Выводы
Во-первых, в рассматриваемый период японский государь был более сакрализован, нежели обожествлен. С одной стороны, правитель являлся потомком богини Солнца Аматэрасу, обладал «божественной сущностью» (камунагара) и мог получать
божественные откровения, но, с другой, не считался «полноценным» божеством, выступая в качестве человека, в теле которого божество присутствовало лишь временно (с момента интронизации до отречения или смерти).
Для конкретного представителя правящего рода сакрализация наступала лишь в случае восшествия на престол, а не с момента рождения, разумеется, при соблюдении всех необходимых ритуалов, важнейшим из которых был Дайдзёсай. Что же касается мифа о «божественности» японских императоров и их «обожествления», то этот миф окончательно оформился только в XIV в. и представлял собой закрепление в мифологии воли правящей элиты, созданный в соответствии с насущными требованиями действительности (в первую очередь, для обоснования легитимности «южного» двора в период раскола императорского дома).Во-вторых, представляется, что формирование и дальнейшее развитие идеи сакрализации государя в древней и раннесредневековой Японии, в первую очередь, связано не с буддизмом, а с синтоизмом. Это, на наш взгляд, объясняется следующими обстоятельствами: 1) сакральный характер государственной власти обеспечил
выживаемость синтоизма и его идеологическую самостоятельность в противоборстве с буддизмом; 2) синтоистский миф (и восходящая к нему система сакральных генеалогий), обладавший совершенно особым статусом, почти не получившим отражения в законодательных памятниках, может рассматриваться в качестве некоего «программного» документа государственного устройства.
В-третьих, существовали представления о принципиальной грани между государем и всеми остальными людьми. Правитель некоторым образом дистанцировался от других людей (не были исключением и члены правящего рода).
На официальном уровне «дистанция» между государем и «подданными» закреплялась системой социальной иерархии. Самую высокую степень в этой системе занимал «правитель» (считалось, что «мир движется [только] благодаря учреждению поста правителя»902). Для усиления различий между «государем» и «подданными» была детально разработана разнообразная символика власти (титулатура правителя, иерархия рангов и должностей чиновников, форма одежды, знаки отличия и т. д.).В-четвертых, центральное место, которое японский правитель занимал в картине мироздания (считалось, что все государство персонифицируется в личности государя, а
потому многие термины обозначали одновременно и «государство» и правителя), подчеркивалось посредством разделения всего пространства на «сакральное» и «мирское”. Постепенно место государя, его семьи, чиновников и остального «народа» в общей схеме пространственной ориентации подвергается сильнейшей детализации. Подобное явление происходит на фоне сокращения функции движения государя, которые постепенно утеряли функцию перемещения в пространстве, а оптимальным вариантом взаимодействия правителя с пространством становится его постоянное пребывание в «сакральном центре» - Дайдайри.
В-пятых, важнейшие функции японского государя состояли в обеспечении плодородия (обязанности правителя по поддержанию линии наследования внутри правящего рода могут также рассматриваться как одно из проявлений этой функции) и в осуществлении ритуальной коммуникации с божествами. И хотя японские правители обладали и другими (в том числе управленческими) функциями, со временем на фоне увеличения священнических функций государя происходит постепенное сокращение его административно-правовых функций (по всей видимости, в первую очередь, по причине «нечистоты «профанной» власти в ритуальном отношении), а сами административноправовые функции государя стали рассматриваться в контексте выполнения им роли главного ритуального коммуникатора с божественным миром.
В-шестых, важным компонентом сакрализации власти правителя служила его легитимность, важнейшие основания которой состояли в обязательном происхождении от богини Солнца Аматэрасу (в древней Японии культ правителя не рассматривался в отрыве от культа его предков), обладании священными регалиями, обязательном участии в ритуалах интронизации и «правильном» исполнении своих жреческих функций. Конечно, в Японии, оказавшейся под влиянием китайской политической науки, были известна концепция «мандата Неба» (кит. тянь мин), но восприятие ее японской правящей элитой было далеко не однозначно, в результате чего она по большей части оказалась отвергнута. Китайские представления о «добродетельности» государей также действовали не по отношению ко всей династии, а только применительно к отдельным правителям. Наконец, концепция «небесных знамений», являющаяся для Китая «стратегическим» компонентом политической мысли, в Японии использовалась только в качестве метода укрепления или ослабления власти того или иного правителя. По сути, в вопросе легитимации японскому государю не требовалось согласия никаких религиозных институтов, поскольку он сам по себе являлся обладателем высшего сакрального авторитета и не нуждался ни в каких оправданиях.
902 Сёку нихонги, Ё:ро:, 3 - 10 - 17, 719 г.
293