельно исследованы. Выполнение этого условия лишает какого- либо значения соображение о том, что материал из женских и Детских погребений доходит до нас выборочно, и это обстоятель- ^Ство якобы деформирует реконструкцию половозрастного соста- ^Ва Древнего населения ⁵⁴.

археологическими раскопками, насчитываются единицами, что ограничивает объем находящейся в нашем распоряжении инфор- мации, но никак не снижает ее объективности.

Из многочисленных опубликованных данных удается выбрать десять могильников с территории Евразии, для которых соотно­шение между детскими и взрослыми погребениями устанавлива­ется на основании полной выборки из могильника. В отдельных перечисленных ниже случаях нет уверенности, что раскопки до­ведены до конца, но большие площади раскопок и тщательность сбора палеоантропологических материалов все равно позволяют ожидать представительности выборок. Это четыре могильника на территории Западной Европы: Лерна элладской культуры в Гре­ции⁵⁵, Мокрин культуры курганных погребений в Югославии⁵⁶, Тане той же культуры в Венгрии⁵⁷, Гроссбренбах на территории ГДР⁵⁸; три могильника на территории Европейской части СССР: Выхватинцы трипольской культуры в Молдавии ⁵⁹, Хря­щевка и Ягодное срубной культуры в Саратовской области⁶⁰, Баланово фатьяновской культуры в Чувашии ⁶¹и три могильни­ка на территории Азиатской части СССР: Тасты-Бутак андронов- ской культуры в Казахстане ⁶², Сапаллитепа культуры крашеной керамики в Узбекистане ⁶³и Карасук III афанасьевской культу­ры в Хакасской автономной области ⁶⁴. Датировка всех могиль­ников в широком диапазоне времени: от последних веков III тыс. до н. э. до середины II тыс. до н. э.*- и только некоторые памят­ники (Хрящевка и Ягодное, Тасты-Бутак) могут относиться к бо­лее позднему времени и захватывают вторую половину II тыс.

Приуроченность находящихся в нашем распоряжении данных практически к одному тысячелетию лишает возможности просле­дить за динамикой увеличения или уменьшения детской смерт­ности, которая могла бы послужить конкретной демографической характеристикой той или иной популяции и происходящих в ней демографических процессов, но в целом можно предполагать от­носительную стабильность демографических показателей на про­тяжении рассматриваемой эпохи.

Отчетливо виден огромный разброс цифр, который позволяет предполагать, что, несмотря на отбор соответствующей информа- ии, мы все же сталкиваемся со случаями недобора детских ске­летов, что объясняется их разрушением в земле. Все же и в тех случаях, когда заведомо весь палеоантропологический материал был собран при археологических раскопках и попал в руки ант­ропологов (Баланово, Сапаллитепа, Карасук III), различия вели­ки и свидетельствуют, по-видимому, о конкретной обусловленно­сти детской смертности условиями места и бытовыми обстоятель­ствами жизни данной популяции. Эти причины, надо полагать, носили сугубо локальную обусловленность и не могут считаться характерными для более или менее обширных районов: значи­тельный контраст в проценте детской смертности обнаруживают могильники и Европейской части СССР, и Средней Азии и Сиби­ри. Не связан этот контраст и с направлением хозяйственной дея­тельности: носители афанасьевской, андроновской и срубной культур были преимущественно скотоводами, трипольской куль­туры и крашеной керамики в Средней Азии — преимущественно земледельцами. По-видимому, основную роль играла конкретная медико-географическая обстановка, изучение которой в современ­ных популяциях осуществляется специальной наукой — медицин­ской географией ⁶⁵, но которая, разумеется, не может быть сколь­ко-нибудь полно восстановлена для древних популяций.

Подводя итог рассмотрению этих данных, следует сказать о большой искусственности усреднения при такой разнице в абсо­лютной величине конкретных значений.

Средний возраст смерти взрослых. Этот параметр — один из немногих, фигурирующих почти во всех палеоантропологических работах, в которых сообщаются сведения о возрасте изученных скелетов. К сожалению, эти сведения сообщаются не всегда, но и Уже опубликованные данные очень многочисленны и могли бы со­ставить предмет монографической сводки. Естественно, они не МО- ^гУт быть здесь приведены, но сводка их по отдельным обшир­ным территориям, например по территории СССР^6б, демонстри­рует их относительную однородность, ЧТО позволяет И В ЭТОМ под­разделе ограничиться приведением данных по могильникам, по

которым только что рассматривалась информация о проценте дет­ской смертности.

Особого внимания заслуживает вопрос о возможности экстра­поляции данных по этим могильникам на население огромных пространств с господством присваивающего хозяйства и в рас­сматриваемую нами эпоху — это население таежных просторов Северной Азии, Австралии, Африки и обеих Америк. Теоретиче­ски говоря, охотники, собиратели и рыболовы могли иметь не тот средний возраст смерти, какой имели земледельцы (выше или ниже — особая проблема), и, следовательно, земледельческо-ско­товодческие районы могли противопоставляться в этом отноше­нии всей остальной ойкумене. Оставаясь в рамках попытки не выходить за пределы фактов и по возможности сузить базу чисто теоретических спекуляций, можно привлечь, как думает автор этих строк, с достаточным основанием имеющиеся весьма скром­ные данные по палеодемографии мезолитических и неолитических могильников, достаточно полно раскопанных и представляющих разные районы ойкумены.

Прежде нсего, по-видимому, нужно отметить уже ранее обра-

τHB∏^{ιee на се}^^{я внимание} уменьшение возраста смерти у жен­щин по сравнению с мужчинами.

Вариации возраста смерти по группам людей, оставившим от­дельные могильники, обнаруживают себя достаточно отчетливо, но, похоже, не носят направленного характера. Совершенно оче­видно, что популяция из Выхватинского могильника, судя по имеющимся данным, содержала больше долгожителей, чем осталь­ные, но, возможно, сами данные в силу малочисленности несут печать случайности выборки? Противоположный полюс как будто занимали люди, оставившие могильник Тафоральт,— они умирали «сравнительно рано. Но эти два контрастных случая не меняют общей довольно монотонной картины: если различия в возрасте «смерти и существовали реально между отдельными популяциями, то они носили именно межпопуляционный, а не более общий ло­кальный или социально-культурный характер, не отражали раз­ные направления хозяйственной деятельности и уровень ее разви­тия. Весьма вероятно, что в интересующую нас эпоху, как и в более раннее время, стабильная низкая продолжительность жизни продолжала сохраняться и при переходе к земледелию, что уже позволило автору ранее высказываться в том смысле, что так на­зываемая неолитическая революция могла выражаться в подъеме технической оснащенности человечества и увеличении произво­дительности труда, но не повела к резкому изменению демогра­фических показателей. Таким образом, вопрос, поставленный выше,— о существовании направленных различий в продолжи­тельности жизни в общинах охотников и собирателей, с одной стороны, земледельцев,— с другой,— получает негативный ответ. Отдельные общины находились в более благоприятных или менее благоприятных локальных условиях, но за этими локальными ва­риациями географических или социально-бытовых условий не Бскрывается никаких более общих тенденций.

Средняя продолжительность жизни. Полный охват всех захо­роненных, отражающийся на знании возраста их смерти, дает среднюю цифру смертности полностью, без каких-либо дополни­

тельных привходящих моментов, соответствующую действитель­ности. Но демографы давно обратили внимание на то, что как бы эта цифра ни казалась объективной на первый взгляд, она под­вержена сильному влиянию случайных факторов. Речь идет о многочисленных, в совокупности, может быть, и закономерных, но применительно к личной судьбе случайных факторах, влияю­щих на ту или иную продолжительность жизни: болезнях, не­счастных случаях, бытовых и рабочих травмах, военных столкно­вениях, голоде и т. д. Все это отражается в продолжительности жизни каждого отдельного человека, повторяю, случайно, но в со­вокупности приводит к однозначному результату — неизбежному сдвигу средней в сторону уменьшения. Поэтому в демографии и были предложены разнообразные способы вычисления подлинно возможной (читай — непременно всегда увеличенной по сравне­нию со средним возрастом смерти) в потенциальной перспективе продолжительности жизни.

Способы эти разнообразны по своим исходным посылкам: здесь и опора на возрастной интервал в старости с наибольшим числом смертных случаев, и выделение условного возраста с корректировкой его в соответствии с таблицами доживаемое™ в данной популяции, и, наконец, попытка определения возраста нормальных смертей с игнорированием случаев насильственной или случайной смерти ⁷⁴. В соответствии с заложенной в эти спо­собы предпосылкой об искусственном сокращении подлинной про­должительности жизни разными случайными привходящими об­стоятельствами все получаемые с их помощью цифры, естествен­но, в разной степени, но довольно значительно превышают эмпи­рически получаемые цифры среднего возраста смерти.

Однако применение к палеоантропологическим материалам любых способов определения потенциальной продолжительности жизни на основе возраста смерти встречается с рядом как тех­нических, так и теоретических трудностей. При очень общей воз­растной разбивке палеоантропологических коллекций в нашем распоряжении нет многих нужных параметров: возраста наиболее частых смертей, доживаемости и т. д. В принципе их отсутствие можно было бы преодолеть с помощью какого-нибудь формаль­ного приема, но сложнее другая трудность более общего порядка: и эпидемический фон, и смерть от случайных причин играют зна­чительно большую роль в уменьшении продолжительности жизни в древние эпохи по сравнению с современностью. При ЭТОМ МОЖ­НО предполагать, что роль этих факторов не увеличивается одно­тонно по мере все большего и большего отхода от современности в глубь истории, а определяется конкретными географическими ∏ историческими причинами; иными словами, в определенных ситу­ациях могли действовать какие-то условия, способствовавшие рез­кому увеличению продолжительности жизни (особо благоприят­ный медико-географический фон или охота на безопасную для

человека дичь, например) или наоборот. Все это остается нам не­известным, а, следовательно, неизвестны и поправки, которые сле­дует вводить в формулы определения средней продолжительности ясизни в исторической антропологии или палеодемографии.

К какому выводу приводит все это длинное отступление? К тому, что продолжительность жизни не реконструируется удов­летворительным образом применительно к палеоантропологиче­ской информации, не реконструируется она и применительно к рассматриваемому нами историческому периоду. Ясно, что сред­няя продолжительность жизни была выше, чем средний возраст смерти, который можно определить в соответствии с приведенны­ми данными в среднем в 35 лет. Возможно, если бы м;ы могли использовать для ее определения современный подход, мы полу­чили бы цифру в 45 или 50 лет, вряд ли выше. По-видимому, цифру примерно в 50 лет и можно считать наиболее вероятной, но ее условность, исходя из всего сказанного выше, очевидна.

Продолжительность поколения. Условная продолжительность поколения для древнего человечества чаще всего принимается за 20 или 25 лет; я и сам при расчетах числа поколений, падаю­щих на тот или иной период времени, неоднократно использовал эту цифру. Если принять 15 лет за стандартную поправку сред­него возраста смерти, чтобы получить среднюю продолжитель­ность жизни (естественно, при этом приходится пренебрегать многими приведенными соображениями), то для популяций из выше перечисленных могильников можно получить следующую среднюю продолжительность жизни (округляя ее до года).

Огромнейший материал о времени начала половой зрелости у Женщин в современном человечестве обнаруживает территори-

альные и популяционные колебания в 2—3 года, иногда даже* больше, но начало менархе отстоит, как правило, от начала детб- рождения на 3—4 года. Надо думать, что более или менее сход­ная ситуация существовала и в первобытном обществе. Это по­зволяет определить время рождения первого ребенка примерно в 18 лет. Время окончания менархе падает в среднем на 45 лет,, но время рождения первого ребенка редко падает на период ин­дивидуальной жизни после 40 лет. Эту цифру можно условно принять за окончание репродуктивного периода. Разумеется, для мужчин эти крайние границы могут быть в отдельных случаях несколько отличными, но отличиями этими можно пренебречь^ так как не очень ясно, как их фиксировать. Таким образом, мы приходим к 22 годам как к цифре, отражающей длительность репродуктивного периода и, следовательно, скорость смены поко­лений.

Хотя только что и приведены были цифры потенциальной продолжительности жизни для мезолитического, неолитического населения и популяций эпохи бронзы, цифры эти имеют реаль­ное значение больше для сравнения с современностью, чем сами по себе. Они безусловно обозначают какую-то потенцию измене­ния возрастных параметров в той или иной группе, но потенция эта редко реализовывалась, и в этом смысле средняя продолжи­тельность жизни как демографический показатель гораздо даль­ше отстояла от реального среднего возраста людей в древних по­пуляциях по сравнению с современными народами. Реальная же доживаемость, отраженная в среднем возрасте смерти, оказывает­ся в подавляющем большинстве случаев ниже условного рубежа в 40 лет, что еще сокращает реальную длительность поколения. С округлением до года она равна следующим цифрам.

Из приведенного списка определенно явствует, что принятый нами и аргументированный выше 22-летний цикл реализовался по отношению к обоим полам лишь в двух случаях из 16 и по от­ношению к одному из полов — еще в трех случаях. Если ВЫЧИС­ЛИТЬ средние по полам для каждого могильника, а у нас нет дру­гого формального приема для получения количественной характе­ристики продолжительности поколения (подразумевая под ним продолжительность репродуктивного цикла), то средние цифры _в порядке могильников распределятся следующим образом (В годах): 17; 20; 18; 20; 21,5; 12; 13,5; 17,5; 17,5; 19,5; 22; 20; 10,5; 13; 22; 21,5. В половине случаев, как мы видим, длитель­ность поколения была меньше 20 лет, а в отдельных случаях (Хрящевка и Ягодное, Баланово, Тафоральт, Вольненский могиль­ник) значительная часть родительского поколения вымирала, не успев вырастить своих детей до взрослого состояния. Все эти че­тыре случая относятся, правда, к обществам охотников, рыболо­вов и преимущественно скотоводов. Таким образом, и эти спосо­бы расчетов приводят к тому же выводу: продолжительность жиз­ни была незначительной, а смена поколений осуществлялась быстрыми темпами. Основной демографической ячейкой для рас­сматриваемого периода разложения позднеродовой общины и пе­рехода к классовому обществу была, следовательно, популяция, состоявшая преимущественно из трудоспособных членов коллекти­ва, с малым процентом стариков и высокой детской смертностью.

Общая численность человечества. Методическая процедура определения численности человечества для периодов дописьмен- ной истории, как уже упоминалось, настолько условна, что мно­гие серьезные авторы вообще отказываются приводить какие-либо цифры и рассматривают рост численности человечества, начиная, например, с Римской империи рубежа н. э. Так поступили У. и Э. Войтинские в фундаментальной книге, ссылка на которую при­ведена в прим. 1. Также поступает и К. Виттхауер, так посту­пает и Б. Ц. Урланис⁷⁵. Однозначно предполагается, что все по­пытки определить численность человечества в более ранние эпохи его истории носят ненаучный характер, и в этом видно следова­ние за вполне справедливыми критическими соображениями Д. Юма (середина XVIII в.) и К. Белоха (последняя четверть XIX в.) о крайней ненадежности почти всех древних письменных источников, касающихся исчисления населения даже в античной Европе.

С точки зрения автора, некоторый плацдарм для объективного определения численности человечества в разные эпохи дает ин­формация о численности населения Сибири к приходу русских. Аналогичные данные были бы важны по численности коренного населения обеих Америк и Австралии к моменту начала европей­ской колонизации, но они значительно менее надежны, чем сведе­ния о численности коренных народов Сибири, полученные

Б. О. Долгих на основе исчерпывающей сводки архивных доку­ментов о сборе ясака в разных районах Сибири⁷⁶. По расчетам Б. О. Долгих, Сибирь в конце XVII — начале XVIII в. населяли 236 275 человек, округленно 240 тыс. человек. Советский Союз с площадью примерно в 22,4 млн. кв. км составляет 15% общемировой суши (включая Антарктиду), площадь Сибири — 12,7 млн. кв. км, т. е. 8,7% площади мировой суши (включая все районы Советского Дальнего Востока). Можно достаточно уве­ренно предполагать, что в эпоху до появления производящего хозяйства плотность населения и распределение его по зональ­ным ландшафтам более или менее соответствовали тому, что мы застаем в Сибири до присоединения к России. На это можно было бы возразить, что в тропиках, скажем, она была иной. Но тропическая зона создает свое, присущее только ей экстремаль­ное давление на человеческие коллективы. Влияние европейской культуры, исключительное ландшафтное разнообразие террито­рии Сибири и достаточная хозяйственно-культурная дивергенция населяющих ее коренных народов говорят в пользу предположе­ния о возможности экстраполяции соответствующих данных на всю ойкумену.

Открытия последних лет, в частности верхнепалеолитических стоянок за Полярным кругом, значительно изменили наши пред­ставления о границах первобытной ойкумены в разные эпохи, поэтому условно примем с большей или меньшей степенью веро­ятности, что в верхнепалеолитическое время вся суша, кроме, естественно, Антарктиды, входила в ойкумену. Конфигурация береговой линии была кое-где другой, могли существовать сухо­путные мосты через проливы, но это не меняет принципиально наших расчетов. Площадь Антарктиды составляет 9,3% площади суши. Следовательно, общая численность человечества в эпоху достаточно развитого присваивающего хозяйства, т. е. в верхнем палеолите и мезолите, могла составлять приблизительно 2,5 млн. человек. Учитывая, что многие внутренние районы ойкумены оставались слабоосвоенными человеком, в частности крайне не­благоприятны для обитания были все высокогорные области, от­куда, кстати сказать, несмотря на направленные поиски, мы име­ем пока мало верхнепалеолитических и мезолитических памят­ников, есть все основания считать эту цифру еще завышенной.

В каком отношении эта цифра находится к предшествующим, фигурировавшим в литературе? Наиболее известны цифры амери­канского демографа Э. Диви, согласно которому численность верхнепалеолитического человечества составляла 3340 тыс. чело­век, к началу мезолита, т. е. к началу VIII тыс. до н. э., она возросла до 5320 тыс. человек⁷⁷. В литературе немало разных гипотез искусственного регулирования численности первобытных коллективов с помощью детоубийства и других превентивных ме­ханизмов, вызывающих много возражений и с фактической, и с

теоретической стороны, но и в наиболее объективном очерке темпов воспроизводства в первобытном обществе, принадлежа­щем перу в. И. Козлова, эти цифры цитируются сочувственно ⁷⁸. К сожалению, Э. Диви не приводит исходных посылок расчета приводимых им конечных цифр, кроме самых общих соображе­ний, и поэтому, как ни шатки принятые нами основания для «соответствующих вычислений, они кажутся предпочтительнее, как и сами результаты вычислений. Цифра в 2,5 млн. человек представляется с нашей точки зрения максимально допустимой для численности человечества при переходе его от присваиваю­щего к производящему хозяйству.

На это можно было бы возразить, что в приведенных расчетах пет необходимого элемента динамики и что для эпох верхнего палеолита и мезолита допускается одинаковая или во всяком слу­чае близкая численность человечества, тогда как на самом деле она должна была бы быть различной в силу естественного приро­ста численности человечества в более поздние эпохи по сравнению с более ранними. Однако, постулируя непременный рост числен­ности человечества, мы, не имея на то достаточных оснований, ретроспективно экстраполируем наши знания демографических процессов в классовом обществе на эпохи дописьменной истории человечества. Более чем вероятно, что, скажем, численность ниж­непалеолитического человечества была много меньше, чем верхне­палеолитического, и не только за счет меньшей площади нижне­палеолитической ойкумены в сравнении с верхнепалеолитической, но и за счет большей плотности населения, проистекавшей из более развитых способов эксплуатации охотничьих территорий. Однако на каком-то уровне развития присваивающего хозяйства достигался предел использования природных ресурсов, после чего численность замирала при прочих равных условиях на определен­ном уже достигнутом уровне. Археологи всего мира вот уже мно­го лет жалуются на трудность обнаружения, редкость и бедность мезолитических памятников, о каких бы территориях ни шла речь. Одна из вероятных гипотез видит объяснение этого в изме­нении образа жизни и кратковременности мезолитических стоя­нок. Но не может ли сама их редкость свидетельствовать не о прогрессивном увеличении численности человечества в эпоху ме­золита по сравнению с верхнепалеолитическим временем, а о регрессе численности в силу каких-то экологических или иных причин? Такое предположение также не кажется невероятным в свете наших сегодняшних знаний о конкретных событиях исто­рии каменного века.

Так или иначе, цифру в 2,5 млн. человек, сознавая всю ее Условность, как уже говорилось, мы принимаем в качестве исход­ной при начале перехода к земледелию и скотоводству. Опубли­кованная А. Кабакер сводка радиокарбоновых дат для поселений ^cэлементами развивающегося производящего хозяйства позволя­

ет составить довольно ясное представление о хронологии перехода от присваивающей экономики к производящей на территории всех стран Передней Азии и Средиземноморского бассейна в целом ⁷⁹. Ее можно было бы дополнить кое-какими более новыми датами, но они не меняют существа дела. Однако в связи с недостаточ­ным числом обнаруженных до сего времени памятников наши знания о географии распространения производящего хозяйства по тысячелетиям имеют очень много пробелов: в частности, очень трудно еще представить себе, какой процент области с производящим хозяйством составляли по отношению к ойкумене в разные тысячелетия до н. э., в том числе и на протяжении рао- сматриваемого периода. Будучи лишены достаточно конкретных данных об этом, мы вынуждены опять прибегать к условным допущениям, стараясь, конечно, держаться более или менее прав­доподобных оценок. В качестве такой высокой, но реалистической оценки можно принять, что переход к производящему хозяйству осуществился примерно в пределах 1% суши, и площадь эта оставалась того же порядка в Передней Азии до V тыс. до н. э., хотя, конечно, известное увеличение числа скотоводческих и зем­ледельческих общин имело место за четыре первых тысячелетия развития производящего хозяйства. Мы вынуждены оставить это увеличение без внимания из-за отсутствия конкретных данных и для удобства счета.

1% земной поверхности — это огромный район в 1470 тыс. кв. км, в географических границах которого проживало, по приня­тому сибирскому масштабу, 27 600 человек, скажем, 28 тыс. чело­век. С. И. Брук приводит для эпохи позднего средневековья циф­ру естественного прироста в 2‰, для XVIII—XIX вв.— 4%o⁸⁰. Переход к земледельческому и скотоводческому хозяйству от собирательства, охоты и рыболовства, естественно, значительно расширил возможности первобытного человека в добыче продук­тов питания, но не освободил его ни от эндемических заболеваний и эпидемий, ни от антисанитарных условий жизни. Медицинская помощь известна уже с палеолита. В эпоху мезолита, как пока­зывают палеопатологические наблюдения, делали трепанацию че­репа. Возможно, земледельцы еще продвинулись в накоплении медицинских знаний, но продолжительность жизни продолжала, мы помним, оставаться небольшой, а детская смертность колос­сальной. В лучшем случае 1‰ можно рассматривать в качестве трезвой оценки естественного прироста для общества ранних зем­ледельцев и скотоводов. Удвоение численности при таком естест­венном приросте и при отсутствии действия губительных панде­мий происходит за 700—750 лет, т. е. с IX до V тыс. до н. э. имело место пять раз, а численность группы в 28 тыс. человек, вступившей на путь развития в рамках производящего хозяйст­ва, должна была достигнуть максимум около 1,5 млн. человек. Вместе с 2,5 млн. человек охотников, собирателей и рыболовов

это дает для конца VI тыс. до н. э., т. е. для начала рассмат­риваемого нами исторического периода, цифру в 4 млн. человек общей численности человечества.

Эта оценка оказывается еще более скромной, чем предыду­щая для эпохи верхнего палеолита и начала мезолита, по сравне­нию со всеми другими оценками, фигурирующими в литературе. Упомянутый выше Э. Диви дает, например, в качестве общей численности населения на рубеже V—IV тыс. огромную цифру в 86,5 млн. человек. Оценки советских демографов менее оптими­стичны, но и по их мнению к началу V тыс. до н. э. на земле проживало 30 млн. человек ⁸¹, т. е. в восемь раз больше, чем в соответствии с нашими расчетами. Однако преимущество этих расчетов при всей их уязвимости состоит в определенности и чет­кой методической оговоренности промежуточных процедур, почему я не вижу возможности отказываться от конечных результатов. Цифра в 4 млн. человек на начало рассматриваемого нами исто­рического периода разложения позднеродовой общины кажется достаточно вероятной.

Как выросла численность человечества к концу этого периода,, т. е. к середине II тыс. до н. э.? Совершенно очевидно, что пер­воначальные площади распространения производящего хозяйства на протяжении трех с половиной тысяч лет, начиная с начала V тыс. до н. э. и кончая серединой II тыс. до н. э., постепенно росли за счет тех ландшафтных участков, которые позволяли пе­реход к земледелию и скотоводству. Однако на основании того, что мы знаем теперь из археологических материалов, можно до­статочно определенно утверждать, что земледельческо-скотовод­ческие общины на ранних этапах развития производящего хозяй­ства были более или менее обширными островами, окруженными популяциями охотников, собирателей и рыболовов, т. е., что ой­кумена была дискретна в хозяйственно-культурном отношении. К середине II тыс. до н. э. площадь, освоенная под производящее хозяйство, учитывая не только переднеазиатский, но и другие очаги его возникновения (менее, правда, мощные, чем передне­азиатский), составляла уже, конечно, несколько процентов всей площади суши, но определение конкретной цифры требует специ­ального археологического исследования, да и не диктуется зада­чами рассмотрения нашей темы. Если считать сохранение естест­венного прироста прежним (1‰ в год), то 1,5 млн. земледельцев Могли возрасти к середине II тыс. до н. э. до 40 млн. человек. Трудно взвешивать демографические масштабы восточноазиат­ского, юго-восточноазиатского и центральноамериканского очагов перехода к производящему хозяйству, но не кажется невероят­ным, что они могут увеличить приведенную цифру в полтора или Два раза. Итак, начав с 4 млн. численности к началу эпохи раз­ложения позднеродовой общины и перехода к классовому общест­ву >человечество к концу этой эпохи могло достигнуть числен­

ности почти в 100 млн. человек. Таков итог демографического развития человечества за три с половиной четыре тысячи лет начиная с рубежа VI—V тыс. до н. э. и кончая серединой II тыс. до н. э.