ВОСТОК И ЗАПАД В ИСТОРИИ (основные параметры проблематики)

Л. С. Васильев

Исторический процесс начинается с эпохи сапиентации (около 40 тысячелетий назад). Сапиентные люди современного физического типа принципиально отличались от своих предшественников, (пресапиен- сов), и тем более от боковых ветвей (неандерталоидов) в основном тем, что Homo Sapiensбыл уже человеком в полном смысле этого слова, с развитыми функциями и в частности с членораздельной речью.

Сапиентный человек достаточно быстро создал свою новую куль­туру, которая легла в основу общества. Как полагают современные антропологи и, в частности, К. Леви-Стросс, социальные связи начали устанавливаться с возникновением регулярного взаимообмена, а пер­вым объектом такого обмена были женщины. Вскоре, однако, обмен распространился и на многие другие предметы, изделия и иные элемен­ты бытия, вплоть до имен, и, обретя форму реципрокного дара^[27], лег в фундамент социокультурных связей нарождавшегося общества и стал общераспространенным явлением.

Представление о генеральной роли реципрокного взаимообмена в истории и особенно в ранней истории человечества было разработано экономантропологами и в первую очередь К.Поланьи (Polanyi 1968). Сущность этого явления сводится к тому, что в обмен должны были быть включены все, причем взаимообмен (дар и отдар) считался обяза­тельным. В рамках первобытных локальных групп верхнепалеолити­ческих людей это касалось прежде всего обмена пищей, ибо без этого группа, в которую кроме взрослых мужчин-охотников входили также

женщины, дети и старики, не имела бы шансов выжить. Но реципрок­ный обмен выполнял и еще одну весьма важную функцию в нарождав­шемся обществе.

Престиж, которым обладал уважаемый группой за его приноше­ния охотник, стоил многого. Те, кто имел его, выделялись среди дру­гих, у них появлялись реальные шансы быть избранными лидерами группы. На лидера возлагалось немало обязанностей, в первую оче­редь связанных с обеспечением группы всем необходимым. Но он имел за это и некоторые привилегии, наиболее заметной среди которых было право на более чем одну женщину (стоит заметить, что парный, пусть даже не очень прочный брак был основой семейной организации груп­пы и только для лидера делалось исключение).

Конец палеолита был связан с некоторыми новыми явлениями. В степной полосе, идущей вдоль Северной Африки и Евразии, сложились наиболее благоприятные условия для охоты за мелкими животными и для собирания пригодных в пищу дикорастущих растений, в том числе злаковых. Именно в это время были изобретены лук и стрелы, очень помогавшие в охоте, а также одомашнена собака. Эти нововведения способствовали ускорению процесса эволюции общества, вступивше­го в переходную эпоху мезолита. Они же легли в основу так называе­мой неолитической революции.

Сущность этой революции сводилась к переходу от присваиваю­щего хозяйства к производящему. Доместикация растений, особенно злаков и некоторых видов животных, оседлый образ жизни, изобрете­ние керамических сосудов для хранения и приготовления пищи, пряде­ние и ткачество, изготовление множества весьма совершенных и хоро­шо обработанных шлифованных орудий из камня, наконец, появление металлургии бронзы - все это следует считать комплексом культурных открытий, которые и произвели в образе жизни людей подлинную ре­волюцию.

одном месте, в одной более или менее компактной зоне, после чего они распространялись по ойкумене в результате миграций и диффузии. Ра­зумеется, это не исключало того, что в разных концах ойкумены на базе этих открытий или в ходе их использования совершались различные изобретения и усовершенствования второго и третьего порядков, что было необходимо для приспособления к местным условиям. Однако фундаментальные изобретения совершались лишь раз.

Неолитическая революция радикально изменила не только формы хозяйства, но и весь образ жизни людей. Оседлый образ жизни с гаран­тированной пищей способствовал демографическому взрыву. Неоли­тическое население на первых порах удваивалось чуть ли не с каждым поколением, заселяя вначале все пригодные для земледелия районы по соседству с теми предгорьями, где жили первопроходцы неолита (Ана­толия, Загрос, Палестина), а затем переходя в районы плодородных речных долин, которые очищались от камышей, осушались и умело использовались для получения больших урожаев. Все новые и новые волны избыточного населения с каждым новым поколением выплески­вались из старых, давно освоенных земледельцами регионов, и направ­лялись в разные стороны в поисках новых земель. Именно таким обра­зом на протяжении немногих тысячелетий неолитические земледельцы освоили всю ойкумену в пределах Старого Света (в Новом Свете шел особый аналогичный процесс, практически не соприкасавшийся с опи­сываемым, - Берингов пролив надежно отделял Америку от других континентов) и оттеснили в неудобные районы остатки палео- и мезо­литических групп, обреченных тем самым на стагнацию и вымирание.

Изменилась и социальная структура неолитических земледельцев. Крестьянская деревня не была похожа на бродячие группы охотников и собирателей.

Жены патриарха, его сыновья со своими женами и детьми (дочери уходили замуж в другие семейные группы) - вот обычный состав тако­го коллектива, к которому иногда в качестве аутсайдеров, младших членов, примыкали и случайно оставшиеся одинокими чужие люди. Каждый из членов семейной группы имел свое строго определенное положение. Патриарха, руководителя коллектива, здесь не выбирали - он был во главе по праву рождения, положения в семье (Sahlins 1968:17,64, 75-80). Глава семейно-клановой группы не только руково­дил ею, но и имел право распоряжаться от имени группы всем ее досто­янием. Именно он обычно занимался и перераспределением ресурсов группы, имея при этом в виду прежде всего собственные личные инте­ресы, связанные с все тем же уже упоминавшимся стремлением к обре­тению социального престижа.

Современные антропологи, в частности в лице уже упоминавшего­ся К.Поланьи, полагают, что в неэгалитарном обществе, каким следует считать семейно-клановые группы с их отчетливым ранговым неравен­ством, редистрибуция становится важным социально-экономическим институтом. Используя его, патриарх может занять место в руковод­стве всей деревенской общиной, состоявшей обычно из нескольких уже описанных семейных коллективов. Механизм достижения подобного рода цели сводился обычно к тому, что патриарх, концентрируя в сво­их руках все ресурсы группы (имеются в виду прежде всего ее пищевые запасы, главным образом наиболее ценные мясные, но не только они), вступает в дарообмен с соседями. Правила реципрокного дарообмена, как упоминалось, требуют обязательного возврата эквивалента. В результате тот из глав семейных коллективов, который сумел устроить самое щедрое угощение с наибольшей демонстративной раздачей по­дарков всем жителям деревни, оказывается в выигрщше^[28]. Он не только обретает престиж, но и оказывается рядом с желанной целью - полу­чить место старейшины общины.

По законам цепной реакции вокруг первичных протогосударствен- ных центров быстро возникали новые. Не все они имели городские цен­тры и элементы урбанистической цивилизации. Некоторые сохраняли племенную доурбанистическую структуру. Но племена такого рода тоже

следует считать протогосударственными образованиями, как убедитель­но показал в своих исследованиях М. Фрид, описавший процесс триба- лизации, то есть становления на основе аморфной этнической общнос­ти структурированного племени во главе с вождем (Fried 1975).

Вождь племени и тем более правитель урбанизованного протого­сударства уже сильно отличаются от старейшины общины. Они замет­но возвышаются над коллективом своих подданных и при этом обла­дают не только престижем и авторитетом, но и реальной властью. Глав­ная из прерогатив этой власти - безусловное право главы укрупненно­го коллектива и действующих от его имени помощников на редистри­буцию всего достояния племени или протогосударства.

Сакральный лидер протогосударства оказывается центром поли­тической и экономической структуры, которая не знакома еще с част­ной собственностью. В силу этого на плечи власти ложится не столько право, сколько обязанность взять на себя руководство хозяйством боль­шого и имеющего тенденцию к разрастанию и усложнению коллекти­ва. Все имущество и все хозяйство протогосударства обретают в силу этого (как и в силу традиционного права руководителя земледельчес­кого коллектива на редистрибуцию его ресурсов) облик собственности правителя. Возникает феномен власти-собственности: высшая власть рождает верховную собственность носителя этой власти с его аппара­том администрации (подробнее см.: Васильев 1982).

Феномен власти-собственности можно считать имманентной спе­цифической сущностью, квинтэссенцией всех неевропейских (незапад­ных по происхождению) обществ в истории. Несмотря на то, что со временем в развивавшихся государственных образованиях Востока, вплоть до великих его империй, в результате процесса приватизации появлялась и порой играла даже важную роль частная собственность, она всегда была ограничена в своих возможностях и строго контроли­

ровалась государством. Система власти-собственности там всегда до­минировала. Она имела различные формы, включая советско-социа­листическую. Но суть ее неизменно была одной и той же: частная соб­ственность подчинена власти и бессильна перед произволом админист­рации. Что же касается правящих верхов, аппарата власти, то они все­гда недолюбливали частных собственников и стремились ограничить их потенциальные возможности по той простой причине, что эти соб­ственники были посредниками между производительным населением и властью. Власть, имевшая традиционное право не столько даже на ре­дистрибуцию всего продукта и всех ресурсов огромного и все возрас­тавшего и усложнявшегося коллектива - государства, сколько на из­быточный продукт этого коллектива^[29], не могла мириться с тем, что проворные частные собственники стремились положить как можно большую часть этого продукта себе в карман.

Институт власти-собственности совершенствовался на протяжении тысячелетий. Народы и государства приходили и уходили, а он оста­вался незыблемым. Более того, он способствовал сохранению центра­лизации власти. Динамика исторического процесса на Востоке, как известно, была цикличной, периоды централизации сменялись време­нами кризисов и децентрализации. Но что характерно: ни феодализа­ция, ни вторжения варваров не меняли нормативного принципа тради­ционной восточной социальной, экономической и политической струк­туры, опиравшейся на древние институты реципрокного взаимообме­на, власти-собственности и централизованной редистрибуции. Более того, никто не хотел изменять эти принципы, ибо это не было выгодно ни одному из влиятельных социальных слоев, включая и самих част­ных собственников. Все предпочитали сохранение консервативной ста­бильности. Почему?

Прежде всего потому, что существовал незыблемый консенсус между административным меньшинством и производящим большинством: первые управляли, вторые производили и находились под надежной опекой управителей, существовавших за счет произведенного ими про­дукта. Иными словами, труд умственный постоянно и со взаимной вы­годой (ощущавшейся обеими сторонами) обменивался на труд физи­ческий. Что же касается частных собственников, то у них не было ни особых прав и привилегий (как то было в антично-капиталистической Европе), ни соответственно сил и возможностей для защиты своих кор­

поративных интересов. А во времена кризисов только государство мог­ло защитить их, спасая их собственность от разъяренной толпы голод­ных и разорившихся бедняков. Неудивительно, что собственники были за стабильность. Их унизительное подчиненное положение вполне их устраивало, тем более что ничего другого они не знали.

Кроме того, на страже незыблемой структуры, все той же консерва­тивной стабильности на Востоке, особенно в наиболее развитых стра­нах, стояли мощные цивилизации, опиравшиеся на развитые религиоз­ные системы с их крепкими моральными запретами и веками освящен­ными культурными традициями. Эти цивилизации проявили себя уже в древности в Египте, Западной Азии, в доколумбовой Америке. Но наиболее сильными и развитыми были три великие бессмертные циви­лизации Востока, о которых следует сказать особо.

Одна из них, китайско-дальневосточная конфуцианская, в основе своей даже не имеет развитой религии. Несмотря на то, что в зоне вли­яния этой цивилизации существовали и существуют религиозные сис­темы, в том числе достаточно развитые (даосизм, синтоизм, буддизм), главную роль играет и стержнем всей цивилизационной культуры яв­ляется этико-политическая система, восходящая к доктрине Конфуция с ее культом добродетели, сыновней почтительности, патернализма старших и постоянного самоусовершенствования в сочетании с соревновательностью. Эта соревновательность (если угодно, конкурен­ция) должна быть выделена особо, ибо генеральным принципом адми­нистрации в Китае всегда было выдвижение в администрацию умных и способных и конкуренция между ними - в том числе в форме сложных экзаменов - за право занять наивысшие посты в империи. Считалось, что в результате управления умными и способными будут достигнуты желанные Порядок и Гармония. Что же касается остального населения, то оно находилось под патронажем старших и всегда отличалось высо­кой культурой труда и социальной дисциплиной. В той или иной степе­ни эти качества и достоинства были присущи и периферийным вариан­там конфуцианской цивилизации, начиная с Японии, при всех специ­фических особенностях каждой из них.

Вторая цивилизация - мусульманская, возникшая намного позже (в VII в.) и структурно гораздо более жесткая. Предписания Корана и шариата несравнимы по их безапелляционности с конфуцианским це­ремониалом. Иная ментальность, которой близки фатализм и фанатизм, насильственный прозелитизм, вплоть до религиозных войн под знаме­нем джихада, сводит к минимуму роль самоопределения личности, ее волю. Все мусульмане - песчинки перед лицом великого Аллаха и Его представителей на земле, в чьих руках соединена и духовная, и светская

власть. Хорошо известное в Европе представление о восточном деспо­тизме с абсолютной властью повелителей и бесправным народом фор­мировалось в основном на базе территориально близкой к Западу му­сульманской модели.

Третья из великих цивилизаций Востока - индо-буддийская с ее отчетливой ориентацией на приоритет внефеноменального существо­вания. Сильные самоуправляющиеся социальные институты в Индии (община и каста) обусловили относительную слабость государства - при сохранении им его основных уже охарактеризованных выше ти­пичных для Востока функций. В доисламской Индии децентрализатор- ские тенденции были весьма сильны, да и в период господства мусуль­ман они постоянно оказывали свое воздействие. Что же касается буд­дийских стран Юго-Восточной Азии, то там в силу отсутствия каст и сильной общины государства были обычными для традиционного Во­стока, а ценностные ориентации - типичными для индо-буддизма, с поисками спасения во внефеноменальном мире, в небытии.

Очевидно, что цивилизационные различия между восточными стра­нами были весьма и весьма ощутимыми (подробнее, см.: Васильев 1998). Однако все страны традиционного Востока близки друг другу по струк­туре и неизменной склонности к консервативной стабильности. Си­туация в этом смысле стала несколько меняться только с началом эпо­хи колониализма. И здесь следует сказать несколько слов о Европе как о символе оппозиции Восток - Запад.

Европейский путь развития с античности уникален. Если вплоть до гомеровских времен Европа в структурно-типологическом плане была близка традиционному Востоку, то примерно с VII в. до н.э. в ней, на юге континента, в Греции, появилась новая структура полисного типа и начала складываться соответствующая ей цивилизация. По сути сво­ей рождение буквально из ничего столь сложного и принципиально нового социально-политического, экономического и цивилизационно­культурного феномена было чем-то вроде социальной мутации, вели­кой революции, сопоставимой по ее значению для исторического про­цесса с неолитической.

Ранние эллинские полисы были самоуправляемыми городами-го­сударствами. Но, в отличие от древних египетских или шумерских про- тогосударственных урбанистических образований, эти структуры в обычной своей форме (бывали и исключения) не имели единоличных правителей. Это были протореспубликанского типа организации, власть в которых принадлежала избранным на строго ограниченный срок магистратам, руководителям. Избрание и осуществление ру­ководства определялись строго разработанными демократическими по

характеру процедурами, в результате чего все жители данного полиса, имевшие землю, считались полноправными гражданами (существова­ли и неполноправные - метеки и рабы, но тон задавали именно гражда­не), причем как раз для защиты их интересов избирались и функциони­ровали магистраты. Экономика полисов была ориентирована на сво­бодный рынок, а все граждане являлись частными собственниками, причем именно на страже священных институтов частной собственнос­ти и свободного рынка как раз и стояла вся структура полисов, чем эти полисы принципиально отличались от любых обществ Востока.

Следует заметить, что античный мир был знаком и с царями, и с тиранами, что демократические процедуры и нормы подчас бесстыдно попирались власть имущими, как это было особенно заметно в при­шедшем на смену античной Греции Риме. Однако при всем том основы оставались непоколебленными. Тираны приходили и уходили, а антич­ная структура существовала и совершенствовалась - достаточно упо­мянуть о знаменитом римском праве (частном праве, детально регули­рующем права граждан и собственников). И именно это наследство легло в фундамент европейского гражданского общества и продолжа­ло оказывать свое ощутимое воздействие после крушения Рима и появ­ления на его территории варварских королевств, восточных по типу происхождения.

Появившись на территории бывших римских владений в Европе, эти многочисленные и достаточно быстро сменявшие или оттеснявшие друг друга королевства развивались как под воздействием христиан­ства, ставшего на рубеже III-IV вв. официальной государственной рели­гией Рима, так и античных традиций. Это наследство отразилось на экономике и иных институтах феодальной Западной Европы уже дос­таточно рано. Особенно оно было заметным в структуре торговых рес­публик (Венеция, Генуя, Флоренция, города Ганзы) и городов, где раз­вивались рынки и пользовалось поддержкой власти частное предпри­нимательство. Города средневековой Европы, становясь союзниками королей в борьбе за объединение раздробленных феодальных владе­ний, пользовались льготами и привилегиями, что принципиально от­личало их статус от восточных городов, бывших в это время (X-XV вв.) гораздо более развитыми и богатыми.

Это принципиальное структурное различие между традиционным Востоком и Европой было непреодолимым. Несколько раз самой исто­рией ставились эксперименты по ее преодолению. Первым можно счи­тать период эллинизации Ближнего Востока, растянувшийся пример­но на тысячелетие, от Александра до Мухаммеда, вторым - статус ори- ентализовывавшейся Византии, в средние века все очевиднее сближав­

шейся с традиционным Востоком. В обоих случаях победителем выхо­дила традиционно-восточная структура. Зато в случае с германской Европой верх взяла европейская структура, уходящая корнями в ан­тичность. Но что характерно - во всех трех случаях ожидаемого синте­за не произошло, верх брала либо та, либо другая структура, что явно свидетельствовало о принципиальной их несовместимости.

Ситуация изменилась кардинальным образом после наступления эпохи колониализма, которой предшествовали в Европе такие карди­нальной важности процессы, как Ренессанс, Реформация и Великие географические открытия, способствовавшие возрождению многих из утраченных античных рыночно-частнособственнических и цивилиза­ционных традиций и трансформации феодальной Европы в предка- питалистическую. В результате этой трансформации новоевропейская история стала совсем иной. Начав полностью ориентироваться на ры­нок, частное предпринимательство, право и иные сопутствующие но­вым условиям существования институты, европейцы во всеоружии дви­нулись на Восток. Все началось с завоевания Америки, что дало им некоторый опыт, но главным образом - драгоценные металлы, золо­то и серебро.

Первая стадия колониализма (XVI-XVIII вв.) - это время торговой экспансии европейцев, поиски путей к восточным странам, борьба за восточные рынки, сопровождавшаяся энергичной работорговлей с це­лью заработать на переселении африканцев в малонаселенную Амери­ку, где весьма быстрыми темпами развивалось протокапиталистичес- кое по духу (но основанное на труде рабов) плантационное хозяйство. Вначале пионерами колониализма были испанцы (в основном в Аме­рике) и португальцы (на Востоке). Именно их усилиями прокладыва­лись морские пути, создавались плантации и воздвигались первые тор­говые форпосты в разных странах. При этом стоит учесть, что, в отли­чие от Америки с ее слабыми и отсталыми протогосударственными и догосударственными образованиями, богатый Восток был в основном представлен сильными государствами, а то и целыми империями. С ним можно было только торговать, причем платить за желанные европей­цам пряности и раритеты следовало драгоценными металлами, так что именно на Восток потекла большая часть вывезенного из Америки зо­лота и серебра.

В XVII-XVIII вв. португальцев в качестве основных колонизато­ров на Востоке сменили сначала голландцы, а затем англичане, кото­рые стали действовать намного шире. Теми и другими были основаны Ост-Индские компании с большими средствами и возможностями, вклю­чая право вести переговоры и войны, заключать соглашения. Усилия­

ми этих компаний были достигнуты немалые успехи в развитии тор­говли и в первых ощутимых территориальных приобретениях, особен­но в Индии и Индонезии, которые в этот период находились в состоя­нии политического кризиса и децентрализации.

С начала XIX в. наступил второй период колониализма с его ак­тивной промышленной экспансией и резким ростом территориальных приобретений в разных регионах Востока. Мощное давление индуст­риальной экономики и политической силы европейского колониаль­ного капитала поставило под вопрос дальнейшее существование при­вычной традиционной структуры и всего стиля жизни на Востоке. На­ряду с привычными для Востока государственным и строго контроли­руемым частным секторами хозяйства, появился новый, колониально­капиталистический, со свойственными ему свободным и защищенным правами и привилегиями рынком и энергично функционирующими в его пространстве частными собственниками-предпринимателями. При этом традиционная восточная структура с ее системой власти-собствен­ности и централизованной редистрибуции, с ее негибкой бюрократией и экономически неэффективным хозяйством не могла успешно проти­востоять напористой и полной энергии колониально-капитали­стической экономике, защищенной государственной протекцией евро­пейских стран-метрополий и вкладывающей все новые и новые капи­талы в столь прибыльное дело, как эксплуатация колоний или зависи­мых от европейцев стран Востока.

Естественно, что народы Востока в большинстве своем были недо­вольны столь бесцеремонным вторжением чужаков в их жизнь. Это не­довольство проявлялось подчас и в народных движениях, на которые возлагали большие надежды европейские революционеры прошлого и начала нынешнего веков, включая Маркса и Ленина. И действительно, Восток на рубеже XX столетия явственно пробуждался от вековой спяч­ки. Крупнейшие восточные монархии под влиянием вызванного евро­пейцами кризиса разваливались и замещались республиками; так про­изошло с Османской и Китайской империями. Но значение этого факта едва ли стоит преувеличивать. Ответ традиционного Востока вызову со стороны агрессивного европейского колониального капитала был слож­ным переплетением вынужденной трансформации и энергичного проти­востояния с опорой на традиционные цивилизационные ценности. При этом сила сопротивления во многом зависела именно от характера и мощи той либо иной из великих восточных цивилизаций.

Конфуцианский Дальний Восток с его исключительной способнос­тью к усвоению полезных новаций дал наилучший результат, что хо­рошо видно на примере Японии (Китай отставал в силу ряда важных причин, прежде всего из-за стойкости консервативной административ­

ной структуры и силы самодостаточной традиции). Индо-буддийские страны со свойственной им религиозно-политической пассивностью тоже могли адаптироваться к новой ситуации - особенно при активной роли колонизаторов - достаточно спокойно, хотя и не очень быстро и не слишком легко. Наиболее сильное сопротивление оказывали стра­ны ислама. Только длительный процесс вынужденной адаптации к но­вым формам жизни позволил колонизаторам добиться в некоторых из этих стран (Турция, Египет, Пакистан) позитивных результатов. Но остальная часть мира ислама, особенно арабские страны и Иран, не принимала европейских стандартов, причем многие из этих стран за­нимают такую позицию и сегодня.

Здесь стоит сделать некий политологический экскурс и обратиться к феномену колониализма как такового. Как известно, на Востоке и среди радикалов на Западе господствует заведомо негативное отноше­ние к этому явлению, причем нередко все несчастья и невзгоды списы­вают именно на колонизаторов. Разумеется, колониализм принес тра­диционному Востоку немало бед. Но нельзя ведь на учитывать, что, не будь колониальной экспансии, все страны Востока, включая и Японию, находились бы сегодня практически на уровне едва ли не XV в. Можно спорить о том, хорошо это или плохо, и я предполагаю в заключении статьи вернуться к этой проблеме. Тем не менее очевидно, что все но­вое и современное пришло на Восток из Европы в результате процесса вестернизации и модернизации. И современный Восток охотно этим всем или почти всем пользуется. В данном смысле именно колониализм сблизил современный Восток с Западом.

Процесс деколонизации начался, как хорошо известно, после вто­рой мировой войны. В это время колониальный и зависимый Восток оказался перед альтернативой: капитализм или марксистский социа­лизм. Марксистский социализм как система был впервые реализован в России после большевистского переворота 1917 г. Можно спорить о том, что в данный момент представляла собой Россия, но я лично уве­рен в том, что исторически Россия как государство и общество всегда была более Востоком, нежели Западом. От Запада в ней, кроме вос­точного типа православного христианства, всегда находившегося под железной пятой правивших страной деспотов, были только те сдвиги, которые инициировал Петр I и в меру своих возможностей осуществ­ляли его преемники. Иными словами, в России - как и на остальном Востоке - начался процесс модернизации и вестернизации лишь с XVIII в. Разница, причем очень существенная, сближающая Россию разве что с Японией, но не с остальным Востоком, была в том, что этот процесс шел изнутри, а не под силовым воздействием извне, со

стороны колонизаторов. Но даже при всем том к 1917 г. Россия доби­лась на пути вестернизации не слишком многого, причем именно это печальное обстоятельство помогло марксистскому социализму укре­питься в стране.

Парадокс в том, что указанная доктрина, первоначально рассчи­танная только на Запад (диктатура пролетариата), для него оказалась неприемлемой, но зато нашла себе почву на Востоке, где пролетариата в марксистском его понимании не было вовсе (или почти не было, как в России). Не углубляясь в анализ этого парадокса, замечу лишь, что в процессе деколонизации ряд стран Востока (Китай, Вьетнам, Северная Корея, затем также Камбоджа и Лаос, не говоря уже о многочисленных странах Африки) избрали в качестве образца советский вариант маркси­стского социализма. Почему?

Ответ очевиден. Марксистский коммунизм с его командно-адми- нистративно-редистрибутивной системой - копия традиционного Вос­тока. Новая и сильно модифицированная, с развитой индустрией (осо­бенно военной) и наукой, специфической идеологией и политической мощью, но все же именно копия. Судить об этом следует на основании того, что и правящий аппарат с его жесткой административной систе­мой, и суровое преследование частной собственности и предпринима­тельства, и экономическая неэффективность государственного хозяй­ства, явно тяготеющего не к быстрому развитию, но к консервативной стабильности (застой), и запуганное властью несвободное население, порой низводившееся до уровня поголовного рабства, - все это очень хорошо знакомо именно Востоку. А успехи, достигнутые Россией при Сталине за счет жесточайшего террора, были особенно очевидны как раз тогда, когда странам Востока предстояло сделать свой историчес­кий выбор. Выбрать капитализм означало болезненное продолжение вынужденной трансформации. Выбрать марксистский социализм зна­чило, как в то время многим казалось, иметь шанс избежать этого и стать могучим государством в рамках старых структур, да к тому же получить за это помощь от СССР.

Так рассуждали в момент выбора достаточно многие из руководи­телей стран Востока, не говоря уже о коммунистах, позиции которых в этих странах, особенно в Азии, были весьма сильны. Сегодня уже изве­стно, когда и чем марксистский эксперимент во всех этих странах, вклю­чая и Россию, завершился. Марксисткий социализм, за редчайшими исключениями, остался, как реально существующая и пытающаяся со­перничать с капиталистическим Западом система, в прошлом. Изме­нился за ряд последних десятилетий и капитализм. Вопреки предостере­жениям, он не только не погиб, запутавшись в противоречиях, но на­

против, сумел успешно решить свои сложные проблемы. Новый капи­тализм второй половины нашего века имеет немало достижений как в сфере социальной поддержки нуждающейся в этом части населения, так и во многих иных сферах. Это спасло западные страны от очередных кризисов и дало им новые импульсы для быстрого развития. Неудиви­тельно, что в таких условиях - тем более после краха системы марксис­тского социализма - развивающийся мир в большинстве своем стал сознательно ориентироваться на рыночно-частнособственнические принципы Запада. Но этот выбор для современного Востока не стал большим облегчением.

Сложности и трудности в том, что для выбора марксистко-социа­листического пути нужна была лишь смена политической ориентации (остальное легко вписывалось в давно сложившуюся традиционно-во­сточную структуру), тогда как выбор противоположного пути требо­вал кардинальной внутренней перестройки, для чего необходим был долгий и трудный переходный период. Нужно было время и для соци­опсихологической адаптации, что обычно требует смены поколений. И здесь опять-таки многое зависело от цивилизационного фундамента того или иного из регионов Востока.

Мир ислама, как упоминалось, настроен наиболее антизападно и антикапиталистически. Это не означает, что в соответствующих стра­нах не принимают ничего современного. Напротив, там охотно ездят на автомобилях и летают на самолетах, используют современную бы­товую технику и т.д., не говоря уже об активной торговле нефтью с Западом. Но тем не менее там и особенно в странах, где господствует фундаментализм, как, например, в Иране, резко не приемлют духов­ную культуру и многие нормативные принципы поведения по западно­му стандарту, предпочитая этому демонстративное следование обычаю (женщины, например, не должны выходить на улицу, не закрыв лицо). За последние годы позиции исламского фундаментализма резко усили­лись, причем не только в беднейших странах типа Судана, Афганиста­на или Бангладеш, но и в странах достаточно передовых и развитых - в Алжире, Египте. Даже в Турции военные недавно вынуждены были вмешаться в такого рода процесс и запретить политическую партию (пользовавшуюся в стране немалым признанием) с явно исламско-фун­даменталистским уклоном.

Хуже всего обстоит дело с трансформацией и модернизацией в Африке южнее Сахары (кроме Южной Африки, являющейся в этом смысле исключением). И дело отнюдь не в силе исламских или иных явственно антизападных и тем более фундаменталистских традиций. Просто черная Африка с ее архаичным населением и соответствующи­

ми нормами социо-психологического стандарта слишком далека не только от Запада, но и от любой из развитых цивилизаций мира. В то же время здесь можно зафиксировать любопытный парадокс: тогда как культура потребления, особенно в городах, растет очень быстрыми тем­пами (каждый хочет иметь современную бытовую технику, телевизор, а то и автомобиль, не говоря уже об одежде и иных предметах обихо­да), культура и дисциплина труда такого рода современным потребно­стям совершенно не соответствуют. Социальная верхушка в этих стра­нах - особенно те, кто получил образование заграницей и уже по этой немаловажной причине обычно принадлежит к административной или иной элите - обеспечена всем необходимым, а основная масса населе­ния имеет очень мало. Более того, многие едва сводят концы с конца­ми, а в случае стихийных бедствий, войн и т.п. вообще десятками, если даже не сотнями тысяч погибают от голода и болезней.

Суммируя сказанное, мы вправе прийти к выводу, что современный Восток весьма многолик. Одни страны благодаря собственным усилиям и цивилизационному фундаменту или Аллаху (имеется в виду нефть) богаты и благополучны. Другие живут скромно, но, напрягая усилия, стремятся как можно быстрее преодолеть пропасть, отделяющую их от богатых и благополучных (как восточных, так и западных) стран. Тре­тьи практически не имеют шансов достичь этого в обозримом будущем, а четвертые даже не пытаются или не могут двигаться вперед. Особо сто­ит сказать о крупных странах (Китае, Индии, Индонезии), где часть на­селения в результате общего прогресса за последние десятилетия достиг­ла определенного, подчас заметного уровня благополучия, тогда как основная масса сельского населения остается таким же бедным, едва сво­дящим концы с концами, как и их далекие предки. Но если здесь все-таки можно говорить об определенном движении вперед и соответственно о надежде, то применительно к наиболее бедным странам Востока, и этого сказать нельзя. Они остаются общемировой болью.

Подводя некоторые итоги, можно в самом общем виде заключить, что примерно половина населения стран Востока (почти все в черной Африке и многие из числа беднейших слоев в других странах, включая крупные вроде Индии, Индонезии, Китая) живет сегодня на уровне бедности или даже нищеты. И, что особенно важно принять во внима­ние, именно эта половина имеет тенденцию к безудержному демогра­фическому росту, практически удваиваясь каждые 35-45 лет и тем са­мым резко увеличивая общий объем бедности и нищеты в нашем мире.

Здесь мы имеем дело с очень серьезной проблемой для современно­го мирового сообщества, причем она не имеет легкого решения. Стра­ны, которые не в состоянии сами прокормиться, живут за счет все воз­растающей помощи извне. Данное обстоятельство можно, конечно,

рассматривать как вынужденную плату богатых западных стран за их прошлую колониальную экспансию, как долг колонизаторов. Но, во- первых, помощь, о которой идет речь, не способствует успеху бедней­ших стран в главном для них - в развитии. Напротив, порождает и под­держивает в этих странах иждивенческо-паразитарный синдром. А во- вторых, стремительный демографический рост в странах Востока и осо­бенно в беднейших из них ставит теперь уже перед всем достаточно гу­сто населенным миром ряд новых глобальных и практически почти неразрешимых проблем. В самом общем виде это проблема взаимодей­ствия между Человеком и Природой.

С точки зрения исторического процесса, который в основном зат­рагивается в настоящей статье, суть проблемы сводится примерно к следующему. Индустриальный прогресс в наши дни резко убыстрился. Соответственно возросла угроза экологического кризиса. Элементар­ные подсчеты, о чем, в частности, свидетельствуют тревожные докла­ды специалистов, объединенных в рамках так называемого Римского клуба, убеждают в том, что процесс подобного рода не может тянуться слишком долго. Хорошо известно, например, что, если того уровня отбросов на душу населения, который характерен сегодня для запад­ного мира, достигнет и весь остальной мир, планета просто не выдер­жит. Будет катастрофа. Уже одно это означает, что что-то в близком будущем должно быть решительно изменено. Но что? И как?

Ясно одно: индустриальный рост, связанный со все возрастающим потреблением энергии, экологический кризис и демографическое дав­ление можно считать тремя факторами, чье воздействие на планету уже достаточно скоро будет способно превысить степень ее терпения. Возникает серьезный вопрос: как долго Земля будет в состоянии вы­носить это? Когда и чем может кончиться ее уже явно угрожающее всем нам терпение? Быть может, уже сейчас, на пороге XXI в., мы на­ходимся совсем недалеко от критической точки (подробнее см.: Васи­льев 1997)?

Вообще-то говоря, проблема индустриального роста в том плане, как она выглядит сегодня, являясь угрозой будущему, может быть ре­шена легче всего. Компьютерная революция способна дать человече­ству некоторые новые технологии для этого. Разумеется, это сделать сравнительно легко на богатом Западе, но не на Востоке, где у большей части стран просто нет средств на необходимую для этого радикаль­ную перестройку экономики. Но в конце концов можно предположить, что богатый Запад во имя собственных интересов и интересов будуще­го всего человечества поможет снабдить страны Востока передовой безотходной технологией XXI в.

Экологический кризис на современном уровне науки и технологии тоже может быть ликвидирован, хотя трудно даже представить, сколь­ко для этого потребуется средств и где их возьмут страны Востока, да и Россия. К тому же стоит учесть, что это в конечном счете те же самые средства, которые во все увеличивающихся масштабах перетекают се­годня из богатых стран Запада в беднейшие страны Востока, неспособ­ные себя прокормить. И все же, учитывая все сказанное, решение тех­нологических и экологических проблем - вопрос денег, и потому про­блемы такого рода в принципе могут быть решены в следующем столе­тии. Но что может быть сделано с угрожающим ростом демографичес­кого давления?

На первый взгляд могло бы показаться, что данная проблема наи­более легкая из всех, настоятельно требующих своего решения, или, выражаясь фигурально, наиболее слабая из голов трехглавого Дра­кона, угрожающего существованию человечества на Земле. Здесь вро­де бы все зависит от самих людей и в сущности практически ничего не стоит. Однако такой взгляд обманчив. На деле все обстоит как раз наоборот. Есть основания полагать, что из всех ключевых про­блем XXI в. эта будет основной. Специалисты хорошо знают, что нормы размера семьи и количества рождений на одну женщину скла­дываются веками и тысячелетиями, входят в число важнейших эле­ментов обычая во всех странах, у всех народов мира и потому не могут изменяться с легкостью, за короткий исторический срок. Даже обладающие исключительной социальной дисциплиной китайцы не в состоянии ввести в приемлемые рамки ежегодный прирост населе­ния. А в Индии, странах ислама и в Африке эти проблемы практи­чески не решаются вовсе, хотя многое говорится и пишется на дан­ную тему. К тому же стоит учесть, что успехи современной медици­ны и элементарные санитарно-гигиенические нормы и правила спо­собствуют выживаемости детей, что резко увеличивает темпы роста населения при сохранении традиционной нормы рождений на каж­дую женщину. Это, в сущности, означает, что даже если богатый и развитый Запад решит в XXI в. свои две стоящие перед миром слож­нейшие и дорогостоящие проблемы, развивающийся и быстрыми темпами разрастающийся Восток окажется не в состоянии решить третью и главнейшую из них.

Это означает также, что только небольшая часть стран Востока будет в состоянии обеспечить оптимальные условия своего существо­вания в обозримом будущем. Что касается всех остальных, то их участь представляется достаточно печальной. Настолько безрадостной, что не может не встать тот самый вопрос, который уже был затронут выше:

благом или злом обернулись для мира и, главное, для самого Востока его спровоцированное колониализмом пробуждение и приобщение к стандартам Запада? Не лучше ли было бы, если бы все оставалось так, как это выглядело до XVI в.?

Вопрос подобного рода, скорее, риторический. Он не требует отве­та, ибо его быть не может. Случилось так, как должно было случиться. Иного в тех обстоятельствах было бы нереально ожидать. Но вопрос о том, благо или зло принес Востоку колониализм, тем не менее остается. И похоже на то, что наряду с несомненным благом приобщения к высо­кой современной цивилизации (в планетарном понимании этого тер­мина), ныне становятся все более очевидными трагические издержки, безумная цена, которую человечество завтра уже будет вынуждено за­платить за этот исторический поворот в его судьбах. Лишившись в ре­зультате приобщения к западной цивилизации с ее постоянно расту­щим потреблением своего обычного исторического баланса с окружа­ющей природой, страны традиционного Востока в подавляющем сво­ем большинстве практически потеряли шансы установить modus vivendi в будущем. В результате создается ситуация постоянно растущего дис­баланса с природой в планетарном масштабе.

Но природа не терпит дисбаланса, особенно длительного. Она обыч­но резко ему противостоит, мобилизуя свои внутренние ресурсы. Пос­ледние достаточно многочисленны и хорошо известны. В прошлом это были эпидемии и иные катаклизмы. Ныне, когда медицина и другие отрасли науки нашли средства противостоять им, мобилизуются иные. Можно напомнить о СПИДе, озоновой дыре, парниковом эффекте, ядерной зиме. Пока что современная наука не сдает своих позиций и активно борется со всеми подобными угрозами, предостерегая от од­них (ядерная катастрофа или парниковый эффект) и способствуя побе­де над другими (СПИД или озоновая дыра). Но что будет завтра, когда население планеты - где-то к середине будущего века - удвоится и пере­валит за 10 миллиардов человек? И тем более послезавтра, в конце XXI в., когда оно вполне сможет еще раз удвоиться?

Следует полагать, что природа приложит все необходимые усилия для того, чтобы настоять на своем. Она найдет новые и много более эффективные средства и методы для того, чтобы восстановить утра­ченный баланс. И хотя человечество тоже мобилизует все свои возмож­ности для предотвращения грозящей ему катастрофы, есть основания полагать, что дело может окончиться для него плохо.

Я бы не хотел претендовать на лавры Кассандры и был бы рад, если бы высказанные здесь опасения оказались напрасными или, во всяком случае, недостаточно обоснованными. Но пока что, к сожале­нию, существует слишком много оснований для опасений и беспокой­

ства по поводу будущего. Фантасты обычно, даже если пишут о гло­бальных катастрофах, полны исторического оптимизма в отношении этого будущего. Они верят в бессмертные потенции человечества. По сравнению с ними я склонен считать себя скорее пессимистом.

Как востоковед, я постоянно держу в голове ситуацию с Востоком, причем не только современным^[30]. Что же касается сегодняшних и завт­рашних проблем, связанных как с технологией и экологией, так и - в гораздо большей степени - с непрекращающимся демографическим ростом на Востоке, и ведущих к увеличению дисбаланса между Челове­ком и Природой, то они меня беспокоят гораздо больше, чем сказки о звездных войнах и возможных в будущем столкновениях с инопланетя­нами. Конечно, и я это отлично понимаю, сказки интереснее скучных академических выкладок, на то они и сказки. Но проза жизни дает и всегда будет давать о себе знать. А в этой прозе Восток со всеми его нерешенными и порой неразрешимыми проблемами с каждым годом занимает все увеличивающееся место.

ЛИТЕРАТУРА

Васильев Л.С. 1982. Феномен власти-собственности. К проблеме типологии докапита­листических структур И Типы общественных отношений на востоке в средние века / Отв. ред. Л.Б.Алаев. М.: 60-99

Васильев Л.С. 1993. История Востока. М.: Высшая школа. T.l-2..

Васильев Л.С. 1997.Человек и Природа: кто кого? (Выживет ли человечество в гряду­щем глобальном кризисе?) И Московское востоковедение. М.: 308-330.

Васильев Л.С. 1998. История религий Востока. 3-є изд. М.: Высшая школа.

Мосс М. 1996. Общества. Обмен. Личность: труды по социальной антропологии. М.: Восточная литература.

Семенов Ю.И. 1993. Экономическая этнология. Первобытное и раннее предклассовое об­щество. М. 4.1-3.

Fried М.Н. 1975. The Notion of Tribe. Menlo Park: Cummings.

Herskovitz M.J. 1952. Economic anthropology. A Study in Comparative Economies. N. Y. Pearson H.W. 1957. The Economy has no Surplus // Trade and Market in Early Empires / Ed.

by K.Polanyi, C.M.Arensberg, H.W.Pearson. N. Y.

Polanyi К. 1968. Primitive, Archaic, and Modem Economics // Essays of K.Polanyi. N. Y. SahlinsM.D. 1968. Tribesmen. Englewood Cliffs: Prentice-Hall.

Service E.R. 1971. Primitive Social Organization. An Evolutionary Perspective. 2nd ed. N. Y. [1st ed. - 1962]: Radmon House.

Service E.R. 1975. Origins of the State and Civilization. N. Y.: Norton.