“Внешняя” и “внутренняя” история науки

Развитие теории цивилизаций не только позволяло развивать методологию научного знания, но и побуждало к созданию но­вых методов изучения истории науки. Это помогает рассматри­вать эти методы как формы саморефлексии и самокритики ци­вилизационной мысли.

Совокупность, или “констелляция”, абсолютных предпосы­лок науки данной эпохи представляет собой, согласно Р.Дж. Кол­лингвуду, важнейший исторический факт, доступный интер­претации. Речь идет о герменевтической процедуре толкования

219 Collingwood R.G. The New Leviathan: On Man, Society, Civilization and Barbarism. Oxford, 1947; Коллингвуд РДж.Идея истории: Автобиография. М., 1980. С. 215; Mink L.O. Op. cit. P. 270; Кисселъ М.А. Христианская метафизика как факт становления и прогресса науки Нового времени // Философско-рели­гиозные истоки науки. М., 1997. С. 287.

220 Collingwood R.G. An Essay on Metaphysics. Oxford, 1940. P. 225-226; Кис­селъ М.А. Дж. Коллингвуд - историк и философ // Коллингвуд Р.Дж. Указ. соч. С.

глубинных интуитивных установок и самых заветных убеждений ученых, укорененных в их картине мира, которые вместе с тем составляют основу их самоидентификации. Абсолютные предпо­сылки отличаются от произвольных допущений тем, что они как правило, не ощущаются, как окружающий нас воздух; они инту­итивны, не осознанны и поэтому не могут быть объектом сво­бодного выбора. Их “открывают” и интегрируют в культуру не сами ученые, а “специалисты” иного рода - метафизики или тео- логи221.

Вместе с тем Р.Дж. Коллингвуд заложил основы некоторого преувеличения роли предпосылочного знания в истории. Для не­го оно нормативно и рационально, не подлежит произвольной смене и не разлагается в процессе диалога. Абсолютным предпо­сылкам, как и у Т. Куна или X. Уайта, подчиняется в конце кон­цов вся профессиональная деятельность историка по выбору того или иного источника или материала в нем; по критике источ­ников; по интерполяции связок, восполняющих отсутствующую в источнике информацию. На господстве данной предпосылочной идеи в воображении историка основывается его ответственность за точность повествования о прошлом222. Именно метафизиче­ское, догматическое знание позволяет появиться знанию описа- тельному223.

Эту тенденцию развил А. Койре (А.В. Койранский, 1892-1964), ученик Э. Гуссерля, серьезно занимавшийся историей русской философии истории, который сформулировал принцип единства человеческого познания, утверждавший, что научная мысль принципиально не может быть отделена от философии и религии. Научные идеи всегда развиваются в атмосфере, обусло­вленной “климатом эпохи”, аксиоматическими очевидностями (своего рода интуитивными “автоматизмами” ментальности уче­ных), которые задаются не собственно научным знанием, а фило­софией и религией. В основе научного знания лежат устойчивые структуры общественного сознания, существующие в форме “не­явного”, или предпосылочного, знания и определяющие условия возможности появления тех или иных научных идей. Для иссле­дователя такие структуры конституируются как предмет внима­ния только по мере того, как перестают быть очевидными.

221 CollingwoodR.G. An Essay on Metaphysics. P. 66-67; Кисселъ М.А. Христи­анская метафизика... С. 284-286, 290-291.

222 Коллингвуд РДж.Указ. соч. С. 224, 225.

223 Кисселъ М.А. Дж. Коллингвуд - историк. С. 457. Надо отметить, что примерно в то же время в близком направлении развивались мысли М. Блока, хотя выводы этих историков были не вполне схожи.

струировать тот конкретный смысловой горизонт, на котором тематизировалось знание224 Результатом внедрения принципа единства человеческого познания стали разведение научного 'текста и мысли автора (неявное знание в текст не входит, его на­до вычленить) и утроение фактического материала, доступного историку науки: его источником стали не только материалы на­учных исследований, но и труды по философии и теологии225. Ис­торик естествознания B.C. Черняк характеризует метод анализа метафизических (“глобальных” у А. Койре, “абсолютных” у Р.Дж. Коллингвуда) предпосылок научного знания как “едва ли не самую главную черту современных некумулятивных моделей роста знания”22б.

В процессе борьбы с позитивизмом в центре внимания А. Койре оказалась шпенглеровская идея о противостоянии двух эйдосов: греческого идеала телесности, пространственной огра­ниченности космоса и новоевропейского идеала бесконечности мироздания. Ее разработке он посвятил всю вторую половину жизни. Но, решая проблему под собственным углом зрения, Кой- ре не любил рассуждений о своей преемственности с О. Шпенгле­ром и Э. Гуссерлем227. Это связано с его принципиальным антику- мулятивизмом, представлениями о независимости друг от друга вариантов предпосылочного знания и научных теорий, которые соответствуют только данной эпохе, познавательной ситуации и самоидентификации ее создателя.

Конкретное знание в этой системе представлений более неза­висимо, чем у Р.Дж. Коллингвуда. С одной стороны, Койре был предтечей теории “научных революций”, развитие науки рассма­тривалось им как следствие интуитивных “мутаций человеческо­го интеллекта”.

-224 Черняк B.C.. А. Койре - философ и историк науки (послесловие) // Кой­ре А. Очерки истории философской мысли. М., 1985. С. 270-272, 275, 279; Рут- кевич А.П. Послесловие // Койре А. Философия и национальная проблема в России начала XIX в. С. 293, 296.

225 Руткевич А.П. Указ. соч. С. 296; KoyreA. Perspectives sur l’histoire des sci­ences H Idem. Etudes d’histoire de la pensee scientifique. P., 1961. P. 55.

226 Черняк B.C.Указ. соч. С. 275.

227 Руткевич А.П. Указ. соч. С. 296.

228 Черняк B.C.Указ. соч. С. 279; Койре А. О влиянии философских кон­цепций на развитие научных теорий // Он же. Очерки истории философской мысли. С. 14

лений, овладевать новыми для себя научными языками. Ведь исто­рик “утрачивает тот мир, который составлял горизонт его сущест­вования и объект его познания, вследствие чего он вынужден... из­менить не только свои фундаментальные воззрения на мир, но и са­мые структуры своего мышления”229. Для этого, прямо в традиции JI. фон Ранке, необходимо редуцировать свою естественную уста­новку, “забыть то, что мы знаем (или думаем, будто знаем)” и дей­ствовать в рамках “жизненного мира” ученого прошлого.

Позиция историка становится активной только в процессе ин­терпретации прошлого и на конечной стадии репрезентации дан­ных, что предполагает “обратный перевод” узнанного им на язык современности. Тем самым разделяются две процедуры: с одной стороны, «нужно “вжиться” в мысли своих • предшественников, по­нять их, а с другой -...необходимо “дистанцироваться”, отойти от прошлого, чтобы более полно раскрыть его смысл и значение»230. Ведь “прошлое науки не является ни замкнутым, ни статичным. Напротив, это динамическое целое, которое в ходе своего развития постоянно перестраивается и перекраивается от вершины до исто­ков и оснований”.

Важнейшим для историков этапом работы А. Койре являет­ся его полемика с JI. Февром. Она показывает, что позиция исто­рика науки как исследователя ментальностей была радикальней, чем у его знаменитого оппонента. Хотя JI. Февр также отмечал ментальные различия между современной и средневековой эпо­хой, он склонен был объяснять большую неточность наблюде­ний средневековых исследователей не ментальностью, а отсутст­вием инструментов (например, точного термометра). Позиция А. Койре иная: “Не термометра... недоставало, а идеи, что тепло­та поддается точному измерению”, - отмечал он232. в этом споре важно сохранение JI. Февром представления о кумулятивном раз­витии технических знаний и радикальный менталистский редук­ционизм А. Койре. Методологически последний был связан с более глубоким, чем у JI. Февра, преодолением А. Койре позити-

229 Койре А. От замкнутого мира к бесконечной вселенной. М., 2001. С. VIII.

230 Черняк B.C.Указ. соч. С. 273.

231 Там же. С. 268-269, 274.

232 Койре А. От мира “приблизительности” к универсуму прецизионности // Он же. Очерки истЪрии философской мысли. С. 111-112, 116.

іиістского идеала знания. Правда, его познавательный аппарат оыл довольно гибким и прагматичным. Он признавал как пози­тивное значение метафизики в создании научных теорий и их изучении, так и позитивную роль фактического знания2зз.

Работы Р.Дж. Коллингвуда и А. Койре позволили различать и истории науки два направления. Одно, близкое по основам по­зитивистскому идеалу знания, ретроспективно освещает прирост рационального и объективного знания о мире, другое, более близкое социокультурному анализу, - вникает во внутреннюю логику становления научных теорий, тесно связанную со сменой их метафизических оснований. Эти направления именуют “внеш­ним” и “внутренним”, подчас меняя названия в зависимости от то­го, какое из них в данный период считается главным.

Надо отметить, что “внешняя” и “внутренняя” история есте­ственных наук, как правило, функционируют как взаимодопол­няющая пара, равные участники познавательного диалога, ста­новящегося в условиях неклассической науки особым идеалом. И. Лакатос подчеркивал, что “как историк науки, так и специа­лист по философии науки в своих выводах должны максимально использовать критическое взаимодействие внутренних и внеш­них исторических факторов”235. В то же время применительно к истории исторического знания в отечественной историографии почти безраздельно господствует сциентизм, “внешняя” история накопления знаний о прошлом. Это происходит несмотря на то, что сочетание обоих подходов обосновал М.А. Барг, который пи­сал о необходимости описания историографического процесса “с двух позиций - континуитета и прерывности”, т.е. как эволюци­онного прироста источниковых знаний о событиях и явлениях прошлого и как революционной смене уникальных “объясни­тельных схем, концептуальных структур, парадигм”23б. Но в пос-

233 О развитии этой традиции см.: Klaaren E.M. Religious Origins of Modem Science: Belief in Creation in Seventeenth Century Thought. Grand Rapids, 1977; Кис- селъ М.А. Христианская метафизика... С. 311.

234 Лакатос И. История науки и ее рациональные реконструкции. С. 257-258, 282-283, 328.

235 Там же. С. 333.

236 Барг М.А. Историческое сознание как проблема историографии. С. 25-26.

леднее время, как подчеркивает Л.П. Репина, “историки историо­графии решительно встают на этот путь”237. Один из его вариан­тов разрабатывает В. Вжозек, который в проекте “эпистемоло­гии истории” поставил целью соединение историографического знания и теории истории2³8.

При этом важнейшее значение приобретает развитие мето­дов “внутренней истории” науки, весьма отличных от привычной для историографии. Конечно, сохраняется значение многих ос­новополагающих идей Р.Дж. Коллингвуда и А. Койре, таких как 1) необходимость конкретно-исторического изучения предпосы- лочного знания, 2) учет многообразия его функций при построе­нии научного знания (“леса” и “гены”), 3) полезность смены поз­навательных стратегий в процессе изучения. К этим принципам надо добавить более современные представления о значимости научного диалога для вычленения позитивного содержания в теоретической модели и полученном при ее помощи фактиче­ском знании. Но не менее важны и специфические методы иссле­дования предпосылочного знания.

Методы феноменологии

Важнейшую роль в исследовании предпосылочного знания и в цивилизационных представлениях играет феноменология, соз­данная великим немецким философом Э. Гуссерлем, который внес • вклад как в представления о судьбах европейской цивилиза­ции, так и в учение об исторической памяти и самоидентифика­ции, а также о предпосылочном знании (“пред-усмотрении”, “пред-мнении”)239. Современная социальная феноменология, по замечанию Н.М. Смирновой, занимает критическую позицию по отношению к классической методологии социального знания, ос­нованной на “мировоззренческих универсалиях техногенной ци­вилизации”. Построенная на взаимодействии идей Э. Гуссерля и М. Вебера, она “человекоразмерна, ориентирована на диалог и культурное посредничество”. Поэтому социальная феноменоло­гия может выступать как метод критики и изучения цивилизаци-

237 Репина Л.П. Историческое сознание и историописание // “Цепь вре­мен”: Проблемы ист. сознания. М., 2005. С. 45.

238 Вжозек В. Историография как игра метафор: судьбы “Новой историче­ской науки” // Одиссей: Человек в истории: Культурно-антрополог. история сегодня. М., 1991. С. 60.

239 Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феномено­логия: Введение в феноменолог, философию // Он же. Логические исследова­ния: Катезиан. размышления. С. 604; Рикер П. Историописание и репрезента­ция прошлого. С. 21.'

онных идей, заставляет фиксировать разницу между “идеально чистыми” трансцендентальными объектами и социально-истори­ческой реальностью. Отметим, что речь при этом идет не о раз­рушении теории, а лишь о “практически достаточном” ее освобо­ждении от грубых ошибок, так как стремление к “очищению” языка науки имеет пределы функциональности, вызывает появ­ление все новых допущений240.

Феноменологический подход позволяет проанализировать, как “абсолютные предпосылки” научного исследования консти­туируются в качестве интуитивного самоочевидного целого, еще не будучи разделены на отдельные символы и смыслы, иначе говоря, прослеживать сходные процессы в цивилизационном соз­нании и цивилизационной теории в разные эпохи и в разных культурах. Этим занимается созданная А. Шюцем феноменоло­гическая социология науки, предметом которой являются про­фессиональные “естественные установки” ученых как членов на­учных конвенций241. Она позволяет схватывать метафизические представления на крайне абстрактном уровне, демонстрирует, какие логические операции с ним можно совершать, встраивая в разные по сложности и мере универсальности познавательные модели242. Она позволяет различать образы по интенции, напра­вленности внимания; в этом смысле идентификационные образы, где в центре остается персона познающего субъекта, сильно от­личаются от собственно познавательных образов, предметом ко­торых является внешний мир.

Правда, методы феноменологии сближаются здесь с методами структурализма, который тоже трактует процессы возникнове­ния целостных ментальных и познавательных структур. Однако, как указывал У. Эко, в отличие от структурализма, который предполагает предсуществование значащих структур, однород­ность структур реальности и познания, феноменология сосредо-

240 Смирнова Н.М. Классическая социальная методология: опыт феноме­нолог. критики // Электронная конференция “Социальная философия и методо­логия обществознания”. Екатеринбург, Октябрь 2001 г. Близкие представления об образах времени и содержании коллективной памяти разрабатываются ког­нитивной социологией. См.: Zerubavel Е.Time Maps: Collective Memory and the Social Shape of the Past. Chicago, 2003; Idem. The Social Making of the Past: Toward a Socio-Semiotics of Memory // Matters of Culture: Cultural Sociology in Practice. Cambridge, 2004. О взаимодействии феноменологии и когнитивных наук см.: Gallacher S. Mutual Enlightentment: Recent Phenomenology in Cognitive Science // Journal of Consciousness Studies. 1997. Vol. 4, № 3. P. 195-214.

241 ИонинЛ.Г. Социология культуры. М., 1995. С. 72-73.

242 о философском подходе к феноменологическому анализу макроисто- рических схем см.: Федюкин В.П. Горизонты философско-исторической рефлек­сии. Барнаул, 1999.

точивается на конкретике процесса смыслообразования. Эко подчеркивал поэтому, что сближение структурализма и феномено­логии опасно и свидетельствует о теоретической безграмотности, особенно если речь идет о создании структуралистской онтоло­гии культуры^. Поэтому надо отметить, что феноменологиче­ский анализ описывает поле возможностей процесса смыслооб­разования в данной культурной среде. В терминах Э. Пачи, это деятельность субъекта по “наделению событий смыслом”, в то время как структуралисты, такие как К. Леви-Строс, сосредото­чиваются на том, как “субъект открывает значащие структуры, которые ему предшествуют и по крайней мере обеспечивают структурную однородность субъекта открываемым им структу­рам”^.

Изначально, со времен Э. Гуссерля, феноменологические ме­тоды были направлены на интерпретацию представлений о евро­пейской цивилизаций⁴⁵. Критика этой аподиктической трактовки цивилизации Ф. Фаноном, Э. Саидом и Р. Янгом привела к тому, что в современной постколониальной историографии все более активно отвергается гуссерлевский идеал “европейского челове­чества” как проявление “белой мифологии’^. В связи с этим важно отметить, что в феноменологическом смысле аподиктич- ность образа не равна его адекватности. Аподиктичность, непро- блематизируемость как свойство маркировки ментальных карт скорее мешает расширению и совершенствованию представле­ний о прошлом. Аподиктическое знание в философском смысле, как его понимал Аристотель (несомненное, самоочевидное и ло­гичное), противостоит аподиктическому знанию в историческом смысле, как его понимали Геродот и Полибий (полному, кон­кретному и достоверному), т.е. исторически адекватному^^[289]. Можно сказать, что противоречие этих двух дисциплинарных пониманий аподиктичности (противостоящего адекватности и соответству­ющего ей) опосредует все существование и развитие историче­ского исследования.

Поэтому изучая аподиктические (в аристотелевском смысле) образы, структурирующие историческое знание, нельзя забы-

нить, что собственно научный характер эти образы, полученные и феноменологической установке сознания, приобретают лишь постольку, поскольку они лишаются своей аподиктичности и, проблематизируясь, трансформируются, усложняются, дробятся, порождают конкурентоспособные теоретические модели, а по ме­ре их приложения к конкретному материалу - и эмпирические обобщения, позволяют решать проблему расширения количества и углубления интерпретаций фактуальных данных. Анализ движе­ния от аподиктичности к проблематичности и от нее к адекватно­сти исторических образов составляет основу феноменологического исследования динамики цивилизационных представлений.